Глава 30. Пряха
Трех вещей опасайся: копыт лошади, рогов быка и улыбки фейри.
Шли-шли дважды проклятая фейри и человек без тени сквозь зыбкую топь, сквозь болотную марь, сквозь прожорливую трясину, шли да наконец на твердую почву вышли. Осталось Лозняковое Болото позади с его сыростью, неупокоенными костями и тухлой водицей. Обратной дороги уж не видать, точно сгинула проклятая топь в мглистой неизвестности. Туман из-под ног подниматься начал. Да до того густой, что этих самых ног и не разобрать совсем, как не пыжишься. Куда не кинь взор, повсюду деревья причудливые растут. Изогнуты их стволы точно кружатся те в неистовом танце. Одни закручены в кольца, вторые извиваются змеями, третьи стелются у самой земли, а затем резко взмывают вверх. Что за сила изогнула их столь диковинно? Быть может, то великан ради потехи завязал деревья в морские узлы? Или неумолимые ветра заставили их преклонить «колени»?
В Танцующем лесу стояла гробовая тишина, в которой тонул даже звук шагов. Над лысыми когтистыми ветвями висели ныне знакомые таинственные облака, что полнились зловещим светом. Неожиданно они разверзлись и посыпалась мелкая ледяная крупа с клочьями колючей серой ваты. Тонкими серебристыми нитями она повисла на ветвях, паутиной окутав деревья. МакНулли снял с ближайшего сука пучок странных нитей: те оказались шелковистые и невесомые.
– Кончай подбирать всякую дрянь, – устало и обыденно процедила Юшка сквозь зубы.
Людвиг нехотя выпустил нити. Как тополиный пух они медленно стали опускаться, пока на скрылись в тумане.
– Что это за место?
– Сучья конура, – раздраженно сплюнула баггейн.
Оборотень выглядела напряженной. Она прядал ушами, вздрагивала всей кожей, точно ей докучали слепни. Хоть никаких слепней и впомине тут не было. Тут вообще никого кроме них двоих не было. Казалось этому странному месту чужда сама жизнь. Даже Лозняковое Болото с его мавками и утопцами выглядела куда более обжитым и приветливым. Чем дальше они шли, чем внимательнее МакНулли всматривался в изгибы деревьев, тем меньше ему виделись в их застывших позах отголоски танца. Нет, деревья не танцевали. Их словно скрючило от боли, причиненной безвестным мучителем.
Каждый новый шаг давался Людвигу все с большим трудом. Ноги наливались свинцовой тяжестью, тело цепенело и его начал охватывать такой ужас, от которого волосы вставали дыбом, а кожа покрывалась мурашками. Невзирая на то, он упрямо продолжал свой путь. Один урок парень усвоил лучше всего, если остановишься – умрешь.
Горло сушил липкий страх. Откашлявшись Мак справился:
– Что за фейри здесь обитает?
– Кто сказал, что мы к фейри?
Плотную тишину Танцующего леса словно ножницы, разрезал жужжащий звук. Вжик-вжик-вжик. Жужжание делалось все громче и громче, покуда человек с баггейном наконец не вышли к его источнику. Вжик-вжик-вжик. От того, что предстало пред МакНулли заставило его душу вмиг вылететь из щелей ребер и пронестись над вязь вересковых пустошей.
Посреди поляны, окруженной танцующим буреломом, на поваленном древе сидела простоволосая женщина в грубой льняной рубахе. Длинные-предлинные медно-красные косы тянулись от ее непокрытой головы во все стороны, вьюном опутывая деревья, бахромой свисая с голых ветвей, мхом устилая землю.
Вжик-вжик-вжик, то жужжанье прялочного колеса заполняло собой лес. Сидела женщина за старой потрескавшейся прялкой. Сидела да пряжу пряла. Тянулись ее медные волосы из кудели, превращаясь в тончайшие нити. Рядом с Пряхой две белки скакали: одна черна, как смоль, другая – бела, как снег. То черная белка подскочит – спутает на новой нити узел, то белая подсобит – и свой узелок заплетет. А Пряха знай себе: прядет и прядет.
Вжик-вжик-вжик.
Ее пальцы все в мозолях – оттого, что скручивают они нитку.
Вжик-вжик-вжик.
Ее губа расцарапана в кровь – оттого, что смачивает она волокно.
Вжик-вжик-вжик.
Ее глаза незрячи – оттого, что от вечерней до утренней зари корпит она за прялкой не разгибая спины.
