Вихорево гнездо

Своих от чужих отличить легко. Свой поможет зарыть кости врага, пришедшего по твою душу. Не дрогнет он ни пред гневом людским, ни пред гневом сил высших. Не вступит в торги с совестью. Не проронит упреков колющих. Он проживет сей страшный миг с тобой, унеся твои секреты в туман безвременья, куда уходят все. Чужой — отшатнется, открестится, не посмеет он запачкать руки, замарать мнимою безгрешность. Ну и боги с ним! Вам отныне не одной дорожкой следовать. Ни одной вы с ним крови. Ни единой ниточкой судьбы сшиты. Не пускай чужака на порог. Пусть ступает себе с миром. А свой закопал уж последнюю кость.

Дункан замер спиной к захлопнувшей двери. На границе очередного порога, который ему отныне не переступить. Какая боль стояла там на страже? Кончики пальцев украдкой касались щербатой древесины. Та обжигала. Парень дернулся. Немытые патлы длинных черных волос упали на бледное лицо, словно укрывая его от остального мира. Мир давил. Нужно глубоко дышать. Вдох. Вспомнить, что он это умеет. Выдох. Хоть когда-то ему пытались запретить и такую малость. Вдох. Мир кружится. Мир кричит. Мир стонет от боли. Выдох. Дункану нет до того дела. Никакого. Миру не было дела до него. Что же, они в расчете. Забавно, себя убедить можно в чем угодно. Например, что его деяния — это не он. Это то, каким он должен быть.

В тот миг Дункан дошел до абсолютной точки, до самого дна кошмара, в котором жил уже давно. Но дышать стало ничуть не легче... Оват сердито тряхнул головой. Надо отлипнуть наконец от этой клятой двери! У него дел полон рот! А время не ждет. Никогда и никого.

Малец вынул из Крэйн Бэг кусочек мела и засушенные листья пяти растений: связующий паслен, монахов страх, ползучий плющ, ведьмина погибель и колючий ясень. Заветные листья носил каждый член Ордена готовый в любой момент провести ритуал по укрощению многоликого духа. Прекрасно разумели друиды — они далеко не одни-единственные кто схоронился под обрушающейся крышей Алэйсдэйра. Духи облюбовали сие стены, куда раньше людей. С одними неупокоенными душами удавалось сладить, на иных попросту не обращали внимание. Неприятности доставляли многоликие духи. Они не обладали памятью или разумом и состояли из скопления кучи мелких духов. Ни дать, ни взять мушиный рой. Но оттого те духи делались особо опасными. Многоликие духи появлялись и исчезали в разных частях замка, заставляя членов Ордена врасплох. Их было трудно изгнать, то по силу редким жрецам. Оваты и филиды могли лишь ненадолго усмирить сию напасть. Для того требовалось найти «сердцевину» скопления духов и заключить ее в связывающую пентаграмму из ритуальных листьев. Многоликий дух оказывался запертым и не мог более причинить вреда. После его либо изгоняли главные друиды, либо — когда сила оков спадала — он растворялся сам, чтобы снова возникнуть в новом месте.

Оват одним выверенным движение начертил на двери мелом поразительно ровный круг. Внутри круга нарисовалась пятиконечная звезда, на каждом конце которой парень портняжными булавками пришпилил по листку. Готово. Какое-то время никто не посмеет сунуться на кухню побоюсь разрушить круг и высвободить «духа». А жрецам уж точно будет не до изгнания. У них тут один из главных обрядов Колеса года медным тазом кроется, куда там...

Дункан стряхнул с рук меловую пыль. Час пробил. Полы его робы взметнулись темными крылами птиц. Куда их теперь нес изменчивый ветер?

