Вихорево гнездо

...а ведунья, конечно, возьмет, да отстирать пятна с рубахи не сможет, ибо в руках нечистой силы ничто не становится чистым.

Настал ноябрь. Он ступил на Пустоши Орлиного Озера бесшумно и неотвратимо вместе с темными тучами, что плотно окутали небо мутной пеленой, не давая скупцу-солнцу ни единого оконца, дабы одним лучезарным глазком глянуть на мир под собой. Он обнял влажными мягкими лапами Баранью гору, проливаясь мелкими колючими дождями, разгуливая холодными и свободными ветрами, сбрасывая на землю последние кумачовые буковые листья.

Собрали девушки всю клюкву с болот. С каждым днем все студенее и студенее делалось. Батюшка-лес был угрюм и молчалив. Смолкли развеселые беседы и залихватские песни на завалинках возле хуторских изб, что звучали вечерами опосля тяжелой работы. Знобко людям стало. В теплых домах у огней чаяли вечера коротать. К зиме готовиться.

Поглядывая на тоненькую слюду ледка – сковавшую берег запруды – девица-росомаха восседала на бобровой хатке и неспешно чесала щучьим гребнем свою распущенную косу. С приходом первых настоящих морозов фейри заляжет под теплые бобриные бока, свернется калачиком и проспит так аж до самой весны. Ну, а ныне грех не надышаться горчащим воздухом, грех не подслушать сыплющиеся за мельничной стенкой перебранки, доколе не заявится ветрогонка баггейн и не шугнет ее в омут.

На старой водяной мельнице-колесухе даже в сию безмолвную пору умирающей осени во всю бурлила жизни. Сегодня там затеяли большую уборку. Ух, сор, берегись!

Вытряхивали половики, белили печь, перетряхивали перины и мыли полы аж на чердаке! Лютовала сонная куница! Лютовала. Да нет никому пощады от Пылиного неуемного рвения! Травница, как домой после похождений злокозненных воротилась, как кавардак беснующимся оборотнем учиненный узрела, так спать истомленная и завалилась. А поутру встала, увиденное с вечера не развиделось, и айда за ведрами и щетками! Полумер девушка не ведала, посему мельнице суждено было блестеть от конька крыши и до самого погреба.

Людвиг едва во двор ступил, как ему тотчас всучили большую корзину и вверили стирку, сослав полоскать белье в оттаявшем мельничном пруду. Вода с лета цвести перестала, сделалась ледяной и чистой – самое то.

– Не сношу мыло стиральное. От него вся крапивницей жгучей покрываюсь! Ух! Пособишь, коль не трудно? – виновато растолковала Пыля, на удивленно вскинутые брови парня, рыжими лучиками маячащие из-под горы грязного белья.

МакНулли пожал плечами: чего бы и нет? Пособлю! Авось проснусь!

С кровати нынче утром Людвиг себя едва поднял. Ноги сами довели его до мельницы, по змеящейся в пожухлой траве тропинки, но бодрее он с той прогулки не стал. Поди, возня в воде студеной взбодрит да в чувство ясное ум-разум приведет!

С делами управились далеко к обеду. Дом сверкал надраенными досками, белье слепило своей белизной, а окоченевший Мак выстукивал чечетку зубами, покуда разрумянившая с уборки травница усаживала его за стол почивать чаем с брусничными пирогами. Скатерть, к слову, на столе красовалась тоже новехонькая с вышитыми по углам крестиком петушками. Поверх скатерти, вокруг щербатого кувшина с букетом сухоцветов, мелочевка всякая валялась, та которую девушка из углов выгребла да куда приткнуть иль вовсе выкинуть пока не решила. Среди стекляшек, перьев, клубков тесемки, носовых платков, пригоршни монет и пакетиков с травами сыскалась игральная колода карт. Махонькие были те карты – длинною всего с палец. Видать, дорожная колода: в карман сунуть, а там уж трясясь в повозке, со спутниками случайными, путь-дорогу за партейкой коротать. Карты отсырели и слегка выцвели, но оставались «рабочими». Парень перетасовал их, изучая искусный рисунок, а следом задорно глянул на подоспевшую с чаем подругу и справился:

– Сыграем в «дурака»?

– Чаво в него играть, коль вы по жизни дураки?

