Вихорево гнездо

Насилию к себе она научилась прежде, чем насилию к другим.

Намотать сопли на кулак. Было легче сказать, чем сделать! Юшка утерла нос рукавом рубахи. Волосы неприятно липли ко вспотевшему лбу, грязными паклями щекотали плечи. Давно стоило помыть голову, да и отогреть старые ноющие косточки в бане не мешал бы, промелькнула мысль, но фейри почти тотчас о ней позабыла. За последние месяцы баггейн совсем спа́ла. Ходила бледная, одни глаза горят. Не ровен час, и дух покинет сию бренную оболочку. Да куда там! Хрен тебе, рогатая! Майся, майся, сучья дочь. Не сыскать тебе покоя. Навеки веков.

Тисовая ветвь медленно тлела. Время клонилось к закату. Ржавыми петлями ворот скрипел снегирь в терпкой тиши. Вспорхнула из кустов копалуха. Припозднилась, кумушка. Эхо лесов звучало в хриплом стоне ветра. Дрожал дождь в серебре паутины. Сумерки накрывали Пустоши. Догорела заря черной золой. Дотлела ветвь. И вновь ничего.

Юшка чертыхнулась, кинула обугленную ветку и зло растоптала. Сегодня все катилось в кют с горки! Огонь в фонаре вздрогнул, но не потух. Глумился, га-ала.

– Ты маленький гадский пасьледак... – Оборотень была в двух шагах от того, чтобы начать душить фонарный столб голыми руками. Тонкие пальцы ее бешено сжимались и разжилась, хрустели суставы. Как вдруг взор фейри упал на верхушку столба, и яростный потом грязных ругательств затух в груди. – Нёукен...

На фонарный столб сел скворец. А в клюве у того скворца блеснул человечий глаз.

Обрушился холодный ветер, зашумел, засвистел поверху и разом стих, будто не было его, а наземь тополиным пухом опустился густой плотный туман, заслонив собой свет белый. Пришел туман да не спросил. Пришел да привел недоброе. Пришел да позвал за собой.

Скворец вспорхнул и улетел, сгинув в молочном мареве.

Спеши, спеши, спеши... Приди, приди, приди... Узри, узри, узри... Прими, прими, прими...

Юшка клыкасто оскалилась:

– Надеешься отпугнуть подобное подобным?

Спеши, спеши, спеши...

– Угу, несусь, обгоняя стаю диких уток! Уебень.

Баггейн ступала в полутьме, почти на ощупь. Ведомая чутьем и сторонним шепотом. Туман лихо кружил метелицей. Не обжигал морозом кожу, но селил в сердце холод. Девушка упрямо шла за тем, что отбирало жизни. И не ведала придется ли расплачиваться собственной. Ей было все равно. Юшку давно вело отчаянье бойца, что понял и принял близость гибели – но гибель так и не наступала. Не смела наступить. В глубине души, там, где в полной темноте клубились подавленные желания, оборотень о том крушилась. Ежели долго держать в руках смерть, то начинаешь забывать каково это – жить. Она давно забыла за что сражалась и ради чего побеждала. А помнила ли она когда-нибудь? Или ей всегда было плевать? Надо же, какое-то позорное крушение собственных убеждений.

– После я наверняка об этом пожалею, – хмыкнула Юшка, с каждым беззвучным шагом погружаясь в туман, как в омут. – Но это будет после. Поэтому насрать.

Приди, приди, приди...

– Да иду я! Иду! Зануда.

Узри, узри, узри...

– Как? Ни хера же не видно!

Прими, прими, прими...

– Угу, сто гамм на грудь.

Умри!!!

– Едрить меня нежно!

Баггейн не успела толком ничего сообразить, как спустя мгновение она лежала, сбитая с ног на влажной земле, хрипя и задыхаясь. Холодные цепкие пальцы впились в горло стальным капканом – не продохнуть. Юшка едва могла различить что-то сквозь алую пелену в глазах.

Руки тряслись от напряжения и сорвать с пояса серп вышло скорее вопреки, нежели благодаря – щелкнув, раскрылось лезвие. И принялась тем серпом оборотень остервенело колоть невидимого врага. Колола, колола, все пальцы на руках поотбивала, но не лилась горячая кровь, не обагряла сыру землю. Да и откуда живой крови взяться в мертвом теле? Однако хватка чуть спала, Юшка могла со свистом вдохнуть желанный воздух, узрев пред собой бледное лицо с туннелями черных глаз и тугими змеями-косами.

Баггейн лягнула черноглазую девицу пяткой в грудь и покуда та упала, кинулась на нее сверху, вонзив серп поочередно в обе руки и колени. Юшка знала, как перебить нужные сухожилия – быстро, четко, точно. Она проделывала то не единожды. Но девица не чувствовала боли, не ведала страха, не молила о пощаде.

Изломанной марионеткой черноглазая нелепо изогнулась всем телом и не проронив ни всхлипа, ни слова вновь крепко-накрепко вцепилась в фейри. Обе они принялись кататься по земле, угощая друг друга тумаками. Юшка колотила противницу по башке с чувством, придыханием и ярым упорством. И пусть в том не было никакого смысла – хотя где в этом чертовом мире он вообще имелся? Девица не отставала, силясь сызнова придушить баггейна. Бессмысленная возня начинала порядком надоедать.

– Отвяжись ты от меня, нечистая сила!

Берегиня сплюнула и горячо зашептала наговор, но не успела его закончить, как поняла – дело дрянь. Она проиграет.

Всегда погано осознать, что тебя ждал заведомый проигрыш. Еще поганей осознать сию истину, когда тебя хватают под грудки и швыряют точно тряпичную куклу со всей, не пойми откуда взявшейся силы, через туманное марево.

Но особо поганым оказалось приземление.

Грудь пронзила острая боль. Юшка хлюпнула кровавой пеной и уставилась на торчащий из пробитой груди кол. Дранный частокол!

Неживые пальцы обвили шею. Могильным дыханием обдало лицо. Точно сама Морана-смерть склонилась над баггейном.

– Да что тебе, проклятой, надобно?!

Трескучим морозом прошептали у самого виска:

– Ты из чертового рода?

– Чего?! – ошарашенно воскликнула фейри, передернувшись от боли. – Ты, гульня, белены объелась? Какой в кют чертов род?!

Девица отшатнулась, качнув косами. На один краткий миг в ее глазах мелькнул огонек осознания, но тот тут же потух, а сама незнакомка растворилась с туманом, оставив оборотня в одиночку истекать кровью.

Влажно кашлянув фейри выругнулась. Дела совсем паршивы. Видно, придется помирать. По правде говоря, Юшке эдакая картина не слишком пришлась по вкусу. Но что ей оставалось делать?

Проигрывать тоже нужно уметь.

________________________________

Копалуха – самка глухаря.

Кют – ругательство, обозначающее женские половые органы.

Пасьледак – ругательство.

Нёукен (Neuken) – ругательство, обозначающее половой акт в грубой форме.