Глава 29. Кого страшатся фейри
Насколько твердо ты стоишь на земле, покрытой своими обетами?
Мир плывет, вертится, скользит. Утекает водой, сквозь дрожащие пальцы. Просачивается дымом в прорези курильниц на погосте. Кружит опавшим на ветру листом. Не ухватить, не удержать. Людвиг точно в омут падает. Все вокруг теряет очертания, превращается в смазанные тени, неясные отблески, оглушительный стрекот кузнечиков в ушах. Его накрывает незримой толщей. Не продохнуть. Но вот спадает пелена и мир становится на место. Да не совсем такой каким был.
Прорезает полумесяц светом своим серебристым небо. Звезды горят ярко-ярко, много-много их на том небесном полотне – не сосчитать, как ни старайся. Заводят ветра бесконечно тоскливую арию, вея в дупла столетних дубов. Высится над Людвигов, безмолвной привратницей, старая водяная мельница – таинственная и одинокая. Дрожат ее стены, скрипят половицы, хлопают крылами-ставнями оконцах, в коих по сей час отражаются отблески давно минувшего заката. Хохот девичий под мельничным колесом колокольчиком переливчатым разносится, то балуются русалки. На коньке крыши пара глаз угольками недобрыми светится да спуститься не решаются. По желобам анчутки туда-сюда снуют, шепчутся, а слышится, верно то листва шумит. Тяжко вздыхает старушка-яблоня, ветвями своими мельницу подпирая: долог ее век, тяжела ее ноша.
Стоит Пыля на пороге, обхватив себя руками, глядит печально сквозь друзей вдаль, туда где чернеет лесная гряда, губами что-то шепчет да слов не разобрать. А глаза ее голубей васильков во ржи. А в волосах ее жидкое золото стелется. А кожа ее лунным светом светится. И вновь грезится девушка Людвигу, как в тот раз – пригожей, но чуждой. В обратном мире всё не то, чем кажется в прямом.
Притворилась дверь и весь мельничный двор озарился ярким светом. Завертел головой МакНулли: окружило мельницу кольцо колдовского пламени, вырывавшееся прямиком из земли. Трещит, беснуется. Слепит, но отчего-то жаром не пышет. Высится сквозь тот огонь сосняк. Скалится лес. Человек в нем не жилец. Снуют там тени. Сожрут того, кто послабее.
– Рот закрой – кишки простудишь, – посоветовала Юшка, с презрительной усмешкой смотря на обалделого парня. – Оберег при тебе?
Людвиг безмолвно кивнул, коснувшись покалывающую шею конопляной веревочки. Запамятовал он снять Юшкин амулет с ночи Самайна, а тот, глядишь, вновь сослужит службу!
– Не снимай, коль жизнь дорога. А коль нет... Идем.
– Сквозь огонь?
– А тебе впервой? – вопросила баггейн, откровенно забавляясь чужой растерянностью, а после закатила глаза и пояснила: – Трусдар, ты и раньше сквозь него ступал, ток не зрел. То круг защитный.
– Ого!
– Ага! Пошли наконец, туес! К утру воротиться бы.
↟ ↟ ↟
Смолкли в лесу птицы, лишь одинокие крики неясытей прорезали тишину. Вторили им вытьянки. Хохотала и плакала, будто дитя малое, сидя на суку сова. Слабо светилась под ногами тропа, тихо хрустели сосновые иголки. Мерцали меж корявых корней блудички, выныривая из притаившегося у самой земли тумана. То тут, то там мелькали искривленные лунным светом тени.
В Гнилом лесу полагалось пахнуть прелой листвой, хвоей, влажной плесневелой землей, грибами, но Людвиг чуял дурманный запах цветов. Он более не узнавал лес. Он более не узнавал себя. На душе парня стало до того легко и радостно, казалось за спиной выросло два крыла, и он сделался птицей. Он не чувствовал тревоги и страха, и того стоило пугаться сильнее всего. Ежели тебе не боязно там, где до́лжно – дело худо. Видать, усыпили твою бдительность. Лишили воли. Заманили в капкан.
Расступились деревья и тропа привела МакНулли на поляну с чудесным диким садом. Ах, до чего тот сад прекрасен был! Всюду душистые цветы цветут. Деревья – груши да яблони – наливными плодами усыпаны, под тяжестью ветви их гнутся – ешь не хочу! Птицы певчие в роще летают, а перья у них яркие: голубые, почто небо в погожий день, розовые, точно ранняя зорька. Ручьи с чистой водой журчат – напиться приглашают. А на пригорке белоснежные лилии разливают сладостный аромат.
