Вихорево гнездо

– У тебя ничего не осталось.

– Ничего, – согласно кивнула она. – И что с того?

– Мне подходит.

– Беснуется, сярyн!

Налитые кровью глаза мужчины безостановочно вращались. Выпученные, как у раздавленной жабы. Безумные с расширенными зрачками и набухшими прожилками. Казалось, они вот-вот лопнут, точно переспелые сливы. Мужчина не говорил внятных слов, раскачивался на сундуке из стороны в сторону и по-звериному мычал. Из открытого рта пузырилась пена, как у бешеной собаки. Он и вел себе подобно бешеному псу: кидался на людей, щелкал зубами. Крепкие веревки надежно сковывали пленнику кисти и ноги, удавка, висевшая на шее, была привязана к балке – сидячий висельник. Но мужчина все равно не оставлял попыток вырваться, рискуя задохнуться.

Она кинула скучающий взгляд на пленника и вновь склонилась над ногой Рамси, проверяя повязку. Рана почти не кровоточила. Довольно хмыкнув она убрала лекарскую утварь в суму. Сойдет. Так они, пожалуй, смогут отправиться в обратную дорогу. Осталось разобраться только с этим.

– Как поживает наш горемыка?

В сени вошел Комнол. Галлоглас казался измотанным. Синева под глазами, густая щетина, глубокий залом морщин на лбу. Лайнухи в бурых разводах крови и дорожной пыли. В мозолистых руках зажат кабассет, в коем виднелась вмятина. Однако хриплый голос все также сквозил нерушимым спокойствием. На своих кернов Комнол взирал с внимательным прищуром.

– Выглядит, как хромоногий болтающийся бараний хрен, но жить, увы и ах, будет. Или ты не о Рамси справляешься?

– Смакчы струк!

– Палку тебе в жопу, чтобы килт не спал!

– Оба цыц!

Керны умолкли, вняв приказу своего галлогласа. Ливингстон зачесал пятерней слипшиеся от пота и грязи волосы, укоризненно покачав головой:

– Как дети малые.

Комнол склонился над связанным пленником. Тот дернулся на сундуке и смачно харкнул в мужчину, завывая при этом вепрем.

– Ясно, – невозмутимо изрек галлогласа, утираясь. – Помощи нам ждать неоткуда.

– Не сыскал ведунов? – осведомился Рамси.

– Нет.

– Хреново.

– Нужно решать. И скорее.

Нынешний поход вышел «удачным» – они выжили. А больше добавить и нечего. Из пяти спарров побитым, но не разбитым остался лишь их. Рамси прострелили ногу. Комнола от души огрели крестовиной меча по голове. Кабассет подсобил, но мужчина больше суток ходил точно пьяный, на лошади он держаться не мог. И судя по тому с какой болью ей давался каждый вдох – не обошлось без треснутых ребер. Что сказать – они представляли собой жалкое зрелище недобитых подранков. И все же им свезло. Враг был мертв, они живы, их ждала награда. Другие не могли похвастаться и этим.

Несколько кернов из разбитых спарров прибились к ним на пути назад. Рамси качал головой и жалел «несчастных благердов». Для керна не сыскать большего горя и позора, нежели лишиться своего галлогласа. Вступить в новый спарр – задача непосильная. Кернов почивших галлогласов суеверно считали чуть ли не проклятыми. Редким счастливцам удавалось сызнова надеть шафрановые лайнухи и очутиться на поле брани.

Долго им путь обратный было держать – через горы с шапками снежными; через потоки рек быстрые с мостами шаткими; через леса сумрачные и пустоши с ветрами ярыми. Нелегок был тот путь для израненных воинов. Ко всему прочему хворь настигла самых ослабевших.

