Вихорево гнездо

За жалобным стуком не расслышать злое царапанье когтей.

Неслись шумные горные потоки, нашептывали стародавние легенды всем тем, кто готов был их выслушать. Все тем, кто мог услышать. Всем тем, кто умел слушать.

Они пели, и строка их песен текла, звеня рассыпая зеркала и вещала о вечном. Они пели о предательстве и снах. Они пели о чужеземных берегах. О том, кого земля не держала.

А в глуши непролазной, где не смела доселе ступать нога человека, меж ивами плакучими и камышом трескучим, брусникой алой и морошкой талой, ряской зеленой и кувшинкой точеной озеро расчудесное на лесной поляне расстилается. Гладкое, что первый лед. Чистое, что детская слеза. Ледяное, что февральская стужа. А вокруг того тайного озера дым коромыслом стоит! Пляска, гульба, то фейри пустошей резвятся – свадьбу справляют.

И про ту свадьбу тоже пели горные потоки.

↟ ↟ ↟

Сидит водяной на пне трухлявом, в вистл дует – мелодию выдувает. Анчутки вокруг него хороводы ладно водят да на концертине подыгрывают. А на ветвях деревьев старых, хвосты чешуйчатые свесив, браслетами и серьгами золотыми звеня, вужалки песню сладостную тянут. Наигрывают диковинные музыканты веселый залихватский танец, что аж скалы дрожат! Скачет, визжит, гогочет, по-собачьи брешет весь честной народец скрытый! Над главами их блудички колдовским светом горят, почто венки огненные.

Свадьба, свадьба у Владыки Вод Пустошей Орлиного Озера! Свадьба, свадьба у Хранительницы родников, ключей и пещер с Бараньей горы! Ох, не видывали никто такой свадьбы! До чего пригож жених, до чего распрекрасна невеста! На кафтане жениха звезды ярко светятся. На платье невесты цветы дивные распускаются. А сама невеста белее снега, точь третьего дня скончалась да из могилы ее подняли, движется плавно как во сне, глаз своих туманных на гостей не подымет, волосами до земли распущенными нежные розовые маргаритки и фиолетовые крокусы метет, утиными лапами в такт музыке пританцовывает. Зелен и статен жених – передает он гостям по кругу чашу дивную из цельного малахита вырезанную, кроваво-красным рубином украшенную. До краев наполнена та чаша вином медовым, да тока сколько бы гости из нее не пили, а вино не убывает никак. На свадьбе у фейри и с одной чарки упиться вусмерть можно.

Повязала восьмеркой руки молодоженам Берегиня-матушка тремя лентами: белой – невинностью; синей – верностью и красной – страстью. Повязала да благословила сей союз. Запели фейри еще пронзительнее, заиграла музыка еще громче, закружился хоровод еще быстрее: плачет весь людской народ на дедовские плачи под хмурым небом прямого мира, веселится скрытый народец под ясным небом мира обратного. Им людские слезы – радугу расписную рисуют, золотом тропы тайные стелют. Что для одного горе, то для другого праздник.

Разделилась тут разномастная веселящаяся толпа и двумя потоками, не сговариваясь к столу праздничному из красного мрамора ринулась. Сели все за угощения. Сыто ели мясо, весело пили. Ох, кого только за тем столом не было! Вот парочка клуриконов, поднабравшись доброго вина рычат, верещат, поют, по столу скачут и ложками стучат – шуму наводят похлеще полтергейста. Рядом кинтах слезами горячими яства орошает, а супротив дроу на брудершафт с глаштиг пьют. Богган гортанно песнь заводит, вулвер айда тому подвывать.

Сидел за тем свадебным столом и сын человечий, что тень свою потерял. Мало тот пил и ел, зато расспросами всех вокруг донимал да в книжонке строчил, ровно летописец заправский. Была там и девица от рода и племени своего отрекшаяся. Ладно та плясала, ладно сдобным караваем угощала да без умолку трещала. Весело всем на той свадьбе было! Всем да не каждому.

– Отчего подруга ты черна и угрюма, будто куры у тебя весь хлеб склевали?

Подлетела к Юшке развеселая травница, приплясывая по пути – только юбки веером раздувались. Запыхалась та от танцев резвых, зарумянилась. Нарядилась Пыля, разоделась. Где ж еще, окромя как на свадьбе, нарядами блеснуть да красотой выхвалиться? Платье белое на ней с рюшами пышными у шеи, с оборками у рукавов. Фартучек парчовый, розы с васильками на том фартучке вышиты искусно. Корсажик фигуру точенную облегает. Юбки сборчатые, накрахмаленные, кружевами украшенные, при каждом шаге шуршат. Бусы янтарные на груди в такт танца подпрыгивают. А светлую головушку с косой пышной, с цветами вплетенными, венок огромный из листьев осенних и лент атласных венчает. Вьются разноцветные ленты почти до самой земли.