И шагу в сад волшебный Людвиг ступить не успел – прожгло болью в груди, точно кто его раскаленной кочергой в самое сердце ткнул! Взвыл парень от боли, упал на влажный мох. Выступили непрошеные слезы. Исчез прекрасный сад. Вытянула тьма когти, задышала на ухо.
– Потешно смотреть як тебя с дурмана ведет, но у нас дел полон рот. – Мерцающие расплавленным серебром звериные глаза, внимательно следили за корчащимся человеком. – Ты долго еще мяться будешь? Подъем!
МакНулли пнули ногой в бок. Он охнул, перевернувшись на спину. Сквозь кроны деревьев равнодушно глядел недремлющий глаз полумесяца. Не было ему дела до земных дураков и их бед. Не было дела и баггейну.
– Остеречь не могла? Юша, скажи, отчего тебе непременно нужно вести себя по-скотски? – с укором выговорил Людвиг, корпя поднимаясь с земли. Он ощупал грудь, но прожженной по ощущениям дыры не обнаружил. Токмо оберег слабо пульсировал под ладонью. – Что с тобой не так?
– Занятный вопрос, малой, – хмыкнула Юшка. – Злые языки скажут, что всё. Начиная с того, что я фейри.
– Мнится мне, той отговоркой ты лишь прикрываешь свой сложный норов.
– Ха, ты меня раскусил! А теперь, вшивый трусдар, вперед и с песней! И заклинаю тебя, тола-тоне, ежели сызнова провалишься в какую вонючую нору, сиганешь следом за нечистой дрянью, учти, я соизволю отправиться на поиски, когда последнее мясо сдерут с твоих костей, усек?!
И вновь все повторилось: они вдвоем во тьме и неизвестности. Вокруг алчущая нечисть, а человек тут лакомый кусок. Бредут незнамо куда. Нет, баггейну-то знамо, а Людвига, ровно козлика на веревочке тянут следом и пусто, что рогоносная из них двоих Юшка. Она ведает правила игры, а он – нет. Ей мир обратный – дом родной, для него – опасная чужбина, кою он грезит постичь.
Морочит мир скрытого народца человечий ум. То взгляды, уставленные в спину, преследуют, едва с ног не валишься. Оглянешься – пусто. Отвернешься – и вновь промеж лопаток колет. То тропинки змеями вьются, лес прямо на глазах меняется: сосняк сменяется дубравой, дубрава – осинником, а тот березовой рощей. Пропадают одни деревья, вырастают на их месте новые. Коль Людвигу дорогу не указывали, не за что бы назад не воротился. Сгинул бы.
Обрывается лесная тропка. Вязкой становится земля, ненадежной, то Лозняковое Болото берет свое начало. У МакНулли про то болото не самые светлые воспоминания остались. Во рту тотчас мерещится вкус тухлой водицы.
Рядом с топью брошенные телеги плесенью поросшие стоят. Прознал как-то от местных Людвиг, что в свое время, покуда Лозняковое Болото не расползлось, дорога здесь проходила, товары возили. Но чем ближе подходила к тракту топь, тем больше несчастий приключалось. Пропадали люди. Сперва грешили на разбойников. Однако повозки у болота находили товаром груженные, никем не тронутые. Ни следа разбоя, зато ровных цепочек человечьих следов, обрывающихся у прожорливой трясины – уймища. Кому же из возничих удалось шкуру свою спасти, каялись, мол до того тоскливо и тошно им на той дороге делалось, что ноги сами в болото топиться вели.
Делает Людвиг шаг робкий, а под ногой из мари доски гнилые всплывают, потонуть в омуте мешают. Вот те на! Шагают человек с фейри по хлюпающим доскам, а с обеих сторон трясина, мхом поросшим, их окружает. Кости земле не преданные, рыбами да нечестью болотной обглоданные, водою выбеленные, сквозь окнища виднеются. Множество тех костей, кому не свезло угодить в топь. Сглотнул липкий ком парень. Едва и он тут свою кончину не встретил. Лежал бы сейчас косточкой белой, среди тины зеленой.
На болоте отчего-то было светлее, нежели в Гнилом лесу, будто не темна ночь стояла, а только-только сумерки серые опускались. В обратном мире ни времени суток, ни времени года не разобрать. Все перекручено и сменяет друг друга вкривь да вкось. Достал Мак компас – стрелки того вращались медленно и безостановочно, никак не удавалось им верное направление сыскать. Над самыми макушками повисли низкие туманные облака. Они полнились таинственным светом, горя огромными ватными фонарями. Мох, редкие деревья и заросли морошки переливались зеленым свечением. Людвиг приметил, что стоило ему невзначай резко махнуть рукой, как в воздухе прочерчивалась красная светящаяся линия, которая затем медленно гасла.