Третьего дня дороги вышли они к хутору, что у самой окраине леса дремучего стоял. Решили попроситься на ночлег. На хуторе том, от силы, дворов пять считать – обсчитаться. Постучались в один дом – не ответил им никто, постучались в другой – тоже тишина. Куда весь люд честной запропастился? Лишь в предпоследнем доме скрипнула петлями дверь и воровато высунула к гостям незваным свой длинный нос, сморщенная, как позабытое на солнце яблоко, старуха.

– Приветствую тебя, госпожа! Пусти на постой, сил набраться да раны зализать.

Бабка прищурила подслеповатые глаза:

– Чужеземцы?

– Галлогласы.

– Одна холера, – махнула рукой старуха, но дверь распахнула. – Проходите, чего ж на пороге топтаться. Токо чай беспокойно вам здесь будет.

– Чаво это?

– На грех пришли вы...

– На какой грех?

Но бабка лишь сызнова махнула скрюченной рукой и пошаркала греметь горшками в печи. Гости, небось, жрать хотят. Переглянувшись и пожав плечами галлогласы зашли в избу. Слишком уж утомила их дорога, чтоб чему-либо дивиться или припираться.

В ту же ночь один из кернов совсем занемог. Метался в холодном поту, бормотал невнятное, силился, куда-то бежать, а после распахнул глаза осоловелые и чуть собрата своего по оружию в беспамятстве не придушил. Вовремя спохватились да связали буйного хворого.

Сперва порешили, что того одолела лихорадка, коя туманит рассудок. Напоили отварами из трав целебных, но дни сменялись днями, а хворому легче не делалось. Все также выл он зверем да силился вырваться из пут. Не мучил его жар, напротив, был холоден и бледен керн точно-в-точь покойник. Начали подозревать галлогласы недоброе. Не уж то гнев богов или проделки злых фейри? Вспомнила тут она их первую ночь и мрачно обратилась к старухе:

– Про какой ты там грех заливала, гала? Отвечай, не темни!

Проскрежетала бабка с печи:

– Не хворь вашего мальца губит, а то дух неупокоенный его мает. В соседней избе намедни мужик помер да смертью не своей. Страшной смертью он помер. Зарубили душегубы топором, а останки зверям лесным на съеденье бросили. Растащили звери его косточки по норам да оврагам – не собрать, не схоронить. Вот дух и мается. Рыщет каждую ночь он по чужим домам, алчет тела живого, чтоб им завладеть и не своими руками свершить месть лютую. А кто телом с духом слаб, тот власти сил нечистых поддается. Вон, как ваш негожий!

– И как быть?

– Как быть не знаю, – проворочала бабка, ворочаясь на печи. – Знала бы, чай не побросали бы другие хуторчани свои дома и в село не перебрались, чтоб от сей напасти укрыться. Ведуна иль чернокнижника искать треба для эдакой беды. Да откуда ему родимому у нас взяться? Тьфу!

– А ты чего, бабка, осталась?

– Некуда и не к кому мне идти. Тута дом мой.

Минуло еще пару дней, а не желал дух беснующийся покидать тело чужое. Ничего его не брало: ни дым полыни горький, ни заговоры народные. Она устала ждать. Больше всего на всем свете белом ей хотелось завалиться на тюфяк и забыться сном без сновидений. После походов она всегда спала сутки на пролет, как убитая, покуда Рамси не выливал на нее ушат колодезной воды или Комнол не стаскивал из-под одеяла за ногу.

Поднявшись с колен и небрежно отряхнув лайнухи, она подошла к одержимому и едва различимым движением по самую рукоять всадила тому кинжал в грудь. Керн в последний раз дернулся и обмяк.

Она обернулась на застывших мужчин, вскинув бровь:

– Что?

Рамси присвистнул. Комнол нахмурился.

– Ты скора на расправу.

– И?

– Мы – воины, а не палачи. Не забывай о милосердии.

