Вихорево гнездо

Раз нельзя получить все, что хочешь по праву рождения – попробуй хитростью и острым умом.

Выпал рог из онемевших рук на измятую траву. Пропустило сердце удар. Потемнело в глазах. Оглушительным набатом разнесся по долине сорочий стрекот. Девять птиц взмыли в небо. Завыла собака в пустой конуре. И на свадьбе стало тихо, как на похоронах.

– Что с тобой? Отчего твой взгляд столь жуткий, точь-в-точь, как у дикого зверя?

– И вправду! Что сотворилось с твоими зрачками? Они вытянулись в прорези!

– Ее глаза светятся, почто две луны в ночи!

– Чур меня!

– Твое лицо и руки обросли шерстью!

– Она должно быть нечистая сила!

– Фейри на свадебном пиру!

Вторили пчелиным роем напуганные людские голоса. Кто-то кинулся наутек, кто-то закричал, кого-то столбом приморозило к месту, а кто смел побежали за оставленным оружием.

Людвиг пятится. Ему страшно. Он более никого не узнает. Его товарищи никогда бы не посмотрели на него так. Нет, ее товарищи. Сейчас он – это она. Ее боль и страх – его боль и страх. Он в чужой шкуре. Шкуре, что ему не по размеру. Шкуре, что ему не по нутру.

Она слепо ищет опору, но та ускользает. Она хочет крикнуть, что то чья-то злая ворожба. Что это она, а не коварная фейри, коя накличет на всех беду. Но вместо слов из горла вырывается невнятное блеянье. Ее опутывает страшный ужас. Настолько густой и ощутимый, впору резать ножом.

Среди многоголосья и лязга железа – стало быть, до оружия успели добраться – она слышит голос. Голос, который она бы узнала из толпы в сотню или даже тысячи людей. Узнала бы в разгар самой лютой битвы и стука крови в ушах. Хриплый, низкий, спокойный. Голос, которым можно укротить дикого зверя. Голос, который обещает, что все будет хорошо.

Лжец.

И она впервые бежит не к нему, а от него. Она бежит точно обезумевшая, не зная, куда податься. Кажется, что более нигде нет ей места.

– Пусть ею волки попируют!

Звучит напоследок в спину. Холодное и злое. Во имя всех Богов и павших, Рамси, что же ты натворил?!

Они спорили, ругались, дрались. Но он был ей другом. Братом по оружию. Учителем. Напарником. Был семьей. Комнол, Рамси и она. Больше у нее никого и ничего не было. Они втроем прошли, через многое. Прикрывали спины. Зашивали раны. Утирали пьяные слезы. Твердили, что боль пройдет, даже если на деле ни черта подобного! Они верили друг другу. Подставлялись. Жертвовали. Убивали. Спасали. Но этого оказалось мало.

Один не смог ей простить.

Другой не смог помочь.

А третьей... Третьей она попросту не угодила.

Она бежит уже на четырех ногах. Через деревню. И псы кидаются ей в след. Через пастбища. И овцы в страхе разбегаются от нее. Через непролазные чащобы. И ветви лоскутами сдирают с нее кожу.

Она прячется в сосновом бору. Падает изнеможенная на сырую землю, на влажный мох. Она без сил. Невидимые руки ломают ее. Выкручивают суставы. Дробят кости. Тянут сухожилия. Голову разрывает жуткая боль. Слышится хруст и по лицу начинают бежать струйки крови. Ей бы выть, плакать, звать неведомо кого на помощь, но одно козье блеянье вырывается из груди. Поздно. Месть заплетена. Не отмолишься. Не открестишься.

Людвиг кричит и плачет за нее. Ему нестерпимо хочется осушить чужую боль. Он не в силах. Остается прожить.

Не пей из копытца – козленочком станешь. А коль выпила ты водицы из того копытца, то скитаться тебе по лесам. Да избегать человеческий сел. Да не сносить головы, покуда петух прокричит три раза – Охотник с гончими выйдет на в твой след. Поздно, поздно причитать на судьбу. Велики глаза у страха, а глаза зверя видят, куда больше. Беги-беги, покуда копытца не стерлись и рога не повесили на стену. Не спастись тебе пропащая душа. Ох, не спастись. Но можно увести погоню в беспросветную чащу, откуда не вернуться ни живым, ни проклятым.

Макошь, Макошенька, меня не забывай, будь рядом со мной.

Не знала она с тех пор ни сна, ни покоя. Бродила по свету в козьем обличье. Нигде не могла сыскать себе места. Стенания и плачь ее тонули среди густых лесов и туманных пустошей. Мысли и чувства остались человечьими. Но день ото дня, и они меркли. Затухали остатки сознания в зверином теле. Будто светлячки на рассвете.

Одну ночь полнолуния могла она снять с себя козью шкуру, да приходя к воде напиться, видела отражения украденного образа. Не давал тот краткий миг избавления от страданий. Уж лучше гнить в земле, нежели быть зверем и единую ночь забывать про мучения. Но отчего-то смерть не спешила принять ее в свой сладкий плен.

