Вихорево гнездо

Вмешаешься – худо; не вмешаешься – того хуже будет.

Прознав, что свадьбы у скрытого народца принято справлять на дедовские плачи Пыля сперва подивилась. Чудно́ праздновать, покуда все вокруг горюют. Веселый смех среди надгробий. Искренние улыбки на похоронах. Похабные шутки на поминках. Неуместно и чуждо. Но после девушка смекнула, пожалуй, лучшего времени вовсе не сыскать. Ведь всякая свадьба в Кетхене начинается со слез.

Вечером накануне помолвки проводился девичник. Созывали к невесте всех подруг, родственниц и соседок. Большим почетом слыло, коль на девичник приглашали вытницу. Топили баню и омывали невесту водой из трех ведер, знаменовавших воды трех миров: Яви, Нави и Прави. Распевала вытница горестную песнь, а девушки мыли невесту да вторили ей своим плачем. Плакала и сама невеста. В день свадьбы она должна была «умереть» для своего рода и его духов-хранителей, дабы возродиться в роду жениха да сменить свой клановый тартан на его. Невеста плакал и просила прощения у духов рода, коих она покидала. Невеста плакала и прощалась со своей юностью и отчим домом. Невеста плакала, а ее омывали слезами.

По утру избранница получала в дар от жениховского гонца подарок: шкатулку с фамильной брошью Лакенбут, коя передавалась по наследству в клане суженного. Та приносила удачу и оберегала невесту от сглаза, покуда девушку не примут духи-хранители рода мужа она делалась беззащитной. Следом начинали рядить невесту и готовить к свадебному обряду. Расчесывали подружки ей волосы, заплетали венки, наглаживали наряд и сызнова пели песни печальные, и сызнова лила слезы невеста и горче те слезы ее были, чем вечером минувшим. Ибо, чем больше слез будет пролито до свадьбы, тем меньше их прольется в замужней жизни.

А жених уж с дружиной к воротам невестиного дома прибыли. В повозках их дары для подружек и родителей. Орут, свистят, топают ногами, стучат по забору, невесту им отдать требуют. Тут уж все песни горькие обрываются, слезы литься прекращаются, хихикают девицы, к воротам в венках спешат, ток невесту не пускают. По заведенному обычаю, подругу свою, так просто они отдавать не желают.

Голосит нестройный мужской хор за забором:

Отворяй-ка, батюшка, ворота,
На невесту нам взглянуть охота.
Крепкие запоры отмыкай,
Жениху невесту отдавай.

А девицы вторят им в ответ:

А мы вас не знаем что-то,
Не отворим вам ворота,
Отправляйтесь-ка домой,
А не то мы вас метлой.

Опять поют дружки:

Отворяй-ка, матушка, ворота,
Кончилась теперь твоя забота,
Прогони подружек от дверей,
Отдавай нам дочку поскорей.

Вновь подружки хором отвечают:

Замуж наша девица не хочет,
Пусть она в венке еще походит,
Не пришла, видать, ее пора,
Уезжайте с нашего двора.

А мужчины уж поют:

Лучше отворите,
А не то мечом
Мы ворота мигом
В щепки иссечем.
Иссечем ворота,
Стену разнесем,
Крыльцо расписное
Силой отопрем.

И врываются жених с дружками шальной веселой гурьбой во двор. Ловят в охапку разбегающихся в разные стороны хохочущих подружек, а те их венками праздничными одаривают.

Запевают молодцы:

Мы ворота крепкие сломали,
На конях на борзых прискакали,
Девице поклон от удальцов:
– Наплела ли ты для нас венков?
– Сплела из душистых цветов,
Одевайтесь-наряжайтесь,
На свадьбу собирайтесь.
А венок из зеленой калины
Наденет жених любимый!

Тут и невесте пора на поклон к жениху да гостям выходить. Но то на людских свадьбах, а вот у фейри...

↟ ↟ ↟

Скрылось солнце за облетевшими макушками леса, мягко стелился сумрак по краю дремучего бора. На мельничном пруду за пожелтевшие стебли лозняка – ровно пух тополиный – цеплялись первые клочки вечернего тумана. Вне стен натопленной мельницы мир был холоден и хмур, но даже согреваемая жаром печи, у Пыли стыла в жилах кровь. Зажжены свечи, задернуты занавески. Девушка до крови кусает губу, нервно накручивая прядь волос на палец. Она хмурит лоб, вчитываясь в строки покоящейся пред ней книги. Строки складывались в картину, от которой у девушки пересохло во рту. Приплыли. И потонули.

– Юша!

– Ну чаво тебе, блаженная?

Фейри, по обыкновению, выплыла пред травницей из ниоткуда. Выткалась из собранных по углам теней. Вынырнула из незримого кармана бытия. Мрачна и угрюма, как поздняя осень. Колюча, как дикий чертополох. Nemo me impune lacessit.

– Я не понимаю, как мне быть.

– Для тебя отнюдь не ново.

– Я ума не приложу, как мне быть с кой-какими свадебными обычаями фейри, – продолжала сетовать Пыля, не обращая внимание на кислую мину баггейна. – Я и не думала...

– Что ж, это тоже давно никого не удивляет.

– Юшка, внемли! Что прикажешь, на милость, делать с жертвенным младенцем?!

– Каким таким жертвенным младенцем? – Людвиг, в отличие от оборотня, появляется на кухне по-простому: через дверь. – Я мнил, мы подумывали испечь не совсем себе жертвенного ягненка.