Фейри возникла на соседней скамье, как по ведовству: секунду назад не было ее, а тут – есть она!

– Юшка, мое почтение! Где ты скрывалась?

– Отлынивала от работы, как всегда! – посетовала Пыля с упреком глядя на рогатую подругу. Та и носом не повела.

– Ваша работа – не моя забота.

Травница было готова яро заспорить, но баггейн оскалила клыки и утомленно прикрыла веки. Сегодня она не настроена ни на споры, ни на разговоры. А кто осмелится ей докучать: тому оборотень откусит нос!

Разобижено надув щеки Пыля присела рядом с Людвигом, отпивая из своей кружки. Сделав пару глотков, она бросила короткий взгляд на карты в руках парня и нехотя созналась:

– А я играть-то не умею.

– В «дурака»? – подивился МакНулли.

– В карты, – вконец залилась румянцем девушка. – Совсем. Как-то не выдавалось. И откуда они здесь взялись – ума не приложу!

– Хочешь научу? Там просто!

– Ну-у-у, не знаю...

– Или могу тебе погадать.

– Погадать? И ты умеешь?! – Травница аж на ноги вскочила, ушам своим не поверив. Стол затрясся и горячий травяной чай из кружек выплеснулся парню прямиком на колени. Тот зашипел от боли. – Ай, прости! Вот я хобяка! – Девушка спешно подала МакНулли утиральник. – Просто-напросто я чаяла, что на картах гадают одни красно девицы да черноглазые цыганки в янтарных бусах, а никак не молодцы удалые!

– Думается мне, картам побоку кто по ним гадает: девица, молодец иль цыганка, – утеревшись улыбнулся Людвиг. – Но, ежели то тебя смущает – я могу войти в образ! Почему нет? Сыщутся бусы? А шаль? О, а принеси-ка свечи! Гулять, так гулять!

– Мохрех, пошло-поехало...

В открытое окно надуло мокрые листья и капли дождя. На подоконнике растекалась лужица, неспешно капая на пол, но никому не было до нее дела, как не было дела до воркотни баггейна. Друзья суетно разбежались по дому, с тем чтобы скорехонько вновь рассесться за столом. Зажгли медовые свечи из вощины, МакНулли на плече старую Пылину шаль накинули, а на уши рябиновые гроздья заместо серег повесили, из них же бусы смастерили. Цыганский вид парень едва ли заимел, а вот местного баламошки – вполне. Но приятелей то ничуть не заботило, разве что Юшку. Однако та скармливала маячившему у распахнутого окна быку пироги с эдакой невозмутимой злобой, словно ничего и никого вокруг не замечала.

– По-хорошему, колоду для гадания надобно «настраивать», – со знанием дела вещал Людвиг, тем самым тоном, которым он обычно говорил про фейри. – Скажем, положить ее в хрустальную вазу, ежели такая имеется, и поставить в восточную часть дома. Вокруг зажечь свечи, произнести наговор и оставить так на три дня. Ну или попросту запрятать карты под подушку, чтоб те хозяйским духом и силой напитались. А ты, где кстати, колоду сыскала?

– Ой, не упомню, – разглаживая складочки на скатерти пожала плечами Пыля, – то ли из-за печи вымела, то ли из шкафа вытряхнула.

– Ясно. Ну не суть! Мы все равно балуемся. – Мак чуть понижает голос и смущенно продолжает: – Я сам в гадания не шибко-то и верю, но голову те помогают разгрузить. Иль, напротив, на мысль какую дельную натолкнуть.

– Ага, ага, – поддакивает травница, в нетерпении елозя задом по скамье и во все глаза глядя другу в рот.

Фейри презрительно щелкает языком, продолжая хранить угрюмое молчание.

– Перед раскладом советуют убедиться в «честности» магического предмета. – Людвиг закрывает глаза и перемешивает колоду. Мысленно задает картам вопрос: соизволят ли они говорить ему правду? И достает одну карту. – О, красная масть! Значит, гадание можно проводить. Если бы вытянул черную – то лучше перенести на другой раз.

Девушка хлопает в ладоши:

– Свезло нам!

– Верно. Что ж, ты общие значения карт знаешь?

– Не-а, расскажи!