И в платье домашнем всех пригоже на Пустошах Орлиного Озера Пыля была, а уж в наряде праздничном! Замирали иные сердца от красы девичьей. Даже среди фейри у травницы от ухажеров отбоя не было.

– Юша, полноте киснуть! Расслабься!

Девушка попыталась ухватить подругу под руку и втянуть в круговерть празднества, но та извернулась угрем.

– Чтобы сильнее расслабиться нужно сдохнуть!

Баггейн тоже соблаговолила обрядиться на свадьбу. Рубаха на ней была парадная, чистая. На подоле и рукавах красной нитью руны защитные вышиты, поясом из конского волоса рубаха подпоясана, а на поясе том бубенцы позвякивая висели. Рогатую голову фейри венок увенчивал. Да в отличие от венка травницы был он из чертополоха, омелы и сорочьих перьев с черепками.

Не осушила оборотень чарку за молодых. Не откушала с общего стола разносолов. Не отплясала в хороводе под музыку залихватскую. Стояла смурной в тени ивы плакучей, под пологом ее зеленым ото всех укрытая. Но и здесь ее сыскали.

– Ну чаво ты чахнешь тут, как дракон над златом? – не унималась Пыля. – Айда петь и плясать – горя не знать!

Хмельное уже малость ударило травнице в голову. Речь ее качалась, как лодка на волнах, но голосок все еще был, что у жаворонка, и пела она охотно:

И плавала утица по росе
И плавала серая по росе.
И плакала девица по косе
И плакала красна по косе.

– А кто ж мою косыньку расплетет,
А кто ж мою русую расплетет?
А кто ж мою головку почешет,
А кто ж мою гладеньку почешет?

Расплетет же косыньку сестричка,
Почешет же головку матушка.
Почешет же головку матушка,
Заплетет же косыньку невестка.

Защебетала Пыля песнь, кою пели на девичнике во время расплетания косы невесте. Песнь ее, однако, расходилась с деяниями, ибо девушка понапрасну силилась заплести косу из Юшкиных даже к свадьбе нечесаных лохм (баггейн заявила, что расчешется, токо ежели в лесу сдохнет кто-то крупный).

– Отстать, окаянная!

Оборотень грубо оттолкнула от себя нахалку. Ничуть не обидевшись травница закружилась юлой на месте.

– А здоров я выкрутилась с Айтин гусаком! Ой, прости, Айтин младенцем! Как думаешь?

– Думаю, ты испохабила традицию.

Пыля пьяно хихикнула:

– Сделала хрустящие ручки и ножки, бууу!

– Кончай позориться.

Вылепленный и запеченный младенец из теста вышел у Пыли дюже благовидный, а оттого особо пугающий. Она даже додумалась сделать начинку из ягод смородины. Покуда от румяной малютки отрезали кусочки та истекала алым соком.

Девушка икнула и завела очередную песню:

Пекись, пекись, сыр каравай,
Дерись, дерись, сыр каравай –
Выше дуба дубова,
Выше матицы еловой,
Ширше печи кирпичной!

Перехватив отплясывающую травницу за предплечье, Юшка крепко, до боли, сжала его пальцами и злобно прошипела той в лицо:

– Если ты сейчас же не заткнешься – я тебя сожру. Со всем твоими плясками, песнями и прибаутками. Обглодаю каждую кость, от мала до велика. Усекла?

Пыля быстро кивнула, икнув. Страха, однако, в васильковых глазах не было ничуть. Там плескалась детская обида.

– Юша, ты куёлда!

Выдернув руку из чужой цепкой хватки, девушка показала баггейну язык и стрелой вылетела наружу зеленого занавеса. Там она тотчас сбила кого-то с ног, спешно извинилась и понеслась плясать дальше. Ивовые ветви вновь потревожено закачались.

– Тут, что, мохрех, проходной двор?!

Людвиг повинно улыбнулся. Юшка со стоном закатила глаза:

– Че приперся, божедурье? Тоже сношать мне мозг или торжество осточертело?

– Я на перекур. – МакНулли показательно поднял трубку. Закурив, он смущенно почесал конопатый нос, повинившись: – Еще другие фейри стали косо на меня смотреть.

– А я, значит, смотрю ровнее некуда?!

Какое-то время дважды проклятая фейри и человек без тени стояли в молчании. Каждый думал о чем-то о своем. За ивовым пологом доносились звуки музыки и мелькали сотни легких теней в прозрачных одеждах, что были не толще клочьев тумана, они змеились и закручивались на ветру. Фейри выли и пели, размахивала над головой руками и крылами, взмахивали хвостами, задирали ноги и копыта, как оголтелые, метались из стороны в сторону. Их танец был безумен, их песнь была чудна. Худо случайному смертному лицезреть сие празднество. Примется тогда народец скрытый манить к себя когтистыми пальцами да сладким голоском нашептывать:

– Иди сюда, усталый путник! Иди, не бойся. Попляши с нами, утоли жажду. Выпьем доброго меда за твое здоровье!

