Глава 33. На распутье
Откуда Он пришел? Ниоткуда. Ниоткуда это где? Нигде. Куда он уходит? В никуда.
Катился, катился клубочек и привел подневольного скитальца в звенящее беспросветное... никуда. Вокруг белым-бело, пустым-пусто. Даже молчаливо бредущие путники растворились в пустоте.
Что не говори, а путеводный клубок, куда больше сбил МакНулли с пути истинного. Такое, право, могло содеяться лишь с ним. Хотелось смеяться, хотело плакать, хотелось внять чьему-нибудь дельному совету. Юшка бы сказала, что он в полной заднице. Пыля предложила бы испечь пирог. Незадача – для пирога ничего не сыскать, посему Людвиг, скрепя сердцем, был вынужден согласиться с баггейном.
– Жеваный крот, – не сдержавший выругнулся парень себе под нос.
Он заплутал неведомо где и не мнил, как вернуться назад в прямой мир. И пусть научный подход тихо умирал в канаве, Людвиг решился на одно-единственное, что ему оставалось:
– Ау!
Ау... Ау...Ау...
Откликнулось эхо. В лесу за эхо отвечал маленький фейри – Аука. Любил он вторить заплутавшим путникам, сбивая тех с верной дороги, а порой и уводя в самую густую чащу иль болото. Повстречай сейчас МакНулли Ауку – он расцеловал бы того в обе зеленые щеки! Да что там! Он бы и вурдалака облобызал! И плевать, какая срамная молва пойдет о нем среди народца скрытого! Увы, вокруг никого и ничего не было. Ни тебя злокозненных фейри, ни жаждущих твоей плоти нежити. Одна дрожащая пустота и белизна. И она была жутче всего.
Как-то раз, Людвиг с отцом и старшим братом заблудились на лодке в непроглядном тумане. Тот опустился внезапно, накрыв крошечный Бакки ватным подолом. Не хватало силенок старому маяку пробить его плотное марево. Незадачливые рыбаки остались на милость случаю и морским духам.
Грести сил уже не было, да и куда? Не видно ни зги. Никак не разобрать, где остров, где открытый океан, а где коварные скалы – оставалось сидеть в лодке да покачиваться на мирно вздымающих волнах. Океан дышал. Океан жил. Людям не было места в его жизнь. И дай океану волю: он погребет всех в своей глубине.
В сей огромной пустоте, где существовала лишь лодка, вода и туман Людвигу сделалось как никогда страшно. Казалось, весь мир исчез и остались они трое наедине со своей бедой.
Отец хранил спокойствие. Бывалый рыбак – он ни единожды попадал впросак и умел держать удары судьбы. Закурив трубку, мужчина лукаво глянул на приунывших сыновей и зычно крикнул:
– Кого там келпи не заели, хорошая нынче погодка, а?!
Братья изумленно переглянулись. К кому обращался отец? К пустоте? К океану? К фейри морским? Дурно и тщетно. Никто их не услышит. Никто не разделит их беду. Его крик навсегда останется повисшим между туманом и соленой водой.
– Ась?! – вдруг прорезал тишину чей-то сторонний голос. – Хорошая погодка говоришь? Да ты, брат, видать ослеп!
– Дык туман! Не видно же ни черта! Впору и зрячему ослепнуть!
– То-то и оно! А ты заладил: хорошая погодка, хорошая погодка! Тьфу!
– Дык не шторм! Как улов?
– С килькину письку! А у тебя?
– Таков, что завидно за твою килькину письку!
– Ха! Будем на берегу – проставлюсь!
– Добро!
Покуда туман не рассеялся отец успел перекрикнуться с дюжинной, скрытых от глаз лодок, коих застала непогода. Рыбаки обменивались вестями, запевали песни и смеялись над обманчивой удачей, что дернула эдаких дураков выйти нынче в море.
С той поры Людвиг усвоил одну простую истину: в своей дурости люди никогда не бывают одиноки.
– Есть здесь кто-то кроме меня?!
Меня... Меня... Меня...
– Ау!
Ау...Ау...Ау...
– Ау-у-у!!!
– Тихо, тихо, тихо, не буди Лихо. Заплутал в чаще – не кричи, накричишь несчастье.
От неожиданности МакНулли аж на месте подскочил! Сведя брови на него строго взирала черноволосая девица с сизым скворцом на плече. Вот так встреча!
– А, миледи, это вы! Таки свиделись! – придерживая бешено бьющиеся в грудине сердце, облегченно улыбнулся парень. – Правда, вынужден с прискорбием признать, понятия не имею, где именно мы свиделись, м-да.
– На распутье.