– Добро, гляди, для каждой из карты есть значение, но оно меняется в зависимости от выпавшей цифры или картинки: Шестерка – судьбоносная встреча или любовь; Семерка – сулит удачу; Восьмерка – трудности; Девятка – соперница с недобрыми мыслями; Десятка – переломный момент, что требует срочного решения; Валет – близкий юноша; Дама – добрая девушка; Король – взрослый мужчина, что связан родственными или любовными узами с объектом гадания; Туз – сильная взаимная любовь.

– Ага, – гораздо менее радостно кивнула Пыля, у которой слегка пошла кругом голова от всех этих карт и их значений.

МакНулли тем временем бодро продолжил:

– Масть тоже несет в себе определенную суть и толкуется по-своему: Черви – любовь и все с нею связанное; Бубны – хорошие новости и важные события; Трефы – материальные блага; Пики – беда и плохие известия. Однако в зависимости от расклада значения карт могут слегка меняться иль дополняться.

Травница нахмурила лоб и подперла рукой точенный подбородок. Припомнились былые времена, когда Юшка ее в травные премудрости посвящала. Тыкала носом во всякую целебную мураву в лесу и на лугах – уму-разуму учила. Прознала тогда Пыля, что корень одуванчика заготавливают со второй половины августа и до поздней осени. Научилась из того измельченного корня отвар варить, что от болезней печени помогает, а из сухого одуванчика – смешанного с медом и мукой – мазь составлять, что при кожных напастях спасала. Собирала и сушила цветки душистого лугового клевера – сия трава выручала при кашле, снимала жар и спасала от болей в суставах. Отвар березовых почек – от простуды. Хвойная живица – чтоб раны заживали скорее.

Ох, и пухла ее белокурая головушка от знаний сих непомерных! Ох, и тяжко ей было все упомнить и про все травы на свете прознать. По сей день путалась. А Людвигу кажется все нипочем! И все мало! Верно его-то голова как раз токмо для того и создана, чтоб знания разные впитывать, точно губка ненасытная.

– Ух, мудрено! И откуда ты это все знаешь?

Парень вмиг умолк, ни с того ни с сего смутившись. Кашлянув он нехотя проговорил:

– Я как-то ночевал в доме терпимости...

На мельнице повисла тишина да такая, что чаялось сама вода прекратила течь по желобам, а колесо замерло в своей вечной круговерти. Неуютно сделалось парню. Еще не уютней от взглядов испытующий на него вперивших. Даже бык и тот жевать пироги перестал, из-под челки своей кустистой выжидающе уставившись. От взглядов сих Маку отчаянно захотелось забиться под скамью. Суток на трое, это как пить дать!

– Эва как! Однако что-то новенькое, – скалится Юшка, не скрывая издевки и призрения. – И-и-и?

– Что «и-и-и»? – в тон фейри уточняет насупившийся Людвиг. – Ничего такого там не было.

– Но что-то же там было? – не удержалась от вопроса травница, которую во всю съедало некое детское любопытство.

МакНулли не успел и рта раскрыть, как оборотень понятливо фыркнула:

– Голые девки, домашнее вино и конопатый благерд без килта.

– Ничего подобного!

– О-хо-хо, ты даже килт не удосужился снять?

– Нет! Да! Ох, – парень, отчаянно зарывается пальцами в волосы, а затем чеканит чуть ли не по слогам: – Такого. Не. Было.

– Голых девок тоже не было? – с хитрым прищуром уточняет фейри. – И они еще смеют называть себя домом терпимости! Козам на смех! – насмешка в голосе бьет как пощечина, наотмашь и обидно. – Брось заливать, лободырный, я чай не блаженная, я тебя насквозь вижу и три метра под тобой! Давай колись!

Людвиг умоляюще смотрит на Пылю, но та продолжает чересчур сосредоточенно разглаживать незримые складочки на скатерти. В васильковых глазах притаились смешинки. Изменница!

Мак изобразил было обиженного, но затем смирившись со своей горемычной судьбой, устало спросил

– Вы сговорились, что ли?

– Спелись, – цокает языком Юшка. – Но ты продолжай, смелей.

– Как-то разом расхотелось продолжать!

– Пожалуйста! Обещаем, мы с Юшей не будем смеяться.

– Будем, коль смешно.

– Юшка!