– Любопытное явление...
Рука по старой привычки потянулась к карандашу, припрятанному за ухом, но парень быстро себя одернул. Дневник на сей раз остался на мельнице. Поостерегся МакНулли брать его с собой. Сызнова труды свои праведные в болоте топить да удачу пытать желания у него не нашлось. Оставалось мысленно в уме пометки делать и не сметь забывать! Память у бывшего ученика чернокнижника была цепкая, коль колдовством не отравлена...
Спустя некоторое время за Людвигом увязался призрачный двойник. Сотканный из того же странного красно-зеленого света, он следовал поодаль среди осоки в точности повторяя движения человека. Парень так на него засмотрелся, что едва не ступил мимо очередной всплывшей доски.
– Юшка, глянь!
Баггейн зло зыркнула, через плечо. Сильный порыв ветра пронеся по болоту, разогнал светящиеся облака. Двойник отшатнулся, раздулся белесым шаром, а после лопнул, рассыпавшись разноцветными искрами. Фейри сплюнула и молча зашагала дальше.
– Исчез... – Людвиг растерянно заморгал. – А кто то был?
– Какая тебе, гала, разница?
– Дык интересно же!
– Твоим важнейшим интересом должно быть, как благополучно унести свою задницу из обратного мира! Желательно живой и не по частям. Остальное – блажь!
Возмутиться в ответ парню не дали. Прямо перед ним вырос туманный сверток, облепленный мокрой огнистой ватой. Сверток трепетал, как язычок пламени. Людвиг обворожено присел на корточки и протянул к нему руку.
– Даже, мохрех, не думай, – не оборачиваясь прорычала Юшка.
В груди уже знакомо вспыхнуло жгучей болью. Парень чертыхнулся и отпрянул. Заслышав баггейна неведомый болотный фейри испугано сгинул.
– А...
– Огненный леший. Всё? Ты рад?!
– Никогда о таких не слышал!
– Как и мой наказ.
Людвиг пристыжено заалел.
– Я не «сигаю следом за нечистой дрянью». «Нечистая дрянь» сама сигает на меня.
– Ага, слетаются, как мухи на навоз! – Девушка гневно втянула в себя воздух. Кишки МакНулли подневольно свернулись в клубок. – Мохрех! С тобой, выпороток, сплошная морока!
И не поспоришь.
...тебя могут утянуть – не воротишься. Без тени, ты почто лодка без якоря, а вокруг ярящийся океан.
...всякую тварь бестелесную и не токмо притягиваешь.
...ворожба ложиться вкривь и вкось.
– Юшка, скажи, зачем ты меня с собой позвала?
Оборотень дернула плечом и на мгновенье застыла.
– А сам как думаешь?
– Хотелось бы думать, оттого что ты знаешь, как для меня это важно. Но...
МакНулли в задумчивости погладил рванный рубец шрама на шее. Губы невольно дрогнули в улыбке. Он любил свои отметины и увечья. Они слыли подтверждением того, что вопреки всему Людвиг до сих пор жив. Они были его наградами. Он собирал их с той же тщательностью, что записи в дневник. Бумага горела, чернила смывались. Но то что оставалось на теле нельзя ничем стереть. Шрамы на память. Его уродливые грустные воспоминания. Только его.
В тот раз МакНулли глупо подставился под укус дипа. Позволил сжать мощную челюсть на своем горле, вогнать на всю длину острые клыки. Было больно. Очень. Хотя, бывало и больнее. Но кому с того легче? Было страшно. Особенно, когда ему удалось стряхнуть с себя пса и брызнула кровь. Много крови. Людвиг выжил чудом. Опять. Местный лекарь сумел заштопать парня. Старик кряхтел, твердя, что пора тому остепениться. Не стоит дразнить смерть. МакНулли улыбался. Временами ему казалось, они со смертью играют в догонялки. Порой она наступала ему на пятки, а порой он сам бежал к ней в распахнутые объятья. Но смерть ускользала. Ей незачем было спешить. Она всегда получала свое. В этой игре она бессменный победитель. Отчего бы иной раз не поддаться?
– Но скорее всего, я тебе для чего-то нужен. Или ты таки решила меня дотопить, – сокрушенно вздохнул Людвиг.
– О, а ты поумнел!
– Спасибо! Наверное... Так?
Баггейн поморщилась, но нехотя созналась:
– Пряха меня не шибко-то чает.
– С чего бы?
– Из-за главы. А подобным тебе она покровительствует. Посему утопления можешь не страшиться. До поры до времени.
