Вихорево гнездо

— Как думаешь, — его голос подобен шелесту клинка, выскальзывающему из ножен. — все мы чувствуем одинаковую боль?

Из большого резного сундука, изукрашенного розами и гвоздиками, стали появляться кружева да атласные ленты, песцы да пуховые платочки, серебряное зеркальце да костяной гребень и надтреснутое веретено. Пыля и позабыть позабыла, чаво она искала, оттого как ладно веретено легло в руку! Старое, прабабкино. Деревянная точеная палочка, отполированная мозолистыми ладонями тех, кто канул в пепел задолго до первого крика появившейся на свет девушки. Век не пользовался веретеном уж никто. И век бы лежало позабытое всеми. Да другие, видать, у Макоши планы. Точно сам черт попутал дорожки жизни. Довел под белые рученьки до беды лютой.

Стерла память добрую половину того дня. Однако самое страшное выжгла каленным железом на сердце. Захочешь — не забудешь. О, память! Ты беспощадна и милосердна. Кого ты награждаешь сладостью забвения, а кого мукой проживать раз за разом былые кошмары. Снова и снова. И нет им концам. Нет нам прощения.

Отец не обронил девушке ни слова с той охоты. Мужчина сделался нелюдимым. Он сторонился жены и дочери, казалось его накрыли тяжкие думы. Любимый Пылин рыжий конь Сивка пропал из конюшни. Она не стала справляться, куда тот делся. Как-то ночью ей пригрезилось лошадиное ржание и одинокий выстрел. Девушка прорыдала до самого рассвета. Грозовое напряжение повисло над их домом. И некуда было от него спрятаться. Нечем было разогнать мнимые тучи. Все равно грянет гром и ударит молния.

Зачем отец явился к ней в покои в тот день? Хотел поговорить? Прогнать? Взглянуть вновь на ту, в ком перестал видеть родную дочь? Он был зол? Пьян? Кричал? Бранился? Поднял на нее руку? Хотел ли отнять жизнь? Оборвать наконец их проклятый род, частью которого поневоле стал? Пыля не помнит. Зато перед очами по сей день стоит, как за один короткий взмах ресниц вошло веретено в горло по самую рукоять. За один испуганный вздох оборвалась нить чужой жизни. Предсмертное бульканье из проткнутой глотки отразилось от расписных стен. На них цвели маки. Алые маки. Отец опадал на пол, зажимая рукой рану, он до последнего не сводил изумленных глаз с дочери. Не мог он в такое поверить. Не могла и девушка. Кровь лишает жизни кровь. Проклятая кровь.

Пыля никогда доселе не видела, как умирают люди, тем паче смертью насильственной, тем паче от ее рук. Она попятилась назад, не чувствуя ног, подвывая от ужаса раненым зверьком. Отец грузным мешком рухнул на колени, пытаясь выдернуть веретено, да так и испустил дух повалившись лицом в лужу налитой им же крови. Алой крови. Надо же... Девушка резко отвернулась. Она не могла больше ни секунды на то смотреть. Она хотела развидеть. Прогнать ужасный морок. Но налившейся во рту вкус медных монет твердил о яви произошедшего. Пыля подняла голову и вздрогнула, перехватив взгляд матери. Та застыла в дверном проеме безмолвным призраком. Лицо ее не отражало ни ужаса, ни страха, ни удивления. Оно не отражало ничего. Даже жизни. Деревянная маска с молитвенного столба древних богом, вот что было на ней заместо лица. Одна рука женщины покоилась на круглом животе. Она была на сносях и ждала ребенка. Желанного ребенка от желанного мужчины. Не проклятого черной кровью. Ведь мать зачала его отныне не будучи той. Не будучи собой. Она отказалась от себя, дабы угадить желанному ей миру. Миру, который не принял бы ее настоящую. Как велика цена расплаты.

Горячие горестные слезы бежали двумя ручейками по щекам. За спиной Пыли лежало бездыханное тело отца, а спереди стояла мать, за миг угасшая изнутри. И девушке тогда страшно сделалось. Так страшно, как никогда в жизни не было. Она с леденящей ясностью осознала: отнять жизнь, так легко. Сущий пустяк. И страшнее той мысли ничего не могло быть на всем свете. Пыля бросилась бежать, куда глаза глядят. Из отчего дома, где запах цветов сменил аромат смерти. Есть сундуки, что должны оставаться закрытыми. И демоны, которых не стоит выпускать.