– Боги с вами! Брауни там был, – сдается парень. Откинувшись на скамье, он задумчиво почесал старый ожог на подбородке и медленно заговорил: – Брауни они ведь, вроде, слывут домовыми фейри, но живут отнюдь не в людских домах или дворах, а сами по себе, где-нибудь поблизости. И один брауни может навещать несколько хозяйств. Днем они не появляются, а по ночам лишь неясной тенью крадутся от дерева к дереву, стараясь не попасть никому на глаза. А коль попадаются, то... Не самая располагающая у них наружность! Крошечные, волосатые с длинной бородой, красными веками, широкими перепончатыми ступнями – точь-в-точь жабьи лапы – и длинными-предлинными руками, доходившими до земли. Оттого люди их страшатся, думается мне. Ведь больше не с чего. Сами брауни безобидны и ежели их не обижать, те не только не вредят людям, но и всячески по хозяйству помогают. Например...

– Харе нам про брауни заливать! – требовательно оборвала МакНулли баггейн, лягнув того пяткой под столом. – Ближе к телу! Давай про дом терпимости.

Травница согласно кивнула. Людвиг украдкой потер ушибленную ногу и шумно выдохнул. Никто не хочет слушать про фейри: ни люд простой, ни даже сами фейри!

– Я к тому и вел.

– Ага, дорогой долгой и тернистой, авось, забудут зачем перлись или отвалятся по пути! Хрен там плавал.

– Знаешь, Юшка, временами, ты бываешь просто невыносима.

– Не бывает невыносимых существ, тола-тоне, бывают узкие двери и криворукие рабочие, – пренебрежительно фыркнула фейри. – Ну-с?

– В общем, во всех ближайших хозяйствах от брауни слыл прок, тот помогал с какой спешной работой, – с завидной упертостью отчаянного висельника продолжил свой сказ про скрытый народец Мак. Второй предупреждающий пинок не заставил себя долго ждать, но парень-таки изловчился увернуться. – Скажем, обмолоть и провеять рожь, ссыпать зерно в мешки, выполоть огород, сбить масло иль выстирать белье – там-сям, а всем брауни подсбит. Окромя дома терпимости. Тамошний домовой фейри с чего-то устраивал кавардак.

– Ого, – диву дала Пыля. – Брауни поборник морали?

– Скорее поборник сытой жизни, – усмехнулся парень. – Ведь, задарма брауни не трудятся. Помнишь, миссис Бэрэбэл нам как-то поведала историю про лишний грош в кармане? Прежде, чем ко сну отойти она завсегда для своего брауни блюдце с молоком оставляет, помнишь? – Травница кивнула. – То-то и оно! Вот, я и подсказал, дескать, не хотите разрухи, то подношения оставлять надобно. Иначе говоря, коль совсем уж по-простому, то подкармливать народец скрытый. Сытый фейри – добрый фейри. Стоит чашку с молоком иль жирными сливками за порог лишь выставить – и дела наладятся!

– И они наладились?

– Само собой! За то мне выделили дармовую комнату на ночлег. Погода стояла, бррр! Я должен был в тот день отплыть, но корабль из-за шторма не мог отчалить. На постоялом дворе все было битком набито, посему я был несказанно рад такой щедрости судьбы. Но... Ох, мне дык ночлег один и нужен был! А к комнате шла услуга. В одном нижнем платье...– Неловкость от сказанных слов прошлась жаркой волной по веснушчатому лицу Людвига. – Понимаете, я ведь не мог ее просто-напросто выпроводить! Ей бы влетело! Но и сидеть по разным сторонам кровати буравя друг друга неловкими взглядами – довольно безрадостное занятие.

Мак умолк, вновь взявшись слепо тасовать колоду в мозолистых руках. Девятка трефы, восьмерка пик, шестерка черви, бубновый туз, пиковая дама... Мелькали карты друг за другом.

– И что же ты, балагур-затейник, выдумал? – Людвиг заместо ответа посмотрел на Юшку этаким взглядом, словно той давно пора было сложить два и два да перестать травить ему душу. И та складывает, чай не дурная. Худое лицо вытягивается, козьи уши забавно приподнимаются. – О, нет. Только не говори, что с разгульной девкой ты коротал ночку гадая на картах?! – чуть ли не с отчаяньем просит баггейн.