– Где?
– Там, где живым не место, – голос девушки звучал холодно и отстраненно. – Но ты не таков, как прочие смертные, м-м-м. Ты видишь то, чего другие не зрят и попадаешь туда, куда иным нет хода. Что же ты тут делаешь, человек-не-белка?
– Заплутал, – покаялся Людвиг. – Чаю сыскать дорогу назад.
– В прошлую нашу встречу ты искал подругу.
– Ее самую.
– А нынче дорогу.
– Именно.
– Ты всегда в поисках, человек-не-белка?
– Зовите меня Людвиг, будьте добры, – попросил МакНулли и немного подумав сознался: – Пожалуй, так оно и есть. Я всю жизнь ищу: знания, понимание, приволья. А нахожу... – он грустно усмехнулся: – неприятности. Да, в том я горазд.
– На кой искать неприятности?
Бледное лицо незнакомки отражало душевное смятение. Обескураживать других Людвиг тоже был мастак, каких поискать.
– Ну, кто-то же должен. А раз у меня талант, то почему не я? – парень пожал плечами. – Чем больше я отыщу неприятностей, тем меньше их достанется другим. Неплохо, правда?
Скворец свистнул. Девица молчала. Молчание то было сродни тому, кое наступает на похоронах, когда покойник садится в гробу. Мак переступил с ноги на ногу. То молчание было предвестником многого. Скажем, осинового кола в сердце. Но вместо него...
– Слышишь?
– А?
Девушка перекинула тугую косу за спину и приложила ладонь к уху. Людвиг последовал ее примеру, но кроме звенящей тишины ничего не услыхал.
– Он воет. Он требует. Он повелевает. Даже из могилы. Он канул в лету, но его завет звучит по сей час. – Незнакомка смежила дрожащие веки и зажала руками голову, бесплотно силясь закрыться от незримого шептуна. – Стоило однажды прозвучать его словам, и они навеки обрели надо мной власть – и нет от них ни возможности, ни сил уйти. Они проникают в разум. Они туманят чувства. Они мыслят за тебя. Они заставляют молчать, когда хочется кричать. Они высасывают силы и велят совершать страшные вещи. Они найдут везде. Как бы ты ни силился перебороть чужую злую волю в себе. Тебе от нее не избавиться. Ни в жизни, ни в смерти.
Девушка распахнула глаза. Они были черны и пусты. Как дно колодца, что навеки иссох.
– Она тоже ведает, каково это.
– Она? О ком и о чем идет речь? Я не понимаю.
– Галлоглас, умирая от ран, смеется над ранами.
Людвиг содрогнулся, заслышав давно утраченный девиз давно забытых воинов. Галлогласы ушли в забвение больше столетия назад. Но одна из них поныне бродила по сей земле. Та, что застряла в темноте и тянули других следом, ибо не желала оставаться там одна. Та, которой сделали больно, и она причиняла боль другим. Та, что ненавидела весь мир, а себя в нем больше прочих. Человек, которому не позволили даже сдаться.
Юшка.
Он должен ее найти. Должен сказать, что все не напрасно. Должен, но...
– Я... Я могу вам помочь?
Сколько на свете изломанных душ? МакНулли не знал, как заделать собственные трещины. Но быть может ему по силам помочь другому? Он редко чинил, но неустанно изучал. И ежели все тщательно изучить, то станет возможно и починить, верно?
Людвиг вверил, что на каждый вопрос можно найти ответ. Что сиянье истины острее меча. И пары отточенных слов достаточно, чтобы отвадить беду и унять боль.
Жаль, он не сыскал те заветные слова.
– Сперва кто-то должен помочь тебе.
Со всех сторон их обволакивал густой туман. Дышать становилось все тяжелее, голова наливалась свинцом. Можно ли захлебнуться туманом? А умереть там, где живым не место? Хороший вопрос. Хороший вопрос с плохим ответом.
Бом-бом, бом-бом.
Скворец сорвался с девичьего плеча. Черной точкой растворился в молочной белизне. Душа трепетала и плакала, рвалась за птицей следом. Но разум твердил, что им не по пути. Не та птица, не та. У его птицы белые бока, длинный хвост и склочный норов, как у ее хозяйки. Знает сорока, где зиму зимовать. Знает сорока, куда путь держать. Да, где ты? Где ты, белобока?
Бом-бом, бом-бом.
– Этот колокол звонит по тебе. Ступай. Тебя ждут.
– А, как же вы, миледи?
– Меня давно никто не ждет.
Развернулась девушка и побежала своей дорогой, да так что искры засверкали из-под ее пяток.