– Да захлебнется кровью тот, кто усомнится в моем милосердии! – хохотнула она, с влажным звуком выдергивая кинжал. – И то была милосердная смерть. Ты знаешь. Нам нечем было ему помочь. Если можешь помочь – помогай. Не можешь – свали на хрен.

Она всегда была убийцей. Быть может она смогла бы подобрать нужные слова, чтоб вразумить буйных и утешить скорбных, но в ее руке всегда был нож, а тварь внутри неизменно выбирала единый верный путь: бей или беги. Она не могла быть понимающей и сострадающей, когда ставки были настолько высоки. Она посылала мораль куда подальше. Бей, бей, бей... Не смогла ударить? Беги, беги, беги... Не смей оглядываться. И пусть за дорожкой твоих подошв тянется бурая ниточка крови.

– И что теперь? – брезгливо посматривая на труп спросил Рамси.

– А я пердоле?

– Масакра! Ты, когда начнешь сперва кумекать, а потом резать глотки?! Нынче у нас на руках два духа жадных до крови!

– Слушай сюда, злыдзень писюкастый, – она грозно ткнула окровавленным кинжалом мужчине в нос. – Парень гавкнулся, заделавшись вместилищем бесплодного чужеяда, а почивший сярун не собирается жить в своем послесмертии долго-счастливо и отпустить нас всех с миром. Мы потеряли в этой глуши уйму времени. Поэтому немедля поднимай, мохрех, свою жирную задницу, мы срочно хромаем отсюда ко всем чертям, нам дней пять пердолить эту сраную дорогу!

Они долго и грязно спорили, покуда Комнол, не вытряхнул из своего кошелька несколько серебряных монет и те со звоном не упали на стол.

– Отставить споры, – властно велел галлоглас. – Благодаря стараниям нашей неумолимой девы щита выбор у нас остался всего один, – мужчина вздохнул. – Поступим так: керна схороним вместе с монетами под камнем на перекрестке, ибо говорят, что с кем закопано в землю серебро, тот непременно станет призраком, чтоб забавляться с ним. Одну беду мы от себя отведем. Хутор... Хутор сожжем, а пепелище засыплем солью.

– А бабка?

– С ней я договорюсь.

Комнол прошел к двери, но на пороге замер и бросил напоследок:

– Этот на вас.

Рамси простонал, она понятливо хмыкнула.

– Чтоб вас всех! – мужчина с усилием попытался встать, не опираясь на больную ногу. – Дай руку, ёра!

– Ну хоть не сердце.

– Да пошла ты! За лопатой... Опять из-за тебя дерьмо разгребать. До сих пор в толк не возьму, на какую беду ты с нами приключилась? За что ты нам?

Она скалится волком:

– За все ваши грехи. За все ваши грехи.

На лес опускались нежно-голубые сумерки, но всполохи жадного пламени не давали им подступить, окрашивая ряды корабельных сосен в алый цвет. Гнетущая тишина висела ватой, нарушаемая треском горящей древесины. Чудилось, будто сам мир застыл, наблюдая за их страшным делом.

Она сидела на груде мешков с солью и небрежно отбивала пяткой незатейливый мотивчик. Жаркое пламя обжигало щеки, заставляло щурить слезившиеся глаза. Тень бестолково металась вокруг горящей избы, не зная, что делать. Заламывала руки, бросалась на колени. В пламени огня им слышались крики.

– Надо же! А духа-то тоже можно выкурить, коль поджечь его дом! – невесело усмехнулся Рамси. – Ток, на кой он ему сдался!

Она с хрустом потянулась:

– Любопытно, о чем он думает?

– А о чем, по-твоему, думают покойники? – не отрывая взгляда от пожарища справился Комнол. – Живые думают о будущем, мертвые о прошлом. И никому не приходит в голову подумать о настоящем.

До самой глубокой ночи небо коптил столб дыма.

________________________________

Кабассет – металлический шлем с круглой высокой тульёй и небольшими полями.

Ёра – озорная, бойкая на язык женщина.