Глава 39. Мать сыра земля
Он всякий раз пришивает ее тело к душе. Вдоль позвоночника вонзает иглу из змеиного ребра. Стежок за стежком. Стежок за стежком. Стежок...
Как-то молвил Сеймунд Мудрый, дескать, миг исполнения желания случается всякий день, да только одну единую секунду, а посему людям едва ли удается застать его. Иные же утверждают, мол миг исполнения желаний бывает лишь по субботам. Кому уж тут верить, каждый выбирает по себе. Но фейри, в отличие от людей, сей миг никогда не упускают.
↟ ↟ ↟
Забрезжила серая полоска рассвета над вершинами венца сосен. Разнесся по Пустошам Орлиного Озера тихий колокольный звон. Захлопали в Сент-Кони оконные ставни. Заблеяли в овчарне овцы. Пробудился мир ото сна после ночи темной, ночи беззвездной, ночи длинной.
Затряслась и вздыбилась земля под старой мельничной яблоней. Пробудилась ото сна смертного и та у чьих ног тьма крадется верным псом. Та, кто слышит голоса ушедших и рисует руны собственной кровью. Она восстала, как восстает природа, стоит лишь отступить снегу. Ведь там под корочкой льда дремлет живая теплая земля, готовая дать новую жизнь. Ибо так уж положено Родом, что после лютой Зимы, уносящей с собой все отжившее, неизменно наступает новая Весна. Смерть уходит. Жизнь возвращается.
Пробудилась она, а вместе с ней пробудилась и боль. Рождаться – больно. Умирать – больно. Первый крик, первый шаг, первое падание, первые и последние ошибки – боль. Мы ничто без страданий. За все нужно платить и плата тут одна.
Люди чают, будто умирать погано. Нет, голубки, умирать знамо дело гадостно, но возвращаться обратно к жизни и того гадостней! В отличие от смерти, жизнь не отличается милосердием.
Лежа под гнилыми листьями, сырым мхом и землей Юшка чаяла себя точь в материнской утробе. Ее баюкает поступь зверей, защищают корни деревьев и поют колыбельные подземные ручьи. Лесная земля всепринимающая. Ей нет дела до ее проступков и страхов. Сырые объятья даруют покой. Но, увы, для баггейна даже смертный покой не вечен.
Точно хрущ, когда вовсю начинают распускаться зеленные листочки, она выкапывается из матери сырой земли на немилостивый свет. Кажется грузным ее тело, хрупкими невидимые крылья, дрожат тонкие «лапки», и даже скупые лучи утреннего солнца обжигают отвыкшие от белого света зеницы. Мир слишком ярок, слишком громок и непонятен. Не в пустую новорожденные орут. Как тут не заорать?
Юшка чувствует себя, верно с тяжелого похмелья. Фейри с трудом поднимается на ноги, опираясь плечом о шершавый ствол дерева. Ее ведет из стороны в сторону, реальность пробивается к сознанию, словно через толстое стекло. Кровь на некогда белой рубахе смешалась с грязью. Зажившая дыра в груди саднит. Та пару дней будет напоминать о себе и путешествие на ту сторону. В воздухе висит морось, а в лицо дышит холод. М-да, все-таки не май месяц, а ноябрь во всем, мать его, негостеприимном великолепии!
Юшка трясет головой озираясь. Сквозь застывшую перед глазами пелену баггейн видит стаявшие восковые свечи, коими была выложена дорожка от яблони до мельницы. И как эти межеумки не спалили все вокруг для оборотня осталось загадкой. Редкие звуки выстрелов прерывают утреннюю какофонию леса. Фейри болезненно морщится, зажимает руками чуткие козьи уши и шатаясь бредет в сторону раздающихся выстрелов, в корыстной надежде, авось ее случайно там пристрелят.
Покуда баггейн спала мертвым сном мельничный двор превратился в самопальный полигон. От нечего делать да ожидания едкого Пыля с Людвигом решили занять неспокойные руки стрельбой по мишеням. МакНулли никогда раньше не доводилось управляться с ружьем, и девушка взялась его обучить. Навалившись на широкую спину парня сзади, травница чутко водит по чужим пальцам, показывая, как правильно нажимать на спусковой крючок. Людвиг, к собственному удивлению, попадает три из пяти раз. Глаз у него всегда был острый, а руки почти перестали дрожать, пусть и отдача у ружья была порядочной. На груди уже назрело пара синяков, но Пыля утешает друга, что то дело привычки. Сама девушка попадает пять из пяти. Двое, кому меньше всего шло держать в руках оружие. И вот оно как.
Очередной удачный выстрел разносит пирог на ошметки.
– Хочу ли я вообще знать, что здесь происходит? – состояние Юшки не позволяет ей кричать, а потому она лишь глухо выплевывает слова. – Похоже на землетрясение на полосе военных действ.
Стрелки разом оборачиваются.
– Боже...
– Ну почти.
– Юшка!
– Стоять, черти!
Друзья встали, как вкопанные в нескольких шагах от баггейна. Запыхавшиеся, с синевой под глазами и полоумными улыбками людей, которые пережили самое страшное. Они не моргая пялились на фейри и то было нежное внимание – оно было опасным. Сердце у Юшки невпопад заскакало в груди. Она испытала незнакомое чувство радости за чужую радость, сродни той, когда даришь желанные подарки близким. И оно ей не понравилось.
– Ты жива!
– Не вашими молитвами, – в голосе оборотня звучали те напряженные ноты, которые Пыля давно наловчилась различать: тонкие отголоски тревожности за издевкой. – Че вы тут, лободырые, учудили?
Топчась по мельничному двору Сивуня невозмутимо вбирал в себя останки расстрелянных пирогов. Юшка пнула один из кусков. С капустой, значит.
– А мы тут пирогами баловались!
– Скорее их экзекуцией.
– Корочка вышла толстовата...
– Я передумала.
– А?
– Я не хочу ничего знать.
Баггейн растолкала приятелей и плюхнулась на завалинку вытянув бледные с зеленью вен ноги. Вдохнула полной грудью, ощутив, как воздух разрывает забывшие, как дышать легкие. Раскашлялась. Пыля зайцем метнулась в дом, видимо, за водой.
Прокашлявшись, Юшка исподлобья глянула на мявшегося парня. Тот будто не знал куда себя деть. И что самое чудное – молчал.
– Ну, конопатый благерд, где расспросы?
Людвиг робко улыбнулся, пожав плечами:
– Я просто рад, что ты жива.
– Ого...
К оборотню осторожно подсела травница, протянула кружку, в которой плавали сухие травы.
– Юша, а случилось-то чаво? Кто тебя так отделал?
Собственная дурная кличка звучала из чужих уст, как нечто чужое, мертвое. Юшка поболтала настоем в кружке, принюхалась. Надо же, ничего белобрысая гала не напутала! И на старуху бывает проруха. Фейри выпивает все залпом.
– Какая-то дохлая кют меня грохнула! – зло шикнула она, утеревшись. – Помните я говорила, творящейся беспредел меня не касается? Теперь, мохрех, это личное!
_______________________________
Хрущ – майский жук.