Беги-беги, трусливый заяц, не разбирая дороги. Раздирайте острые ветки бледное лицо в кровь. Хлещите непослушные травы босые пятки. Хватайте цепкие кусты девичьи косы. Бейся в груди сердце, будто пойманная в силки птица. Пока возможно слышать его набат — считай себя живым. Но стоит тебе заплутать — и ты в миг обернешься куском свежего мяса.

Береженого берегут боги. Проклятого — проклятые.

↟ ↟ ↟

Стреляные воины не понаслышке знают какая хрустальная тишина опускается на войско за час пред битвой. Как она натягивает жилы мужчин и женщин, которые вскоре могут погибнуть. Те, кому повезет остаться в живых, более никогда ее не забудут и ни с чем иным не спутают. Они знают, что с вместе с этой тишиной, с этим затишьем перед боем, приходит самый настоящий животный страх. Да, они боятся. Все. Ведь только мертвый не боится смерти. А они пока живы. Они думают о лезвии меча, вонзающегося в их плоть. О смерть, что принесет вражеская стрела, пущенная прямиком в грудь. Они думают о друзьях и соратниках, с кем более вместе не увидят рассвет. Они много думают, а потом сжимают мечи и идут в бой, оставляя все думы и страхи у себя за спинами. Сохранят боги, они вернутся к тем думам пред новым боем. Когда на мир вновь опуститься знакомая хрустальная тишина. Ведь они пока наивно верят, что есть за что сражаться, а значит — есть, что любить. Любить той самой любовью, которая сильнее страха смерти.

Но Людвиг не слышал звона тишины и не думал о смерти. Ведь он не был воином, вопреки своему имени. Он был исследователем, странником, мечтателем и просто добродушным сумасбродом. Он не думал о духах, подобно голодным волкам, подступающих к нему со всех могильных курганов, оврагов и болот. Не думал, каково лежать в пожухлой траве, укрытый пологом тумана и наблюдать, как жизнь уходит из твоего тела словно вода из разбитой чашки. Насколько больно будет? Будет ли он страдать пред тем, как смерть распахнет свои объятия? И он превратится в ничто. И даже бесконечно роившиеся мысли в его голове станутся ничем, просто чернотой и пустой.

О нет, о том МакНулли не мнил! А мнил он о повисшем на краю ломкой ветви засохшего древа птичьем гнезде. От каждого порыва ветра качалось то гнездо, как маятник, вот-вот норовя сорваться вниз. А над ним уж смятенно кружился сизый скворец, щебеча на свой лад. Ох, упадет гнездо — не миновать беды. Что же ты, непутевая птаха, иное место облюбовать не могла?

Гнездо раскачивалось. Сердце Людвига сжималось. На конце тисовой ветви светляками горел пяток огоньков. Их мягкий свет отражался в зеленых глазах молодца, силясь поселиться в тех навечно. МакНулли зажмурился. Подул ветер. Вскрикнул скворец. Нет, с него хватит. Решительно воткнул Людвиг тисовую ветвь в туман и принялся карабкаться на дерево. Тут что-то шмякнуло его по затылку, а потом по уху стукнуло. Молодец едва не сорвался. С каменной стены слетела сорока и возмущенно застрекотала у Людвига над головой, норовя сызнова стукнуть того в темечко. Чирк-чирк-чирк! Белобокая поглядывала на человека с явственным укором. Куда простофилю понесло?

— Ай-ай! Перестань, будь добра! Да-да, я вновь дурю. Знаю. Лезу не пойми куда, не пойми зачем. Но ведь надобно подсобить? Пыля бы одобрила... А мы тут ради нее. И ее добрых дел, — сказал птице молодец, одновременно обвиняя и оправдывая свой порыв. — Не изволь рассказывать Юше, ладно? Она и без того ярится.

Вняла ли ему сорока аль нет неведомо, однако, клевать перестала, хоть и взгляд ее смородиновых зенок едва ли заделался добрее. Ну и пусть.

Людвиг без малого добрался до нужной ему ветки, когда снизу послышался сторонний голос:

— Ты белка?

