Вихорево гнездо

Я не роза, не калина. Не завяну никогда.

Кап, кап, кап – вытекала жизнь капля за каплей. Кап, кап, кап – отсчитывали последние удары некогда буйного сердца. Раненый зверь полз к себе в нору. Зачем? Какая разница, где отдать концы? Где сгнить и обратиться прахом? Но нитка дергалась, звучал манок, и она упрямо тащилась в сторону леса. Ей бы смочь...

Юшка смутно помнила дорогу: ноги подкашивались, в глазах двоилось, а каждый сиплый вдох приходилось с боем выдирать из цепких рук Мораны.

В ушах зашумело, нет, то был плеск воды. Баггейн вышла к Козлиной реке. Мост. Нужно пересечь чертов мост. Последний рубеж людского мира, где ей никогда не были рады.

Сиплые хрипы собственного дыхания разбились о звук шагов. Сторонних шагов. Да вы, мохрех, шутите! Юшка не мнила в каком мире она сейчас пребывала. Она себя-то едва помнила от боли и вытекающей вместе с жизнью крови. Ежели фейри в прямом, то дела плохи. Ха, можно подумать, раньше они были хороши!

– И на сей ноте деревенская шваль начинает орать и тыкать в меня вилами, – сквозь зубы устало прохрипела оборотень.

Нет, удара вилами не последовало, заместо него кто-то ухватил ее за плечи. Морана-таки сцапала Юшку в свои объятья.

Чудно́, отстранено подумалось баггейну, Матушка Смерть как-то изменилась с последней их встречи. Ее руки обжигали не холодом – теплом, а мертвый взгляд приобрел окраску жизни. Словно сам лес своей зеленью испуганно глянул девушке в лицо. Смерть что-то шептала ей на ухо, но вместо слов лились глухие звуки, а под собственными ребрами затихали стуки. И пусть речь не разобрать, но у Мораны точно был тягучий выговор конопатого благерда – и вот это уже ни в какие ворота.

Собрав последние силы в кулак, Юшка зажмурилась до цветных мушек, а после резко распахнула глаза.

– Еб меня через колено... – выдохнула она. – Среди всего сраного Схена – помирай где хочешь – ты здесь. Признаться, малой, я поражена, очарована и охренела с нашей встречи.

Мертвецки бледный Людвиг не ответил, таращась на фейри, верно узрел разгребающего собственную могилу покойника. Ах, ну да... По сути, не далеко от истины. Трудно сказать, кто из них двоих выглядел хуже: баггейн с дырой в груди или парень заставшей ее в столь неприглядном виде. Неловко получилось. А ежели подумать, все их негаданные встречи состояли сплошь из неловкостей: одна другой краше. И гаже.

Мир качнулся, и Юшка осознала себя в крепких полу-объятьях парня, точь-в-точь по уши влюбленная девица, повисшая на шее своего суженого-ряженного, коего дождалась после долгой войны. М-да, гаже и гаже.

– Не умирай, – одними губами прошептали МакНулли, куда-то в рогатую макушку.

Фейри захотелось зло рассмеяться. Человек без тени страшился смерти. Ее смерти! Гамон. О, глупый мальчишка, разве тебе не ведомо, что есть вещи пострашнее смерти? Они называются – жизнью. Прожив эту жизнь, ты смеешь бояться чего-то кроме нее? Как?

Но вместо этого баггейн просипела:

– Ты совсем ку-ку? О-отнеси к мельнице...

Мир угас. Боль утихла. Забвение накрыло Юшку черным крылом, унося за собой. Дальше, малой, ты уж как-нибудь справляйся сам.

↟ ↟ ↟

Пыля корпела над заказами с самого утра. Работа не кипела, дела не спорились, доводилось переделывать все по несколько раз, и к вечеру спина у девушки уж ныла, как у столетней бабки. Густо намазав сметаной лицо, чтоб и без того идеальная кожа была бархатистой, а веснушки побелели, травница взбила пуховую подушку – под которой покоился пучок травы, что собирала она в ночь на Литу: злую беду отгонять – и с блаженным вздохом натянула на себя одеяло.