И стоит ступить за пределы колдовского круга, стоит пригубить из чаши резной мед душистый, как нет тебе отныне спасения. Оцепенеет твое тело, разольется по лицу мертвенная бледность. Сожмется горло в немом крике, ослабнут руки, подкосятся ноги. Ничком падешь ты в траву высокую под громкий торжественный крик фейри. Нет для них большей радости, чем заманить и околдовать человека, чтоб тот насовсем забыл имя свое и остался в мире обратном с ними навеки.

Но ежели ты гость желанный, то и бояться тебе нечего. До поры до времени.

– Прости ей. Она, кажись, немного перебрала.

– Не прощу. Мне по роду положено никого не прощать.

Звенит с озерного берега Пылина песнь веселая. До того звонким девичьем голоском напевала та, что аж длинношеие лебеди на глади водной всполошились. Захлопали белыми крылами, поднялись тяжело в небо. Поморщилась Юшка, усмехнулся Людвиг.

МакНулли выпустил кольцо дыма. Из-за заплывшего глаза мир вокруг казался размытым, утратившим свои очертания. Но быть может повинен в этом и сам обратный мир. Парень не понаслышке убедился, как он обманчив и зыблем. Что тот дым – не ухватить руками. Здесь иначе течет жизнь и иные слова срываются с прикушенных губ.

– Время лечит?

На мгновенье молчания чья-то жизнь успела превратиться в не жизнь, разлетаясь лепестками пепла. На мгновенье молчания неоплаканные тени протянули бесплотные руки. На мгновенье молчания искренность боролась с враньем. Всего на мгновенье.

– Калечит. Оно попросту стирает тебя по кускам. Покуда тот кому раньше делалось больно не перестает существовать. Всегда после остается кто-то другой. С иной историей.

Слова Юшка почти процедила. Точно все, что она сейчас произнесла, столь важно и драгоценно, что ей жаль проронить лишний звук пред эдаким негораздком, как Людвиг.

Людвиг не обижался. Людвиг понимал. Он был благодарен за честность.

– Мне жаль.

– Ни хрена тебе не жаль.

Толкнув парня в плечо баггейн покинула свое убежище, зло звеня бубенцами на поясе. МакНулли с тяжелым сердцем посмотрел ей вслед. У него снова не нашлось нужным слов.

Покуда Людвиг курил стихло веселье буйное, а на незримую сцену успели ступить двое новых менестрелей: девушка с гуслями и парень со скрипкой. На вид, люди, как люди, но кто же этих фейри разберет! Те заиграли народную музыку Кетхена. И от их стройной игры, хочешь не хочешь, а начинаешь верить, будто у души есть собственные струны. И именно народная музыка способна их коснуться, а глубину песен может ощутить даже тот, кто не понимает слов.

Девушка с гуслями мелодично запела. Песнь ее была тихая и тайная, как все, происходящее на кромке души.

Заплети мне косу на удачу,
Да поцелуй меня в лоб на прощание.
Я не плачу, поверь, мне известна цена за скитания.

Не впервой уходить на рассвете мне,
Уж котомка та с вечера собрана.
Только ты посиди рядом тихонько,
Досчитаем последние звездоньки.

Солнца луч над сосной затеплится –
След простынет, меня будто не было.
Я давно у судьбы на дорожках все плутаю,
Куда же тут денешься?

Ветер-брат мой, зовет в путь-дорогу,
Слезы сдул из глаз моих, стылый друг.
Жалко пламя тревоги чумной из груди
Бренной выдуть не в силах он.

Ухожу не прощаюсь. Зачем это?
Как же глупо словами прощаться.
Лучше руку сжимать до зари
И шептать: не хочу расставаться.

Странный выбор для свадьбы. Людвиг вскинул голову, отвлеченный стрекотом. По сереющему сумеречному небу летела стайка длиннохвостых сорок. Он побоялся их сосчитать.
________________________________

Вистл – продольная флейта со свистковым устройством и шестью игровыми отверстиями.

Концертина – гармоника с хроматическим звукорядом без готовых аккордов.

Вужалка – девушка-змея, дочь змеиного царя.

Клурикон – склонная к воровству разновидность лепрекона.

Кинтах – одна из духов-плакальщиц, разновидность банши.

Глаштиг – фейри представляемая наполовину женщиной, наполовину козой.

Богган – фейри из рода хобгоблинов.

Вулвер – дружелюбное к людям фейри, который выглядит как человек с волчьей головой, весь покрытый короткой бурой шерстью.