– Ну да! – беспечно пожимает широкими плечами парень. – Хочешь – верь, хочешь – не верь, да ведь все как на ладони.

– Мохрех!

– А что мне оставалось делать? Кроме того, чего делать не хотелось! – поспешно добавил Мак, а после упоенно затараторил: – А так, мы и впрямь совместили приятное с полезным. Я даже чуть на Таро гадать научился! И по руке! Херо... хиро... хиромантией, кажется, данную науку величают.

– Благерд, говоришь ты, а стыдно мне, – взвыла фейри, потирая переносицу. – Завязывай!

– Ты сама требовала рассказать!

– А нынче я требую, чтоб ты заткнулся!

– А что там с этим, как его, хреном под мантией? Ну, тем, что по руке, – подала голос травница, внимательно разглядывая свою ладонь. – Звучит-то как диковинно!

– О, там весьма занимательное дело!

– Даже не думай, гала, – предупредительно шикнула баггейн, грозно нависая над парочкой. – Сдается мне, вы плодоносцы скудоумия, намеревались гадать по картам? Дык и гадайте! Молча!

Людвиг с Пылей с улыбками переглянулись. Расположение духа у Юшки менялось, почто погода в Кетхене: извечно пасмурно, ни клочка голубого неба, а редкие солнечные просветы быстро заволакивают не пойми откуда налетевшие грозовые тучи. В любой миг может начаться ураган и тогда спасайся кто может. Баггейн неизменно ходила с лицом счастливицы, кую разбудили пинком под зад, а дурное настроение верной собакой следовало за ней попятам. С тем чтобы разозлиться до белого каления, ей никогда не было нужды сильно стараться. Мнилось, будто эта тощая сутулая девица с бардаком на голове – вместилище для злого и голодного до чужих страданий нечто, готового вонзиться своими клыками в любого, кто наивно протянет руку, пустив в его вены смертельный яд. Каждый неловкий шаг к попытке понять суть фейри, сродни шагу к озлобленному на весь мир зверю. Отчаявшемуся и загнанному.

Пыля любила зверей. Даже диких и свирепых. МакНулли любил постигать непостижимое. Пусть расплата порой была непомерна. Юшка не любила никого и ничего. Как эти трое умудрялись уживаться – известно лишь Ему.

Посему парень плутовато подмигнул травнице, мол, ничего, уйдет злая черная коза в леса – отыграемся.

– Верно, мы немного отвлеклись. – Мак поймал быстрый и злой взгляд оборотня, брошенный исподлобья. В него словно боевой топорик метнули, метко пробив череп. Даже шею ломануло! – Ла-а-адненько, кхм. Ну-с, на что гадать будем? На грядущее будущее? На волнующий вопрос? На жениха? Любит не любит?

– Ой не, ну этих женихов! – сморщила нос Пыля. – И без них мороки много!

– Ха, как скажешь, спорить не буду. Тогда могу предложить гадание на прошлое и будущее, годится?

– Ага, давай!

И карты вновь замелькали в исцелованных веснушками, исполосованных рубцами дланях. Ладно, спорно, укладывались те в дорожки судьбы. Стелились кирпичиками под незримыми ногами. Приоткрывали двери чужой жизни. Ах, тем бы дверям замки понадежней да засовы покрепче! Но куда там. Того кого ничего не держит шальной ветер задует, даже в крошечную щель. Не спрятаться, не скрыться.

Кончает шуметь ниспадающая по мельничному колесу вода. Зато дождь припускается с новой силой. Барабанит по крыше, звенит в оконные стекла дробинами. Ярится, требует пустить внутрь. Но никто ему не откроет. Не тянет более хвоей и пахучим сырым мхом. Заместо них повеяло солью и душком гниющих водорослей. Знакомый морской запах. Немудрено, до бушующего моря рукой подать! Лодки на пристани, что щепки, подскакивают на яростно вздымающихся темных волнах. Никто сегодня не отплыл. Поди сыщи такого дурака! Налетевший на остров шторм загнал людей по теплым норам. С погодой тут никто не спорит. Погоду на островах почитали равно богов. Против нее не шли, а лишь склоняли головы.