С перекошенным от отчаянья лицом девушка схватила со стола старинный фолиант и сунула другу под нос, тыча пальцем в один из абзацев:

– Таким что подают жениху заместо Айтин Гусака! Вот каким таким младенцем!

Когда свахе удавалось сговориться с обеими сторонами, новоиспеченного жениха приглашали в дом к невесте, где подавали запеченного в его честь гуся – Айтин Гусак. В доме тотчас звучала шутка: его гусь приготовлен! Мол, попался женишок в сети. Само застолье устраивали неспроста, а с тем чтобы молодые да члены обеих семей лучше узнали друг друга, также приглашали всех будущих гостей, священника и тщательно обговаривали детали свадебной церемонии.

МакНулли быстро пробежался по указанному Пылей абзацу пытливым взглядом.

– У фейри вместо запеченного гуся запеченный младенец?! – На конопатом лице парня сменили друг друга восторженный интерес, неподдельное изумление и легкая тревога. – Ну надо же! Мне срочно нужно то записать в свой бестиарий!

– Людвиг, окстись!

– Ах, верно, невинные младенцы, точно, – запоздало опомнился тот, стыдливо краснея. – Прости. Кхм, какой кошмар.

Травница укорительно покачала светлой головой. Порой Людвига не на шутку заносило, но боги с ним, а как ей самой подступиться?

Следующего дня, стоило друзьям ударить по рукам с Озерником, на порог мельницы мавки снесли корзину с дарами речными да книгу золотканную с обрядами брачными народца скрытого. Людвиг с Пылей едва ли не подрались за право прочесть ее первым! Рассудила спор Юшка, огрев каждого книгой той по темечку. За чтения, после оного, друзья засели мирно и поочередно. И ежели у МакНулли с каждой прочтенной страницей огонь в глазах загорался пуще прежнего, то у травницы же с того чтения ток седых волос в ржаной косе прибавлялось.

– Юша, ну чего же ты молчишь?

– А чаво ты от меня, гала, хочешь? – ощерилась Юшка. – Ты вызвалась помочь? Так помогай! А не хай сторонние обычаи.

– Те обычаи всамделишное зверство!

– Как и сам брак! Однако желающие находятся.

– Я не стану красть и запекать чужого ребенка! Дудки!

– Своего, боюсь, ты к сроку не родишь.

– Юшка!!!

– Позвольте слово молвить, – вклинился Людвиг, спешно перехватывая из рук Пыли увесистый том, который та в сердцах вознамерилась зашвырнуть в печь: да гори оно все огнем! – Мнится мне, не стоит каждый обычай воспринимать дословно.

– То есть?

– Гляди, к примеру, одними из символов Белтайна служат Майский шест и цветы, так? Цветы символизируют Богиню, а шест – Бога. Но они не есть Богиня и Бог, а лишь их представления. Или поминая свадьбу: невесту обмывают из трех ведер, символизирующих воды трех миров. Однако на деле вода там одного мира. Суть в том, что «символизирует» отнюдь не есть «является», как таковым. К слову, Юша, ты не ведаешь, а отчего мира три, но куда чаще упоминается два: прямой и обратный?

– Люди любят, когда просто, – фыркнула баггейн. – Им проще делить на «наших» и «не наших», к чему усложнять?

– Ясно, – кивнул Мак.

– Ты хочешь сказать, мне не нужно запекать настоящего младенца, а следует найти замену символизирующую его? – нахмурив лоб, для верности уточнила Пыля.

– Именно! Верно я молвлю, Юшка?

– Нет. А теперь пошли.

– Ой, а куда это вы оба собрались на ночь глядя? – всполошилась травница, разглядев у МакНулли на плече походную сумку, а у фейри на поясе складной серп.

– По тряпье.

– По какое тряпье?

– Свадебное.

– За нарядами для жениха с невестой, – пояснил за немногословную баггейна МакНулли. – С сим тоже дело хлопотное.

– Очередной мудреный обычай фейри?

– Он самый.

– Стоит ли мне переживать?

– Скорее нет, чем да.

– Скорее да, чем нет.

Чернее делалась за окном дубрава. Дымился над запрудой туман, кричал во тьме неясыть. Тихонько катился по небу месяц. Шумел сухой тростник на слабом ветру, плескалась вода по мельничному колесу. Отгремел Самайн наступили Дни Безвременья. Сошлись начало и конец в одной точке. Обнулился счет. Тепло сменялось на холод. Свет на мрак.

– Пора.

Юшка крепко сжала руку Людвига и вывела того спиной вперед за порог водяной мельницы. Пыля было кинулась вдогонку, но друзей уж след простыл. Ледяным холодом дыхнуло в лицо. Девушка поежилась. Старый лес скрипел, почто прутья клети, не позволяя нечто покинуть его предел. Несчастен тот, кто посмел встретить в том буреломе Ночь Безвременья. Ведь в сию пору из леса ступает Тьма.

– Символ, символ, – задумчиво шептала травница, глядя на частокол сосен. – И кого же мне запечь окромя младенца? Ох, не было у бабы хлопот – вызвалась она подсобить фейри со свадьбой.

Пыля возвращается в дом, где свет свечей обещают выгнать тьму из ее мыслей. Гори или стань тьмой. Иного не дано.

________________________________

↟ В тексте используются строки песни из польской народной сказки «Пять овечек» в пересказе Н. Подольской.

↟ В переводе с латыни: «Никто не тронет меня безнаказанно». Девиз рыцарей Ордена Чертополоха.