На кромке сознания Людвигу подумалось – слушать советы мутной девицы, коя то появляется, то исчезает, когда и где ей заблагорассудиться да говорит сплошными загадками – дурная затея. Мысль была хорошая, правильная. Слушать ею он, конечно же, не стал.
МакНулли устремился на звон колокола. Потушенная ранее отчаяньем надежда вновь затлела. Наивная и глупая, но парень схватился за нее со всей тщетностью утопающего.
Он бежал и белый туман обращался серым пеплом. Он бежал, а позади него горело пламя. Вокруг звенели мечи и люди падал, падали, падали. Замертво. Он бежал.
Дорогу осилит лишь тот, кто идет на зов.
Гори-гори ясно, чтобы не погасло, пусть в полях пшеница густо колосится...
Пустота оглохла от криков, вспыхнула огнем, разорвалась сталью, утратила черты. Пустоту заполнила война. Укрыла слоем сажи, залила реками крови, усыпала осколками костей.
Вопреки своему имени Людвиг не был воином. Все что он знал о войне – это грязь, о которой поют красивые песни. А она знала ее чистую песнь, видела истинное лицо. И МакНулли бежал, продираясь, через чужие поля сражений, где не было ничего важнее, нежели металл в руке.
Он едва смог узнать ее. Без звериных черт, со сталью, а не стеклом в глазах. В шафрановом одеянии, покрытом разводами крови и стуком костяных бусин в кудрявых волосах. Однако улыбка была все та же: хищный оскал, давший обещание возится в глотку каждому, кто встанет на пути. Она сжимала меч, и он казался слишком тяжелым для нее. Но куда тяжелее был ее стальной взгляд из-под насупленных бровей. Он резал острее клинка.
Частенько наемники даже не отдавали отчета для чего нужна та или иная битва. Но то было не важно. Они здесь и ничто не остановит то, что должно произойти. Только это и имело вес. Со сломанными костями, содранной кожей, алой пеленой перед глазами и болью под самым сердцем она упрямо шагала вперед под рваным выцветшим знаменем.
Видя, слыша и чувствуя Людвиг перестал понимать чью долю он проживает: свою иль чужую? Он ли зажимал рукой кровоточащую рану и вскидывал в небо косу, выдернутую из ребер павшего врага? Он ли раздирал обгоревшую глотку криком о победе? Он ли развязывал войны, сжигал села, улюлюкая вместе со взбешенной толпой? Он ли пил отравленный мед, под цепким взглядом предавших друзей? Он ли был или не был?
Ты гори, костер, гори, смолы вешние вари, ты гори до неба, будет больше хлеба...
Не важно. Важно одно: не останавливаться. Пламя уже лижет спину. МакНулли бежит, уворачиваясь от мечей, пригибаясь под градом стрел, перепрыгивая тела. Бом-бом, бом-бом. Колокол все звонит. Бом-бом, бом-бом. Колокол все звонит. Бом-бом, бом-бом.
Людвиг бежит, покуда не влетает в стену. Мохнатую. И та смачно облизывает его в лицо.
– Мууу?
Приземливший на пятую точку, парень ошалело воззрел на косматого быка.
– Сивуня?!
– Мууу!
– Вот те на! И тебя занесло на распутье? – спросил Мак эдаким тоном, которым люди обычно прикрывали подступающее буйное помешательство. – Может ли этот день стать, куда чуднее?
Язык парню пришлось прикусить почти тотчас. Белая да черная белка примостились на бычьих рогах. Благоговейно кивнул Людвиг Доле и Недоле. Протянула ему белая белка орех грецкий в скорлупке золотой и услыхал парень чужой шепот в своей голове: «В сем орехе платье земное, по подолу цветы распускаются». Протянула черная белка другой орешек грецкий в скорлупке серебряной и шепнул голос: «В сем орехе платье небесное, по подолу звезды святятся. А сшиты оба платья без иголки, без нитки».
Сжал Людвиг кулак с орехами заветными. Моргнул зелеными очами раз, моргнул второй и все вокруг сожрало подступившее пламя.
– Пора домой, выпороток.
↟ ↟ ↟
Очнулся МакНулли лежа на спине, раскинув руки-плети в стороны. Он бессмысленно пялился на серое моросящее небо с выражением лица человека, у которого, то ли раскололось жизнь, то ли голова. Голова, к слову, гудела, как с похмелья, пусть парень с трудом мог припомнить, когда последний раз пил что-то крепче кваса.
Собственное тело казалось неподъемным. Кости, кровь, плоть – в миг приобрели вес. Людвигу чаялось, он постарел на сто веков. Встать сейчас было выше всяких сил. Закатив глаза, Мак осмотрелся: возлежал он в яме, над которой высилось надгробие, а неподалеку торчала воткнутая в кучу земли лопата. День таки стал чуднее.