Дрожит под ногами дощатый пол, встревоженный снизу шумом пьяных бесед, что отчаянно пытаются перекричать раскаты грома. А тому, казалось, только в радость вклиниться в людской разговор. Бом-бом, – грохочет зазывала гром. Дзинь-дзинь, – звенят кружки. Ослепительными вспышками сверкают молнии за плотно задернутыми занавесками. Горят масляные лампы. Выцветшие подушки кру́гом разложены на кровати, а среди них, зябко поджимая пальцы босых ног, восседает простоволосая девица. Хитро и пытливо смотрит она своими черными, почто ночь безлунная, глазами на прикорнувшего напротив рыжеволосого парня. Звенят на смуглых запястьях браслеты в такт неспешному движению рук, сверкают в скудном свете камни на перстнях, их отблеск отражается в сторонних зрачках. Едва слышно шуршат под чуткими девичьими пальцами карты.

– Странный ты, голубчик, ох, странный. Ну, хозяин-барин! – Точенным движением головы, откидывает девица темную прядь волос за спину. – Слушай да помалкивай, верь – не верь, только перебивать не смей. Карты – не люди. Им врать нужды нет. Им, ведь, с нами не в одной постели спать, не один хлеб делить, не один срок коротать. С чего же люди лгут? А с того, чтоб жить друг у друга под боком да глотки не сметь перегрызть. Мнишь, правда всех счастливей сделает? Нет, милок, не про то она правда. Не про счастье песнь ее скорбная. От правды крови проливалось едва ли меньше, нежели от лжи. Правда звенит не знавшим промаха клинком и рубит с плеча. Не ведает она жалости. Единая и неизменная. Беспощадная, как ты ее не подавай, в какие слова не облекай. А ложь... Ложь играет разными красками, меняет форму. Подбирает свою мелодию для каждой отдельно взятой души. Мягко стелет. Тепло обнимает. Ложь укутывает все наши острые углы. Без нее обрежется человек об человека, исколется. Кровью истечет. Зверем взвоет. Кому с того хорошо сделается? – Голос звучит сродни колыбельной. Но от слов, льющихся в полумраке казенной комнаты, отчего-то горестно тянет под ребрами, а на губах чудится вкус пепла. Людвиг закуривает. Ему больше по нутру горечь табака. – Но пусть ночи в Кетхене темны и длины, а не о том наш сказ сегодняшний. Карты не врут, да, но лукавить, и они горазды. Не гадай в новолуние. Не стоит. Относись с уважение и тебе воздастся.

Всяк раз, тасуя карты, Боги раскладывают их должным образом, чтоб вышел ответ на заданный вопрос. Карты, почто человечьи слова ложатся в предложения. Осталось дело за малым: растолковать их суть. Порой «язык» карт прямолинеен, порой туманен, а порой и вовсе походит на лепет сумасшедшего. Но то для неискушенного взора. Все в дальнейшем обретает смысл. Бывает мы попросту забываем свои вопросы, коль ответы на них не угодны нам, но те все равно настигают нас. Всегда. Задавай вопрос простой и четкий, тогда и ответ получишь точный, будто в зеркало глянул.

Зажги свечи. Пусть пламя огня осветит дороги в прошедшее и грядущее. Хорошенько перетасуй колоду. Держи в уме то, о чем собираешься вопрошать и выбрось все прочие мысли. Пусть летят себе с миром. Сними сверху колоды пять карт – непременно левой рукой, ибо она ближе к сердцу – и разложи их в ряд, приговаривая следующе: «Для меня, для сердца моего, для жилища, хочу узнать, что было и что будет». Затем сними и выложи шесть карт, приговаривая уже: «Чем сердечко успокоится, тем дело закончится». Пять карт первого ряда расскажут о том, что кануло. Расклад из шести карт поведает о том, чего следует ожидать. Ну, голубок, поглядим, как же легли твои карты?

– Что там, что там? Как легли карты?

Вертится суматошливо егоза-травница. Разложенные на столе цветные «картонки» для нее немы и бессмысленны. Одному Людвиг ведомо в них то, к чему девушка был слепа, к чему глуха. Меж тем остекленевший взглядом парня – сулил не самые радостные вести.