То был и не голос вовсе, а точно ветер прошуршал листвой. Настолько он был неразделим от мира вокруг, подобно стуку дождя, пению птиц или шуму моря.

— Уааа! Уф, пронесло...

МакНулли в своих лучших традициях, чуть с перепуга не сверзился вниз. Под деревом запрокинув голову и сведя смоляные дуги бровей стояла незнаемая девица. Месяц давал вполне света, дабы молодец со своего «насеста» смог хорошенько ту рассмотреть. Когда Людвиг с баггейном крались вдоль замковых стен, ища укромное местечко, где бы схорониться да дельце провернуть, то издалече видывали снующих туда-сюда друидов. Все, как один, напялили на себя зеленые иль голубые робы. Девушка же разодета в дюжинное заплатанное платье из шерсти с поношенным плащом на плечах. Выходит, не из «здешних», что ли? Но что может в развалинах замка делать сельчанка почти за полночь? Ну и ночка! Никому не спится! И всех сюда несет, поди же!

— Мое почтение, миледи! С Самайном вас, кстати! Хорошая нынче стоит погодка для празднования, не находите? Дождя нет. Токмо туман, что ни видно не зги. М-да, кхм...

Поминая совет оборотня Людвиг решил пустить в ход всю свою словоохотливость. Пусть девица и не «замковая», кто его знает, шуму тоже поднять может. А молодцу то никак не надо. Нет, вернее, шум-гам очень-то и надо! Ради оного все и затевалось. Но на его скромно мнущуюся особу должны сбежаться призраки, а никак не люди. Тем паче с факелами и вилами... И не огревать же незнакомку чем тяжелым да в кусты волочь, в самом деле! Юшка, наверняка, так бы и поступила. Но МакНулли не Юшка. Он ток в детстве тумаками с братьями обменивался, а как подрос, так всю ретивость растерял. Быть может, оттого, что сам много боли на своем веку повидал и никого ею больше одаривать не желал.

— Дык, что вы спрашивали, миледи? Не белка ли я часом? О, нет! С чего вы взяли?

— Ты рыжий. Сидишь на ветви. По мне, вполне себе белка.

Мудрость девицы была очевидна.

— Всамделишно... — Людвиг почесал конопатый нос призадумавшись. — Но нет, я точно не белка. Хотя, признаю, было бы неплохо ею быть! Орешки лущить да забот людских не знать.

— Коль ты не белка, то отчего скачешь по дереву?

Девушка склонила точенную головку на бок. Ее туго сплетенные косы качнулись двумя плетями. Ох, и до чего же длинные космы! Сколько лет сию завидную шевелюру расти треба? А мороки с нею скока? Надо думать, пока с вечера травами омоешь, гребнем можжевеловые расчешешь да в туги косы заплетешь уж первый луч солнца встретишь! Длинные завидные локоны средь многих девиц по сей день остаются главным достоинством и красой. Девушки на выданье нередко лукавили, вплетая в свои волосы пряди конских волос, чтоб коса богаче выглядела. У Пыли ржаные локоны вились до пояса. А вот Юшка свои спутанные лохмы не щадя обрезала по плечи. Судьбу ли свою она меняла или облегчала страдание с болью? Кто знает. В Кетхене верили — обрезанные волосы забирают с собой скорбь и печаль.

Людвигу припомнилась Зазовка — лесная фейри в обличье прекрасной девы с длинными-предлинными густыми волосами, что своими чарующими песнопениями завораживала мужчин и уводила за собой в чащу. Никто уж после оттуда не возвращался. Ток волосы Зазовки в косы не плели. И нагими ходили, а не в одежах виды видавшие, времена лучшие знавшие. Но молодцу продолжало чудится, будто от девушки веет чем-то не людским. Быть может тому виной Самайн? Грань меж Явью и Навью, как величали в старину мир живых и мертвых, сделалась до того тонкой, что уж не отличить своих от чужих.

Людвиг преувеличенно бодро ответил:

— Я-то? Вот, пособить хотел! Гнездо скворцовое неровен час свалится. Не дело. Да никак не подобраться мне сухую ветвь не обломав.

Девушка протянула вверх тонкие руки.

— Кидай. Словлю.

— Оу, спасибо, миледи!