– Здесь, покойник.
– Ого, а ты наблюдательный!
– Я в могиле.
– Еще и сообразительный!
Юшка сидела на краю свежераскопанной могилы, беспечно болтала босыми ногами – беспечности, надо заметить, не было предела – и насмешливо наблюдала за распластанным на ее дне человеком.
– Почему я в чужой могиле?
– Дык свою заслужить надо! А дохлый благерд, чай не против потесниться, – паскудно оскалилась баггейн, кивая на мертвеца. – Тряпье добыл? Токмо не говори, что проваландался впустую! Я тебя на хрен обратно зарою!
Людвиг молча протянул руку с зажатыми в ней орехами.
– С паршивой овцы хоть шерсти клок, – хмыкнула Юшка, небрежно изучая трофей. – А с тебя, тола-тоне, хоть какой-то прок. Чего приуныл, конопатый? Я тебе то да се, а ты молчишь, как рыба. Что, бесспорно, приятней твоего вечного словесного поноса, но хвостом чую подвох. Говори уж, чаво тебя грузит?
– ЧТО. ЭТО. БЫЛО?!
– Опыт. – Фейри была на удивление спокойна, пусть и привычно грубила, через слово. – Что никогда за костюмами к портному не ходил, нищий пес? Свадебные наряды фейри плетутся из людских судеб. И избавь меня от лишних расспросов! По тебе и без того видно, что ты три ночи пролежишь без сна, рыдая в подушку.
МакНулли отстраненно подумалось, что это она явно приуменьшила.
– Задаром Пряха разве, что послать может, – тем временем продолжила Юшка. – Боги, коль до тебя не дошло, те еще жмоты. Свое фиг отдадут, одолжений не делают, но гала, чтут традиции. Особенно ушлепные. В какие-то махровые века слыл обычай: молодые приходили к Пряхе на поклон. Пятое-десятом, а она им в лобешник испытание. Каждый был должен примерить на себе долю другого. Не знаю, чтоб понять с каким окоёмом жизнь связываешь? Я не шарю. По мне, то ради смеха над людишками. Затем все как-то позабылось, подзабилось. Но ты, скобленое рыло, фортовый! Решила-таки рехнувшаяся гала припомнить былое. Жених с невестой жопу не соблаговолили притащить, на меня она права посеяла, а ты... Но, как там говорится: что нас не убивает, то мы сами завалим, да? Ну и как оно, м?
Прошла дюжина мучительных секунд без возможности прочесть что-либо в стеклянном взоре Людвига, прежде чем он проронил одно единственное слово:
– Охренеть.
– Согласна.
Среди могильных камней и курганов, под вековыми облетевшими каштановыми и тисовыми деревьями МакНулли лежал и думал, а ведь всамделишное кладбище он впервые увидел, будучи взрослым. Бакки был слишком крошечным островком и землю предпочитали отдавать в угоду живым, а не мертвым. Покойных, по старому рыбацкому обычаю, хоронили в море. Море любило забирать и не любило отдавать. Оно лучше прочих хранило вечный покой.
Людвиг хорошо помнил то смешанно со страхом чувство, охватившее его, когда он в сумерках бродил по старому церковному кладбищу, огибая тени крестов, касаясь шершавых стен склепов, под неустанным взором человечьих глаз седоперого крыжатика. МакНулли гулял там до тех пор, пока ему не начало мерещится, что мертвые встают из могил. Он в ужасе убежал оттуда, но на следующий день повторил свою вылазку. И так до тех пор, покуда не уверовал, что живые куда страшнее мертвых.
– Она была твоя.
– Ась?
– Доля.
Юшка не шелохнулась. И оттого стало еще горше, ибо у Юшки всегда находились буйные чувства и крепкие слова на любую проблему в жизни. В ней ухитрялись уживаться грубость, злая насмешливость и почти детская обидчивость. Но сейчас она безмолвствовала.
– Ага, не свезло.
Оборотень встала. Спина ее была напряжена и пряма, как палка.
– Я не понимаю, как они могли так поступить.
– Правда не понимаешь? – спросила баггейн с раздраженным удивлением. – Никто не хотел быть последним.
Юшка ушла, оставив его одного с покойником. Мертвеца разъедали черви, Людвига мысли. И нет ему от них нигде покоя, даже в могиле.
________________________________
↟ Крыжатик – неупокоенный дух в обличье седого ворона с человечьими глазами, обитающий в пределах границ кладбища.