– Подобным мне?
– Сирым и убогим.
– Хей!
Юшка разразилась издевательским хохотом. Замолк лягушачий хор. Все болото зашипело, забурлило, захлюпало. Вздыбилась топь. Доски ходуном заходили. Людвиг едва успел ближайший ствол березки ухватить да на ногах устоять. Из болотного тумана выплыло поросшее серой шерстью существо. С рогов его ветвистых ряска тонкими нитями свисала, в шерсти чешую рыбья запуталась, а к носу улитки прилипли. Были у того фейри тонкие длинные руки и закрученный шипастый хвост, на котором поганки росли.
Зло вытаращился Болотник своими маленькими черными глазками на МакНулли и как басом завыл:
– Кто шумит? Кто посмел ко мне на болото сунуться? Утоплю! Разорву!
– Простите добрый фейри! Мы не местные! Ну, я по крайней мере, – поспешно отозвался парень, продолжая обнимать березу, что мать родную. – Но, ежели вас не обременит, не желаете ответить на несколько вопросов? Не корысти ради, а токмо пользы для! Скажите, какое у вас соотношение проживающих чертей к омуту?
– Чаво?! – опешил Болотник.
– Понимаете, отчего-то все пословицы про болота изобилуют чертями. Ну там: «Было бы болото, а черти найдутся»; «Вольно черту в своем болоте орать»; «Болото без черта не бывает»; «В тихом омуте черти водятся»; «Сидит, как черт на болоте» или «Не ходи при болоте – черт уши обколотит»... Ох, что там еще было? Запамятовал. Ну, не суть! Главное, сколько я болот не обошел, а везде с чертями туго! Так как у вас дела обстоят, м?
– С кем?
– С чертями.
Хозяин болота схватился за рога и отчаянно завопил:
– ЧАВО?!
– Притухни, малой, – цыкнула баггейн на вознамерившегося было снова открыть рот (и явно добить Болотника, чтоб наверняка) МакНулли и следом обратилась к нечисти: – А ты, свали в туман.
Вздыбил шерсть Болотник, захлестал яростно хвостом, полетели во все стороны брызги, ил да поганки. Одна даже угодила Людвигу прямиком в глаз! Почернели небеса, захрюкала трясина, распахнула жадную пасть: всех поглотить, всех перемелет! Жутко парню сделалось, а Юшка в ус не дует! Стоит себе руки в боки уперев, ногой притопывает, жвачку пожевывает. Ей гнев фейри, что детские капризы: много шума, мало толка.
– Смотри не лопни от натуги. Чай пупок развяжется.
– Ах ты! – Болотник и впрямь едва не лопнул с негодования, но тут присмотрелся-принюхался и позеленел. – Берегиня, ты что ли?!
– Я что ли.
– Чтоб я сдох...
– Золотые слова.
Мигом скис фейри, превратился в неприметный пенек, мхом с гнилушками поросший, одни рожка да нос торчать остались.
– А чаво ты по болоту втихаря рыскаешь? Со смертным на пару, – пробухтел раздосадованный Болотник, многозначительно зыркнув на человека из-под мшистых бровей. – Да к тому же юродивыми такими!
– Тебя, сморчок, спросить забыла! – окрысилась оборотень. – Проваливай давай! Пройти мешаешь.
– Ходют тут, ходют... Воду в болоте мутят. Человеков водят... – не унимался пень, погружаясь в трясину. – Погодь, а часом не тот ли это чужеземный окаём, коей до Баламутня недалече домогался?
– Да не домогался я!
– Он самый.
– Бррр! – передернулся Болотник, каждой щепой и каждой гнилушкой, и осушил сухую тропку пред путниками. – Уводи-ка ты его, Берегиня, отсюда подобру-поздорову! Нам эдакое бесчинство в болоте не нать! Что за смертный пошли, ух!
И остались баггейн с человеком без тени стоять среди болота одни. Возобновил свою песнь лягушачий хор. Тихо шелестел сухой камыш на ветру.
Почесала Юшка спутанный затылок, усмехнулась и присвистнула:
– Молва шагает впереди тебя, благерд! Надо же, довел всех окрестный фейри до кликушества. Экий ты затейливый ловкач! Даже не знаю, тола-тоне, меня то больше ужасает или поражает. Но охренела я точно.
А Людвиг молчал, потирая зреющий фингал. Он и сам не знал смеяться ему с того иль плакаться.
_______________________________
↟ Окнища – остаток водоёма в болоте, трясине и т.п. в виде открытого углубления, прорехи.
↟ Дип – собака-вампир.
↟ Кликушество – нервное истерическое заболевание.