Сном Пыля забылась скорым да снилось ей чье-то бледное чело, а горло сушил неведомый страх.

Ближе к полуночи привычный мельничный гомон нарушил сторонний стук. Сорокам-белобокам что ль не спится и те, айда, дранку ковырять? Иль то Куня отправилась на охоту, задев чердачную рухлядь пушистым хвостом? Нет, стук звучал снизу. Брауни решили на кухне бесчинства устроить?

До того уж травница умаялась за день, что натянула повыше на голову одеяло, про себя решив, что ни за что на свете не вылезет из теплой постели даже во имя всех брауни со всего Схена!

Но стук упрямо повторился. Дверь, сообразила девушка. Стучали в дверь. Кто-то явился к ночи на порог старой водяной мельницы.

С боем выпутавшись из перины и зябко ежась от каждого шага босых ног по холодному дереву пола, Пыля в сердцах хотела выбраниться на неурочного гостя, но в отличие от Юшки, ей плохо шли на ум поносные словечки, особливо спросонья.

У двери травница застыла, украдкой глянув на прислоненную в углу дубинку. Та смахивала на большую клюшку, украшенную разноцветными лентами и трилистником. Ее хранили перед дверью, чтоб отгонять татей и неудачу. Временами от воров ее использовали самым прямым назначением.

Пыля крепко сжала отполированную ручку дубинки и распахнула дверь.

Теперь бранные слова враз сыскались.

– Масакра...

– Она... я... – Людвиг сглотнул застрявший в горле комок, баюкая на руках бездыханное тело. – Я это... за стаей касн наблюдал. Там скот и... Одна мне даже к голени присосалась. Еле отодрал. Веришь иль нет, а рот у них и впрямь, как у пиявок! Ха... А затем мне на мосту померещилась Белая женщина. Я туда, а там... Юшка... И, и, и...

Травница толком не вслушивалась в сбитые объяснения парня, пробегая по телу баггейна лихорадочным взглядом, пока не вымолвила:

– Отнесем ее к яблоне. К утру Юша должна воротиться.

– Ч-что?

– Идем. Ну же, – Пыля мягко подтолкнула МакНулли. – Я после тебе объясню. Постараюсь по крайней мере.

Положили ее под яблоней. Без молений да без ладана. Омыли дождевой водой. Припорошили сырой землей. Становилась она частью леса, лишаясь части себя.

В ночном промозглом воздухе висел сладковатый запах яблок и сладковатый запах крови. Людвиг больше никогда не сможет есть яблоки.

↟ ↟ ↟

Парень грузно опустился на скамью. Провел руками по осунувшемуся лицу, те до сих были в земле. Ему было плевать. Пыля, как ни в чем не бывало, суетилась у печи, мурлыча себе под нос.

– Что-то не так?

О боги! Да что вообще было так?!

– Мы... Мы можем что-нибудь сделать?

Бессилие душило. Там на мельничном дворе, под старой кривой яблоней лежала хладная Юшка. Не щурила она нынче козьи глаза, не хмурила брови, не сквернословила да не раздавала зазря тумаков. Вышел весь ее норов вместе с духом. И думать о том было плотски больно.

– Да! Можем испечь пирог! – На стол перед Людвигом с глухим стуком опустилась кадушка с тестом. – Поможешь замесить? Ой, токо руки сперва помой! И умыться тебе лишним не будет. А то ты весь, знаешь, в земле да крови... А за Юшу не волнуйся! Она вернется. Она всегда возвращается, – беззаботно утешила Пыля, покуда МакНулли покорно умывался в тазу, а следом погрустнев едва слышно добавила: – Это мы для нее уходим навсегда.

У Людвига были вопросы. У Людвига впервые не было сил их задавать.

– Знаешь, когда такое на моей памяти впервой приключилось, я аж сознания лишилась! – рассмеялась травница. – Юша после долго ругалась, мол, померла она, а откачивать пришлось меня.