МакНулли медленно моргает, будто выходит из опиумного дурмана. Дрожащая под натиском немилосердной бури комнатушка дома терпимости вновь превращается обратно в кухоньку старой водяной мельницы. Морской дух сменяется лесным, приправленным неизменным в этих стенах ароматом выпечки. За окном не беснуется море, а высятся безмолвными великанами высокие деревья старого леса, чьи голые ветви скребутся друг об друга на ветру. Чудится меж стволов вековых сосен снуют туда-сюда темные фигуры. Кто-то по ту сторону присматривает за живыми. Дождь шелестит тихо-тихо, почти ласково. Лихорадочным нетерпением сверкают в пламене вощеных свечей голубые глаза напротив. И диковинно вынырнув из марева ныне смотреть на их владелицу. Пыля будто бы такая же, но что-то в ней не то. Ее волосы сродни жидкому солнечному свету, глаза чистейшей васильковой голубизны. Кожа белее парного молока, а губы алее крови дикого лебедя, пролитой на первый выпавший снег. И вся она точно светится изнутри. Людям не мыслимо быть столь прекрасными. Эдакая красота вовсе не про людей. Людвиг снова моргает. Где-то сбоку скалится знакомый зверь. Но тот зверь так же чуден, как и травница. Без горящего ненависти взгляда, без крупицы злости или призрения. Сей зверь... пустой. Просто-напросто шкура, накинутая на чьи-то костлявые плечи. А под той шкурой... Ему не дают глянуть. Бросаются в горло. Смыкают клыки. МакНулли вздрагивает. Наваждение осыпается режущими осколками. И в самом деле, правда колет. Кто бы мог подумать, что внутри кошмарных тварей живут создания куда страшнее?

– А? Да, сейчас посмотрим, так-с... – Парень чувствует себя, верно его тянут за обе руки в разные стороны, а он-то следовать никуда и не жаждет. Мысли разрывают голову изнутри, но он привычно собирает себя в кучу. – С прошлым у нас этакий расклад: семерка пик, восьмерка пик, дама треф, туз пик – ух, много пик! – и девятка треф.

– То хорошо? То плохо? Что то значит?

– Семерка пик значит плохие перемены. Восьмерка пик – слезы. Дама треф – мать. Туз пик – удар. Девятка треф – сердечная привязанность. – Задумавшись Людвиг взялся, как четки, перебирать меж пальцев рябиновые бусинки, покусывая губы. – Сшив лоскутки вместе у нас выйдет эдакая картинка: на твою долю выпали тяжелые перемены, связанные с сердечной привязанностью, кие нанесли удар по матери и принесли множество слез. Не шибко-то радостно. Но знаешь, я ведь предупреждал, не стоит воспринимать гадания всерьез! Люди далеко не самые надежные предсказатели. В отличие от, скажем, Гамаюн! Как-то раз сия фейри на острове Прертон предсказала...

– Ч-что... что в будущем?

В том загробном голосе Пыля едва ли могла узнать свой собственный. Слова крошили зубы, покидая рот. Она не слышала более утешающею болтовню Людвига. Она глядела краем глаз на выложенные на столе в ряд карты и боялась дышать. В ее ушах стоял треск. Треск ломающейся, кирпичик за кирпичиком, стены, которую девушка возвела за эти года вдали от былой жизни. Глина трескалась. Пыля чаяла, коли поднатужиться и постараться забыть, закрыться, замуровать все то, что дерет и мучает, то можно идти дальше. Переставлять как-то ноги. Прятаться. Скрывать боль и страхи за улыбками и шутками. Наивно верить, словно можно скрыться от себя самой. А потом, когда ты почти в то поверила, как обухом по голове. Прошлое возвращается липкими алыми лужами у подножья крученной лестницы. Возвращается чужими взорам в замочную скважину. Много ли тому взору предстало? Едва ли. Нет, МакНулли, конечно же, не молвил, дескать, ты убила своего отчима, разрушила надежды матери и ее не рожденного ребенка на столь желанную жизнь, ибо червивая нутром гадина, на чьих руках уже довольно крови. Нет. Но в горле уж щекотало от поднимающейся пыли. Часть стены рухнула. И девушке страшно даже заглянуть в тот мир, из которого она бежал, хотя бы одним глазком. Ей страшно выпускать то, что там сидит.

– Пыля, прошу, не ищи в том излишне много смысла, – МакНулли продолжает увещевать травницу, верно та слегка повредилась рассудком. – Не гоже принимать близко к сердцу.