↟ ↟ ↟

Стоило Пыле вновь остаться одной, как она сгорбившись обхватила колени и принялась раскачиваться из стороны в сторону. Быть может кому и привычно ходить по краю, а для девушки то стало очередным прыжком в омут, из которого чудом удалось выплыть. Мысли быстрее, чем воробьи всполошенные, улетали из головы травницы. Верно ли доверять тому звероватому юнцу? Когда он предстал перед ней во второй раз девушка жутко перетрухнула. То был высокий тощий совершенно нечитаемый парень. Угловатое лицо белее извести. Казалось, он боялся солнца и всю жизнь просидел в темноте. Глаза, что черней ночи, недобрые и словно принадлежат кому-то вдвое старше. О чем думает — неведомо, чего хочет — неясно. Его деяния противоречат друг другу. Самое то, чтоб вверять такому жизнь! Но, кажется, именно на таких Пыля и могла полагаться. Ей вспомнился угрюмый взгляд иных звериных глаз, укрытый под тяжело нависшими веками и глубокой бороздкой морщинки промеж отдающих медью бровей. Со временем в тех туманных глазах девушка научилась читать озорные искры и ловить отблески отчаянно скрываемой тревоги. А еще в очах этих таилась мудрость. Не прожитых лет, так прожитых ошибок. У Юшки все давно отболело, отжило и поросло травой. Она легко отпускала, легко забывала. Не держала и не вспоминала тех, кто ушел, растворился на дорожках жизни, стал лишь лицом в толпе. Не убегала и не отворачивалась от самой себя, силясь превратиться в безымянного незнакомца, коего не узнать в зеркальном отражении. Какую бы подлость не делала, как бы не маралась, не выла волком — все принимала фейри. Как сыра земля. Что ни лей, что ни сажай. Земля все примет. Земля останется землей. Юшка оставалась Юшкой. Пыле лишь предстояло познать сие нелегкую науку. Сколько жизней на то потребуется? И только ли ее?

Травница подняла голову с колен. Ждать. Ей наказали ждать, покуда можно будет уйти. И то, если удастся. Любопытно, а волчок запер дверь? Вдруг, он ее надул? И башенная клеть сменилась кухонной? Девушка встала на ноги, подошла к двери, протянула робеющую длань к ржавой ручке... И застыла. Нутро сжалось от страха. Всех страшила неизвестность. Но порой и сами ответы могли без малого убить. Пыля прижала руку к груди и медленно отступила. Нет. Ведь, есть же и вторая дверь за печью, через которую ей велено уходить. Открыта ли она? Потом. Травница проверит ее позже. Когда уже нельзя будет ничего исправить. Она будто нарочно лишала себя времени и шанса. Почему? Считала ли, что не заслуживает спасения? Кто знает.

Пыля утомленно привалилась к шероховатому теплому и точно живому печному боку. Тот приятно грел ее дрожащее тело. От печей неизменно веяло незримым домашним теплом. Будто кто-то родной и близкий обнимал за плечи, успокаивал, убаюкивал. Девушку начало клонить в сон, но она резко встряхнулась. Ей было страшно засыпать. Что будет, если ты заснешь в кошмаре? Травнице нередко снились сны во снах и воспоминания снов во сне. Она находила обратные дорожки в тех зыбких лабиринтах, но тут вовсе не была уверена, что сможет воротиться, а не потонуть в кошмарах окончательно. Посему ей не стоило спать. Однако занять себя на ближайшие пару часов чем-то надобно. Иначе недолго и с ума сойти со страху и волнения!

Травница еще немного потопталась кругами, невесть зачем переставив местами несколько бутылей из темного стекла и заглянув в пару горшочков. В десятый раз обвела чужую кухню глазами и тут нечто заставило их ликующе просиять. Решительно закатав рукава Пыля подкинула побольше дров в печь. Затухающие угли вспыхнули драгоценными самоцветами. Поленья весело затрещали. Девушка водрузила на стол глубокую щербатую миску и принялась яростно месить утробно чмокающее тесто.

При любых непонятных обстоятельствах Пыля пекла пироги.