Макошь ты обо мне не забывай, судьбу счастливую плети на месяц, на два, на три вперед.

Сторонилась она жилья человечьего. Ибо врагами стал ей весь род людской. Бросались на нее цепные псы, рвали зубами шкуру до крови. Кричали люди, свистели стрелы да арбалетные болты. И оставалось ей бежать, что есть мочи обратно в лес, прячась от напасти.

Не желали Боги смилостивиться над ее судьбой. Не внимали ее молитвам.

Вороги не рядом не близко, а далеко от меня.

Дрожала она осенней порой под проливными дождями. Голодала зимними днями. Измученная скиталась она без цели и смысла. В краткий миг покоя ее навещали призраки прошлого: друзья и товарищи; былые схватки; посиделки у костра на привале; тяжесть меча в руке; чей-то смех...

Вскоре сон оставил ее, ибо память наводнилась кошмарами: стоны и крики; кровь и боль; собаки, рвущие ее на части; сорочье в сером небе и стебли омелы, оплетающие, не дающие продохнуть...

Всё плохое мне не по пути, всё плохое стороной меня обойдет.

Непосильной была ей та ноша. Нестерпимой сделалась жизнь. Нет ей ни сна, ни покоя. Утратила она всякую надежду, когда-нибудь избавиться от терзаний проклятой души. Ибо надежда обернулась пыткой. Горька участь того несчастного, кто подобен, но не рожден зверем. Ох, горька.

И она сдалась.

Все беды стороной меня обошли, обо мне забыли.

Сердце у Людвига всегда сдавалось первым. Но разум бился до конца.

Завязал парень очередной узел на нитке из клубочка, что за пазухой припрятанный сыскался, чужими ловкими руками туда положенный. Коза-дереза – ушлая егоза. Начитал наговор на последний узелок. Трижды повторил.

Судьба Макошь, нити, ведущие меня, крепко держатся, не разрываясь, сплетаясь, судьбу мою плетут, жизнь в узлах.

Затянул крепко-накрепко Людвиг нить.

Вот и настала минута, отсекай, избавь меня Макошь от этой нити судьбы.

Оторвал Людвиг нить от клубка да по ветру пустил. Взмыла нить высоко. Полетела далеко. Да не суждено ей было коснуться земли. Рассмеялся Тот, кто всегда весел. У него нынче новая игрушка.

Вот и всё плохое с ней уходит, меня оставляет, забывает, судьба Макошь меня встречает.

Теперь иди куда хочешь, делай что можешь.

И оказался Людвиг посредине огромного бескрайнего поля на перекрестке, где пересекаются между собой тысячи и тысячи дорог. Множество безмолвных путников брели по ним. Обходили они застывшего МакНулли, верно бегущая вода, огибает камень. Каждый своим путем следовал.

Ведь у всякой твари путь свой есть. Всякая перелетная птица знает в какую сторону ей лететь. Всякий муравей находит свой муравейник. Так и люди.

Путевый человек ведает свой путь. Стелется пред ним жизнь, как наезженная дорожка. Все у него ладится, все двери открываются. Любим и обласкан он Богиней Судьбы.

Тяжела доля же непутевого человека, чей путь – запутанная нить, скрытая во тьме. Попробуй отыщи. Попробуй распутай. Где счастливая дорожка? Как сыскать? Кто знает?

Людвиг помотал головой. Направо пойдешь – коня потеряешь, себя спасешь; налево пойдешь – себя потеряешь, коня спасешь; прямо пойдешь – и себя и коня потеряешь. Эка в сказках все просто! А в жизни ни тебе указателей, ни предостережений, а дорог и вовсе, ох, далеко не три.

Плутать в темноте парню далеко не впервой. Плутать на перепутье судьбы... Пожалуй, тоже. Вот только, в первом случае рискуешь разбить себе лоб, а во втором – всю жизнь. Как ни крути, расклад не окрылял.

Вздохнул МакНулли. Достал из-за пазухи клубочек. Покатал в мозолистых ладонях. Какую судьбу держал он в своих руках? Счастливые иль несчастную? Оборванную иль едва начавшую теплиться? Чью нить он без раздумий вырвал? В какую игру играют с ним Боги и фейри? Людвиг знал, что люди никогда не выходили из нее победителем. Но он был крайне упрямым упрямцем. Юшка, пожалуй, выразилась словами покрепче. А Пыля, наверняка, попросила бы его постараться творить «не очень плохие дела» и быть «почти хорошим человеком». А коль не выйдет, то попробовать быть «почти хорошим человеком» завтра.

Веснушчатое лицо тронула улыбка. Что же, до завтра ему предстояло выпутаться из сей передряги.

– Бог не выдаст, свинья не съест.

Бросил Людвиг клубочек на землю. И покатился тот, нить разматывая да путь указывая. И поспешил парень за ним следом.