Вжик-вжик-вжик.
Кто прядет лен, кто прядет шерсть. Она прядет судьбы. Прядет жизнь. Прядет смерть.
Юшка не наврала. Они пожаловали не к фейри. То была Макошь – Богиня Судьбы.
↟ ↟ ↟
Богиня Макошь – Великая Ткачиха, прядущая путь души. Способна она, как даровать благой удел, так и покарать лишениями и невзгодами. Ткет Макошь из своих волшебных волос нити судеб да в клубки их сматывает. Не просты те нити – в них сплетается всякая людская жизнь: от завязки-рожденья и до последней развязки – смерти. Обрежет в конце своим серпом Морана нить, но единственно Макошь ведомо, когда то случится и сколько узелков на нитки перечесть. Две сестрицы Доля и Недоля Богине помогают: добрую и худую судьбу узелками завязывают. Кому память, кому слава, кому – темная вода.
Всеведущей Матери Макошь подвластны знания обо всех прошлых жизнях людей, а также о тех, прожить которые им лишь предстоит. Нитями судьбы Пряха сматывает клубок бытия каждого живого существа. Посильна Макошь и новую судьбу человеку выплести, коль доля его потеряна, но лишь, когда оно не во вред мировому полотну. Ведь все судьбы связаны и повязаны меж собой. Все они складываются в единый узор. Узор известный одной Богини Судеб.
Будет как Макошь завязала. Ни дать, ни взять.
– А-а-а, прислужница вора, пожаловала, – молвила Пряха, не отрываясь от трудов своих. В ее голосе звучал первый крик новорожденного и последний вздох умирающего. – Закрывайте люди двери. Нитку Он с кудели заберет себе. Побоку судьбе. Ну-ну, ну-ну...
– Ой, да иди ты в пень! – огрызнулась Юшка.
От ее слов у Людвига подкосились ноги. Он стоял ни живой, ни мертвый. В присутствии Божества парень боялся лишний раз вдохнуть. То, как развязно баггейн зналась с Макошь приводило МакНулли в священный ужас. Он не страшился скрытого народца, но... Но сами Боги! О Боги, сохраните их.
– Раз в столетие к тебе припираюсь и начинается одна и та же заезженная песнь! Достала хуже горькой редьки.
Макошь качнула головой.
– Дерзишь.
– Прикинь! А что ты мне сделаешь? Испоганишь судьбу? Ха! Напугала ежа голой задницей. Власти твоей нет более надо мной. Просрала мою нить! – гавкнула фейри с пеной у рта. – Нечем более крыть!
Людвиг всерьез сбился со счета сколько раз за весь недолгий разговор попрощался с жизнью. Парень начинал горько сожалеть, что не утоп в болоте. Ах, какая была бы чудная легкая смерть! Стоило же человеку разочаровать Богиню Судьбы, как его верным спутниками становились Недоля, Нелегкая и Одноглазое Лихо. Не сказать, чтобы МакНулли был у удачи в чести, однако усугублять и без того загубленную жизнь еще больше не шибко-то хотелось.
Восковое лицо Макошь оставалось все также непроницаемым. Продолжала тянуться нить, продолжала ткать прялка. Продолжали прясться судьбы.
– Да, не в моей власти судьба твоя более. Не в моей, – Пряха умолкла, слепо глядя в пустоту бесцветными глазами. – Он играется, а слезы льются. Он всегда себе на уме.
– Мои слезы сохнут быстро.
– Зачем пожаловала, горемыка?
– Ты, мохрех, стебешься?! – казалось еще чуть-чуть, и у Юшки повалит дым из ушей. – А то сама не знаешь! Всезнающая гала!
– Ах, да. Как там говорится: и в горести, и в радости...
– И в одних трусах.
Богиня кивнула и скрипуче запела себе под нос свадебную песнь:
Породила меня мамушка
Во несчастный день во пятницу,
Еще клала меня мамушка
В колыбельку да качливую,
Раскачала меня мамушка
На все четыре стороны,
На одну-то на сторонушку –
На чужую, незнакомую,
На чужую на сторонушку
Ко чужому отцу-батюшке,
Ко чужой свекрови-матушке –
да какая я несчастная!
Людвигу впервые, так отчаянно не хотелось раскрывать рта, но его врожденная словоохотливость и пытливость оказались сильнее крепко сжатой челюсти:
– Что происходит?