↟ ↟ ↟

Глуподырые дуботолки мнят верно собака на охоте годится токмо загонять, выслеживать аль тащить дичь. Но нет, собака недурна и в роли... приманки! На псину довольно удачно идет весной гусиная охота. Но и тут не без закавычки: собака должна быть рыжего и никакого иного цвета! Но коль с этим вам свезло, и вы стрелок меткий, то возьмите ружье да идите с псом на не успевший растаять лед небольшого озерца. Схоронитесь в камышах и дожидайтесь пролетающих мимо гусей. Заприметивши птицу, выгоните собаку на лед. Гусь, попутав рыжего пса с лисой-плутовкой, примется на того пикировать, в отчаянных попытках согнать кровного врага с мест гнездования. Тут-то и черед человека настанет подсобить. Хорошо стреляются гуси на подлете! Знамо дело, не попасть из ружья в собаку. А то несчастные случаи, знаете ли, случались.

Людвиг никак не мог избавиться от дергающего чувства, извивающегося на крючке живца. Нехорошее то было чувство. А пуще того обоснованное. Из головы не выходили картины гусиной охоты, а сам молодец видел себя распоследней потасканной жизнью дворнягой, брошенной на немилосердно холодный и скользкий лед. Одно утешало: быть ненароком застреленным ему не грозило. А вот быть защипанным вусмерть озленными «гусями»... Но о том лучше не думать. Сам же вызвался, сам согласился, сам ныне терзается страхами и сомнениями. Ай, какой самостоятельный молодец! Его матушка бы гордилась сыном! Как же. Ох, нет. О ней, пожалуй, лучше тоже не думать. И вообще следует ни о чем сейчас не думать. Но Людвиг, так не умел. И в том была его беда.

Переминался МакНулли с ноги на ногу, во вспотевших ладонях сжимая ветвь Дерева Смерти — тиса. Издревле ветви тисового дерева применял ради призыва духов тех, кто недавно ушел в мир иной. Ежели держать ту ветвь в руках, то призраки почивших могли общаться с живыми. Так уж повелось, что самые буйные тисовые рощи росли около церквей и на старых кладбищах. Верно деревья сами тянулись поближе к отпечаткам смерти. Внутренний двор Алэйсдэйра тоже сплошь порос тисом. Видать на том сказалась проливающая век от века кровь.

На улице холодно, землю застилал слой белого пушистого тумана, грезилось ноги утопали в простокваше. Над замком светил тонкий серп старой луны и своим жемчужным сиянием обливал полуночный мир. Запахи были дымные. Звуки гортанные. Где-то распевали монотонные песнопения. По небу проплывали редкие рваные облака. Людвигу ничего не оставалась, кроме как стоять и смотреть в сей небесный омут, покуда Юшка бойко и ладно выплетала что-то из тонких прутьев.

В ночь Самайна без своей тени да с веткой тиса наперевес — молодец являл собой свет огромной свечи в кромешной тьме, на который должны были слететься все мотыли, то бишь духи, в округе. Таков был план.

— Скин ду подай, — требовательно велела фейри, выводя своим голосом МакНулли из транса.

Едва Людвиг успел выудить из подвязки и отдать той нож, как баггейн одним махом срезала у него прядь морковных волос, а следом кольнула палец. На кончике острия заалела бусинка крови.

— Ай!

— Ой, да ладно! Пальцем больше, пальцем меньше, тебе ж, сдёргоумка, не привыкать! — гнусно подхихикнула Юшка, обматывая локоном молодца поделку из прутьев. — И-и-и, капля крови. Готово!

— Это что? — полюбопытствовал у баггейна Людвиг с неукротимым стремлением сунуть свой нос всюду, где за него могут хорошенько цапнуть.

— Это ты.

— Я?! — переспросил обалдевший молодец, взирая на довольно топорную куклу. — Ну, в профиль, вроде, похож...

— Оссподи, людям лишь бы охаять, — тихо проворчала фейри, покамест вплетала свои волосы в крошечный «венок». Кончив, она с паучьим мастерством, сплела конопляной веревочкой внутри лучистую звезду и подвязала длинные завязки, а следом тихо нашептала наговор. Придирчиво окину взором свои творения Юшка сунула их молодцу: — На-кась. Одно повесишь на шею, а другое бросишь в противоположенную от себя сторону. Куда-нить в кусты. Иль кому-нить в лобешник. Но то в идеале.

