Вихорево гнездо

Ноябрь побагрил болота – иней овес молотят.

Осознав, что в каждом за маской добродетели сокрыто зло, она не испугалась. Не огорчилась. Не разочаровалась. Напротив, она обрела покой. Получается, она не поломана, с ней все в порядке. Нормально быть злым и ужасным. Нормально творить страшные вещи. Жить с тварью внутри. Стоило ли ей потакать? Она не ведала. Избавиться от нее все равно, что отсечь от себя руку или ногу, прикованную к цепи. Истечешь кровью быстрее, нежели насладишься свободой. Но она знала, рядом с темной тварью всегда теплился свет. Она подпитывала его, когда считала нужным. Она научилась принимать каждую из сторон. Ведь они обе помогали ей жить.

Тварь, что рвала глотки врагов и Свет, что всегда находил путь.

↟ ↟ ↟

Берегиня-матушка обходила свои владения, смотрела, все ли чин по чину. Хозяйство немалое – глаз да глаз нужен. Она шла по кромке сырого мха на обочине оврагов, всматривалась в притаившиеся среди лысых кустов тени, в беззвездные глаза тех, кто берег их нынче с той стороны бытия.

Баггейн помнила, как золото летних дней сменялось серебром Йоля. Как вскоре, неизменно с опозданием, но таки наступала робкая весна и на пастбищах слышалось блеянье ягнят. А осень... Осень всегда приходила потерявшейся гончей, что, напав на след дичи заплутала в лесной чаще. Ее давно отчаялись сыскать. Голодная, грязная с поджатым хвостом. Она ластилась к ногам хозяина, подставляя тощее брюхо. На Пустошах Орлиного Озера именно осень всегда была порой перемен и нежданных гостей. Временем падать замертво, перерождаться и снова идти в путь. Временем тех, кто заваливался на порог не удосужившись постучать в дверь.

Чем нынче одарила Пустоши уходящая осень? К добру или худу явившиеся гости, пролитая кровь? Не Юшке судить, но ей разгребать.

Ветер принес запах крови, гнили, страха и чьей-то смерти. Растерзанные овечьи туши раздулись и почернели. Ни зверье, ни воронье не смело к ним притронуться. Баггейн переступила разбросанную повсюду смердящую требуху. Поруганные безжалостным живодером овцы с безмолвной мольбой взирали на нее пустыми глазницами. И глаза-то выковырять не поленились. Что-то новенькое... Выкрутасы «гостя» становились все причудливее. Юшка поморщилась. Ее уж давно ничего не пугало. Осталось одно лишь холодное отвращение.

На пожухшей траве ни следа незваного гостя. Ничего. Но фейри знала: за высокими стволами деревьев, на дне припорошенных туманом оврагов что-то есть. Оно игралось с ней. Ускользало водой, сквозь сжатые пальцы, рассеивалось с первым лучом солнца, с петушиным криком. Не смело показываться на глаза Берегини сих земель. А лишь оставляло страшные следы своего присутствия. Оно не спешило уходить. Оно кого-то искало. В ночь Самайна беда не покинула Пустоши, нет. Пусть они и сожгли осиное гнездо, но друиды были повинны далеко не во всех смертях, произошедших на Церковном хуторе.

Юшка прошла дальше, ведомая кровавым следом. Остановилась. Провалы глазниц мальчонки пастушка смотрели на нее с той же мольбой, что подкатывала тошнотой. Баггейн грязно выругалась и сплюнула.

– Холера...

Оборотень присела на корточки, покрутила из стороны в сторону безвольную голову пастушка. На тонкой шее оного красовались черные синяки. Задушен.

– И давно это дерьмо стало нормой? – Юшка хмыкнула и брезгливо отерла о рубаху руки. Внизу холма тихо плескалась Козлиная река. Уж давно отцвели над ее водою желтые ирисы, а болтливые лягушки зарылись поглубже в ил. – А че этого-то до реки не доперли? Впадлу стало?

Задушенные и утопленные. Будто бы одной смерти им мало. Лиха беда начало. Дни Безвременья не пощадят никого.

Козлиная река тоже не торопилась раскрыть фейри свои тайны. Текла себе не спешно, ждала, когда студеные зимние морозы закуют ее да припорошат снежком и будет она видеть сны о первой капелле. Но отдыхать рано.