– Что там?

Мак не ответил. Он взял трубку, кисет с табаком, подумал немного, и отложил обратно. Губы парень, кажется, уже не грыз, а откусывал.

– Там... – Правда. Людвиг горько вздохнул. Он умел врать себе, но не другим. – Смотри, восьмерка треф – новости, шестерка пик – разлука, шестерка треф – дальняя поздняя дорога, семерка треф – забота о чужих, валет червей – друг или удача в делах, десятка пик – суд. А в целом, недурно! Как считаешь?

Поделиться своим подсчетами Пыля не успела.

– Любопытство, блаженная, разве тебе не говорили, что то одно из главных людских пороков?

Юшка сидела с сомкнутыми веками, под которыми покоилась синева, скрестив руки на впалой груди и пережидала. Пережидала, когда два сдёргоумка в конце концов возьмут в охапку своих тараканов да уйдут с ними во сырой темный лес, где их косточки до бела обглодает голодная нечисть. Баггейн грезила о том, как утопающий о спасении, испытывая болезненную ломоту в висках. Она ненавидела сей день и мечтала о топоре. Увы, топор никто не изволил подать, а у причин ее головных болей слыли иные планы.

– Любопытство не порок, а источник знаний! – будто вмиг позабыв о своих проблемах, горестях и несчастьях задорно отозвалась травница. – Ну-ка, Людвиг, а нагадай-ка Юшке про судьбинушку ее нелегкую!

Фейри распахнула звериные очи и окинула собравшихся холодным твердым взглядом, точно серпом провела:

– А по зубам?

– Предложи еще по попе палкой!

– Могу устроить.

– Людвиг, ты тасуешь?

– Тасую.

– Вы сговорились, что ли?!

– Спелись! – ладно отозвались друзья.

– Не сметь ерничать!

– Мы не ерничаем. Не обессудь, мне завсегда было страсть, как интересно погадать фейри, – понизив голос, доверительно признался парень. – Я сделаю тебе короткий расклад на скорое будущее! Ладно?

– Прохладно! – зловеще прошипела баггейн, вскакивая на ноги. – Твой больной интерес, тола-тоне, уж давно ублажен с головой! – оборотень злобно зыркнула, ссутулилась и вышла из кухни. Только баечник испугано под скамью юркнуть и успел.

Свечи стаяли на треть. Долго сидел Людвиг не шевелясь. Сидел и на карты смотрел. Отнюдь не горестно, а как-то неверующе. Верно те показали ему нечто совсем уж немыслимое!

– Не томи! – затряслась травница, как простокваша в ведерке. – Чаво нашу рогатую бестию поджидает?

– То, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

– О-о-о! Но ты все равно изловчись!

– Коль попытаться кратко в слова облечь, то... – Мак задержал дыхание, а потом, как на духу выпалил: – к Юшке скоро жених на порог явится!

– К Юшке?

– Да.

– Жених?

– Да-а-а.

И тут друзья, как дружно лопнут со смеху. Реготали до слез, аж в боках закололо! Задребезжали от хохота их залихватского на мельнице оконные стекла. И верно задохнулись бы Пыля с Людвигом от гогота своего безудержного, коль веселье их буйное не прервал стук в дверь. Вмиг смолкли весельчаки, переглянувшись. Не почудилось ли? Но тут сызнова постучали да при том настойчиво так: тук-тук! Не открыть никак нельзя!

Распахнули они дверь и на пороге предстал незнакомец. Красив и статен был он да токмо зеленью болотной отдавали его щеки, а густая багровая борода прудовыми водорослями вилась по точеному подбородку. Глаза его белесые, пристально прищуренные, окаймляли ресницы травянистые. Наряден был незнакомец в изумрудном кафтане своем заморском жемчугом речным да чешуей серебряной исшитом, а драгоценных украшений ему и вовсе не занимать было.

Пыля с Людвигом без малого рты пораскрывали, покуда разглядывали незваного гостя, явившегося к ним в дом, а тот возьмет да голосом властным, как молвит:

– Я на счет женитьбы.

– Юшка-а-а!!!

_______________________________

↟ Ветрогонка – вздорная баба.

↟ Хобяка – неуклюжий, неловкий.