Людвиг растерянно заморгал.

— Прости, а что из этого бросать?

— Голову свою пустую! Гала. — Оборотень уже начала выходить из себя, сжимая кулак и стискивая зубы. — Куклу, благерд, кинешь в кусты. И главное тикай оттуда сразу! Заместо лакомого тебя вся усопшая дрянь ринется на нее. Должна, по крайне мере... Так-то с тобой хрен его знает, как оно выйдет, ворожба-то ложится вкривь и вкось.

— То есть?!

Юшка отмахнулась и продолжила:

— Оберег повяжи на шею. Будет тебе заместо заговоренного колокольчика. И не снимай. Усек?

— Усек. А когда бросать и тикать?

— Как запахнет жареным.

Людвиг послушно повесил амулет с волосами фейри на шею, а куклу со своим волосами и кровью припрятал за пазуху. На время. Юшка, следя за ним в сотый раз выругнулась и достала из мешочка, болтающегося у нее на поясе, трехлистный клевер.

— Засунь под отворот рукава.

— Трилистник? Знак святой троицы? — не поверил молодец. — Да ладно, Юша! Насколько плохо все может быть?

— Припомни свои слова полчаса спустя.

Подул холодный ветер, по туманному морю забегали волны. Но просвет и не думал появляться, оголяя землю. Какой все же странный туман в здешних краях! Точно живой.

— А ты уверена, что устраивать нашествие духов, эм, хорошая затея?

— Нет. Она полностью отбитая, — и глазам не моргнув созналась фейри. — Но на иную у нас времени нет. — Приметив, как резко взгрустнул человек, та вздохнула и с деланной беспечностью добавила: — Да расслабь ты булки, конопатый! Чаво, никогда что ли не бесчинствовал в голозадом детстве? Не подкидывал гадливым соседям в окошко осиный улей? И покуда они очумело от ос носятся, ты у них по закромам не шуровал?

— Что?! Нет, никогда! Да и осы на Бакки отродясь не водились... Постой, а ты так делала?! — Людвиг едва тисовую ветвь из рук не выронил. — Юшка, это ужасно бесчестно!

— Моралист, — фыркнула девушка. — Теперь знамо, чего ты с придурью. Тяжелое детство дает о себе знать. Дык, наверстывай упущенное! Покуда не скопытился. Быть может прямо сегодня.

— Ты умеешь воодушевить!

— Обращайся.

Туман поднимался. Теперь в нем утопали по колено. Он укрыл собой Пустоши и лишь, где-то внизу ужавшись до спичечной головки горели костры на Осиновом Холме. Их искры звездочками взмывали в небеса. Заухала серая сова, что в дупле старого бука угнездилась. Смолкли монотонные напевы. Пора. МакНулли поежился. Его кое-что мучило.

— С призраками ясно. А если я натолкнусь на... живых.

— Уболтаешь их до смерти, — равнодушно пожала плечами баггейн, а после ощетинилась: — Ты ж наотрез отказался брать ружье, «ни убий» хренов!

— Затем что я не хочу никого убивать!

— Это желание не всегда взаимно!

Юшка одним махом обнажила складной серп до того покоившийся у нее на поясе. Людвиг невольно отпрянул. С серпом девушка казалась грозней, чем некогда с ножом. Верно сама Морана пошла за жатвой. Та, что не имела семью и рода, та, что странствовала в снегах, навещая людей чтобы сделать свое черное дело. Ни имея ничего она имела право на все. Сотни тысяч лет. Торжество Мари. Мертвой Воды. Воли к Смерти.

Наваждение спало и нервный смешок сорвался с губ молодца. Есть то, с чем не поспорить.

— Где наша не пропадала?

— Где она только не пропадала...

Фейри растворилась, кутаясь в туман. На конце тисовой ветви загорелся первый огонек, а тени незримых пустились в пляс.

Самайн на пороге! Дрожите живые, ликуйте мертвые!

↟ ↟ ↟ 

Крэйн Бэг — личная сумка друида, где тот носит ритуальные принадлежности.

Сдёргоумка — полудурок.