Юшка сгребла в горсть речную гальку. Бултых, бултых, бултых, – падал камушек за камушком в темную воду. Расходились по воде круги. Напоминали, что ничего не проходит бесследно. Юшка злилась.

– Ну давай, давай... Резче никак? Мохрех, я ща в реку помочусь, так и знай!

– Не посме-е-ешь!

– Ты меня хреново знаешь!

Стекольные глаза, окаймленные зеленые ресницами, зло вперились в росчерки зрачков козьих. Русалка таращилась на баггейна с откровенной неприязнью, но и та в долгу не оставалась. Сойдясь на ничьей, русалка фыркнула и небрежно закинула зеленую косу за спину, окатив оборотня каплями холодной воды. Юшка матюгнулась, отпрыгнув в сторону.

– Чего тебе надобно, Берегиня?

Сперва баггейн хотела прочувственно высказать свое мнение о бледноликой нахалке в мельчайших подробностях. Но заместо этого шумно выдохнула, утерлась рукавом и сделав кривой поклон елейным голоском проблеяла:

– Надобно мне новое корыто, наше-то совсем раскололось.

– Чего?! Какое такое корыто?

– Каков вопрос – таков, мохрех, ответ! – рыкнула обозленная Юшка. – Харе тут лоху валять! Ты прекрасно знаешь, что мне надобно. Посему, давай, рыбья твоя харя, по делу слово молви.

Надула русалка пухлые губы. Скрестила тонкие руки на голой груди да нос задрала.

– Ты мне не голова.

– Я голова твоего головы, волочайка ты дрянная! И раз уж сего брыдлого тола-тоне я соизволила женить – за ним должок. Ну? Я жду! – Баггейн оскалилась, как бешеная собака: – Вы, мелкая нечисть, в Безвременье вконец оборзели! Жить надоело? Я ща вас всех на уху пущу!

Потемнело небо, нагнали ветра свирепые сине-черные тучи. Зашумела, забурлила Козлиная река. Поднялись волны на ней, что на море. Грянули раскаты грома, а яростный ветер свирепо принялся гнуть деревья. Жалобно трещали те под его напором, верно моля Берегиню-матушку сменить гнев на милость. Втянула русалка голову в плечи острые, ойкнула.

– Будет, тебе, будет! Не серчай, Берегиня, – тут же залепетала она. – Не токо тебе творящееся не в радость. Порядок давно навести треба. Не в укор будет сказано. А молвить мне и правда нечего. Молчат воды. Не принимает река покойных, да и мы трогать тех не смеем. Не в служения их ни взять, ни плоти вкусить. Столько душегубств и все зазря, эх, – русалка опечаленно покачала головой. Людские смерти не на шутку огорчали фейри, ежели те ничего не могли с них поиметь. – Видеть ничего не видывали, слыхать слыхивали да чуяли. Приходит оно с туманом, с туманом оно и уходит. Но то ты и сама верно знаешь.

Ветер стих, воды в реке успокоились. Юшка плюхнулась задницей на сырую землю, поджав к себе колени и куцый хвост. Спина ныла, в носу свербело. Знали бы Боги, как ее все задрало.

– Земли молчат, воды молчат. Что ж вы все на хрен такие молчаливые, когда не надо! – раздраженно выплюнула оборотень, швырнув остаток гальки в реку. Та быстро потонула тяжелыми градинками, но проблемы остались.

– Быть может, стоит задавать вопросы не живым, а мертвым? – выгнув бровь, презрительно посмотрела на Берегиню водяная фейри.

– Ты тоже, гала, не шибко-то живая.

Юшка смачно высморкалась в пальцы. Сморщилась и сполоснула те в реке. Русалку всю аж передернуло, но речей гневных она сдержала.

– Справедливо, – безрадостно ухмыльнулась зеленокосая. В русалок превращались утопленницы, при том те, кто кинулся в омут по собственной горькой воле. – Но не от чужих рук. Ступай к фонарю, что у моста. Он не гаснет уж какую ночь.

На том и была такова.

Расходились круги на воде. Ничего не проходит бесследно. Свербел чуткий нос. Гудела пчелиным ульем голова. Металась душа, заточенная в клетку. А Юшке ничего не оставалась, кроме как намотать сопли на кулак и взять себя в руки. Ведь листья горечавок уже побили первые морозы. Времени осталось мало. Ей бы поспеть.

________________________________

Волочайка – распутная женщина.