Юшка бросила на парня испепеляющий взгляд:
– Что происходит?! Она кукухой поехали! Краткое описание происходящего. – Оборотень остервенело шлепнула себе ладонью по лбу: – Будь я проклята! Ах, да, я уже.
Смолка песнь. Застыли Доля и Недоля. Скрипнула педаль прялки. Чикнули ножницы. Скрутилась нить в клубок. Протянула Пряха тот клубок нитей баггейну.
– Ты знаешь цену.
– О, тебе попустило! – издевательски хмыкала Юшка, сцапывая протянутое. – И сразу торговаться. Я могла бы догадаться. И догадалась. Конопатый!
Разум МакНулли был, как во хмелю. Его мысли разлетелись, как куропатки, вспугнутые ястребом. Он ощутил тепло фейри, стоящей рядом с ним. Парень повернул голову и встретился с ней взглядом. Ее звериные глаза вспыхнули, как костер в ночи.
– Да отомри ты, сучий потрох! – Юшка сердито встряхнула человека за шиворот. – Мы чай к Макошь, а не к Моране нагрянули. Рано падать замертво. Начти приносить пользу. Доставай требу.
Сперва Людвиг в недоумении нахмурился, но затем смекнул, чего ждала от него баггейн. Парень вынудил из сумки сверток, который та всучила ему перед их походом.
– Это еще зачем?
– Чтоб ты спросил, дубина.
Такой ответ Людвиг получил тогда на свой вопрос. В свертке покоились холст льняной ткани, вычесанный лен, серебряные монеты и вышитое Пылей полотенце. Дороже всего Макошь ценила требы, что женины сотворили своими руками.
– Бросай в колодец.
– В какой колодец?
Юшка молча ткнула ему за спину.
МакНулли готов был поклясться, когда они пришли никакого колодца на поляне и впомине не было! А нынче, вон он, родимый! Стоит ли удивляться чему-либо в обратном мире? Пожалуй, Людвигу давно пора привыкнуть.
Странный был тот колодец. Оголовок почти весь врос в землю, на во́роте ни веревки, ни цепи, чтобы поднимать ведро с водой, да и самого ведра нигде нет. МакНулли осторожно подступился к колодцу, посмотрел вниз. Свое отражение он не увидел. Поговаривали, то к худу.
Людвигу стало смешно:
– Надо же, опять колодец! Ха.
– Все циклично, тола-тоне.
– Помнится, в прошлый раз ты меня столкнула.
– Экий ты злопамятный! Не ссы, падать не придется. Ты уже на дне, – недобро усмехнулась Юшка. – Не забудь загадать желание.
Великая Пряха слыла также покровительницей священных колодцев и родников. Подношения приносили, бросая пряжу, шерсть и ткани в колодец или ручей. Людвиг кинул требу. Шлепка об воду он не услышал.
Макошь любила отнюдь не всех своих детей. Она отворачивала лик от тех, кто опустил руки, утратил надежду и устал от жизни. Пряха покровительствовала тем, кто силен духом и не изменяет своей мечте. Людям добрым, мягким, милосердным, спокойным, стремящихся постичь глубинную суть вещей, любящих труд и учения. Такому человеку Макошь готова была помочь на пути и завязать ему удачу. Такому человеку Богиня могла внять. Так вот почему Людвиг здесь.
– Каждому по доле. Готов ли ты примерить чужую долю?
Слова приходят будто извне. Людвиг не смеет оглянуться. Нет, он не готов взглянуть в туман глаз Макошь, не готов заикнуться о своей судьбе. Он безотрывно смотрит на баггейна. На излом ее губ, на хмурую морщинку меж глаз. Людвигу хочется разгладить ее большим пальцем. Но он не смеет шелохнуться.
– Ты готов?
– К чему?
– К тому к чему не была готова я.
– Юшка...
Фейри улыбнулась. И до того тошно сделалось от той невеселой улыбки, что захотелось вывернуть собственное нутро наружу. Юшка в мгновение ока подскочила к МакНулли, до синяков впившись в его плечи пальцами. Ее взгляд полнился волнами безумства. В нем гнев, страх, ненависть, тоска – все сразу. Она наклонилась к самому уху парня и зло пошептала:
– Знаешь, каково это дойти до дна? Это чувство, когда тебя невозможно собрать ни одному часовому дел мастеру. Дальше просто нет сил бороться.
Людвигу хочется сказать, что он знает. Что он был на том дне. Что он выныривает из него почти каждое утро. Но он не успевает. Из колодца начинается литься темная вода. Она заполняет собой все.