Многим фейри было под силу избавить от смерти и старости. Присоединяясь к людским празднованиям колеса года в человечьем иль животной личине, они приводили с собой коров и свиней, коих сызнова оживляли после того, как те становились главным блюдом на праздничном застолье. У скрытого народца свой уговор с жизнь и смертью. У скрытого народца всегда припрятан туз в рукаве и камень за пазухой.

Пирог румянился в печи. Пыля предложила другу маковую настойку для крепкого сна, но тот отказался. Сама девушка тоже не спешила отходить ко сну. Рисовала пальчиком в рассыпанной муке неведомые знаки, продолжая тихо напевать.

– Что ты делаешь?

Людвиг поставил на подоконник миску с морской солью и зажженной свечей, затем смущенно обернулся к травнице:

– А, ну, это традиция на Бакки. Когда рыбаки пропадают в море, родные ставят свечку у окна, чтобы душа могла найти дорогу домой. Соль в миске – символ пролитых слез, тех кто ждет пропавших. Не думаю, что Юшке такое нужно, но...

– Замечательная традиция! – Пыля подскочила на месте, стряхнув с рук муку – Пойду, поставлю свечку и у себя в комнате! Вернее будет.

Старая водяная мельница-колесуха зажглась огнями. На старой водяной мельнице-колесухе не спали и ждали ту, кто должен вернуться домой. Как тысячу раз до и тысячу раз после.

↟ ↟ ↟

Девушка стояла на середине Калинового моста перекинутым, через Смородиновую реку, разделяющую Явь и Навь. Сойдешь с одной стороны – окажешься во владениях Мораны. Сойдешь с другой – воротишься под родное солнце. Юшка не спешила принимать решение, пусть и давалось оно, ой, далеко не всякому. Она смотрела на мирно текущую обсидиановую воду, где, искрясь отражались перерезанные нити жизней, слышала размеренное дыхание Трехглавого Змея, стерегущего мост и ждала. Ждала.

Со стального неба крупными хлопьями опускался, то ли снег, то ли пепел. Кто его разберет! Он всегда пролетает сквозь девушку, не балуя изодранную простыню души, даже слабым намеком на прикосновения. Местный воздух неизменно пропитан глубоким бальзамическим запахом, едким ладаном и дымом погребальных костров с горечью полыни, что жгут, провожая умерших. Последний путь. Последний шаг. Приди же, шептали напитанные соком аронии губы Мораны – богини Зимы и Смерти. Ее голос – звон колокольчиков на моровой телеге. Последняя песня умирающей в морской пене сирены. Ее объятья даруют забвение и неизвестность. Приди же.

Не твоя над ней власть. Его голос – бархат на обивке гроба. Патока, в которой без сожаления тонут мухи. У Него нет имени. Но стоит упасть Его тени, и сами боги лишаются власти.

Искры закололи подушечки пальцев. Во рту сделалось солоно. Юшка сглотнула вязкую слюну нежданно поминая про умение глотать. И дышать. И чувствовать. И жить. Вновь и вновь возрождаясь из пепла.

– Как меня задрало, – тоскливо вздохнула баггейн.

Ее душу, будто клещами выдергивали с места. Клещами, что всякий раз оставляли незатягивающиеся дыры. Им и поныне нет числа.

Трехглавый Змей поднял своим морды. Уставившись на пустой Калиновый мост, он недовольно выпустил витиеватые струйки дыма. Устроили проходной двор на зло Моране!

Но как бы ни гневалась богиня Смерти, точи не точи серп, а не над всякой нитью жизни имела она власть. Часть нитей, замотанных в тугой – поди попробуй разруби – спутанный клубок вихоревого гнезда, надежно хранились за пазухой у Того, кто имел давний уговор с богами, миром и судьбой. Нет правил без исключений. Не быть порядку без горсти хаоса. Хаоса, который есть начало и конец всему. Он и есть первозданный хаос.

________________________________

Гамoн – ругательство.

Лита – языческий праздник летнего солнцестояния.

Белая женщина – вид призрака в облике девушки в белой одежде.

Арония – черноплодная рябина.