У МакНулли сжалось все нутро, когда хрупкое птичье гнездышко сорвалось в полет. Но незнакомка поймала его играючи, будто то само ей в руки влетело. Сизый скворец, как ручной, опустился девице на плечо. Что за дива! Парень спрыгнул, умудрившись даже не убиться. Длиннохвостая сорока приземлилась следом, превратив Людвига в зеркальное отражение девушки со скворцом. Белобокая громко и яростно стрекотала. Людвиг был несказанно рад, что уселась та супротив глухого уха. Порой в увечьях тоже есть своя польза. Молодец попытался осторожно погладить и успокоить птицу, но та больно его клюнула. Не сметь распускать руки! От сорочьих повадок Людвиг грешным делом решил не умеет ли Юшка оборачиваться вдобавок и сорокой?

— Отчего ты человек-не-белка, гуляешь в ночь Самайна тут один?

А отчего ты загадочно девица не спишь сей темной ночью? Отчего не сидишь в кругу семьи за праздничным столом, поминая ушедших? Отчего не пляшешь ряженая нечестью, вокруг огромного костра? Не ходишь по соседям обмениваясь тыквенными пирогами и кленовыми венками, обнимаясь и хохоча? Не зажигаешь свечи? Отчего ты тут одна?

Множество вопросов вертелось на языке у самого МакНулли, но он лишь честно ответил:

— Я ищу свою подругу. Она попала в беду.

— В беду?

— В самую бедовую.

Незнакомка баюкала прижатое к груди гнездо. На его дне перекатывались три маленьких яичка. Скворец безмолвствовал. Откуда-то потянуло дымом. С кострищ на Осиновом Холме? Но до тех далеко, а редкий ветер дует с замка.

— Свидитесь скоро.

— Хочется верить.

— Верь иль не верь. А будет так.

— Вы предсказательница, миледи?

— Я — жажда и боль.

Вмиг у Людвига в голове помутилось. Он ощутил, как некто нанизывает на незримую нить бусины воспоминаний. И понеслись они пред очами быстроногими конями по торфяникам, поросшим вереском, по глубоким долина, высоким хрустальным горным вершинам, лесам сумрачным, по сырым мхам, через шумные реки и звенящие ручьи, и море, которое нашептывает истории всех тех, кого к себе забрало, покуда не завели в эдакую глушь, куда никто никогда в жизни по доброй воле не заглядывал. Дует здесь стылый ветер, а на увядшей траве лежит толстый слой инея. МакНулли откуда-то знает, что не отыскать на этих мерзлых пустошах живой души. Была одна живая кровь, что отважилась сюда ступить. Да вовсе не от смелости, а от отчаяния. Теперь и ее кутает снег. Но кто-то пришел за ней. Сыскал пока не успевшее остыть безжизненное тело. И сделал то чего нельзя было делать. Ибо негоже живым впутывать в свои дела мертвых.

Вихри метели закружили молодца, завертели, а когда спали, то вокруг белым-бело сделалось, но не от снега, а от тумана. Вскричала сорока срываясь с плеча.

— То, что у тебя за пазухой, — прошелестела девушка, не обратив внимания на внезапную ошалелость собеседника. — Лучше от него сейчас избавиться. Оно сильно манит духов, хоть ты и манишь, куда сильнее.

Сердце невпопад скакало в груди. Людвиг не поспев прийти в себе после наваждения не сразу сообразил, кто перед ним и чего от него хотят. Но за пазухой и правду что-то жгло, как уголек. Он вынул сплетенную Юшкой куклу, та пульсировало в зажатом кулаке. Вокруг воткнутой в землю тисовой ветви во всю кружился рой огоньков. И вновь повеяло дымом. Вскинул МакНулли голову и в один миг похолодел со страху: из окон замка дым длинными потоками взвивается, над шпилями башенок стелется. Клубится сине-серый дымок норовя согнать белоснежный туман, но тот и не думает отступать. Нет, то не костры пылают, то пожар внутри Алэйсдэйра беснуется!

— Запахло жареным, ха... — срывающимся голосом прошептал Людвиг, нервно хмыкнув. Он с размаху закинул куклу себе за спину. В кусты ли, в лоб ли кому-то, дело десятое. — Миледи, мне надо бежать! И вам лучше тоже уносить отсюда ноги подобру-поздорову! Быть может свидимся еще!

— Не желай со мной свиданья, — говорит девица, глядя на него с необъяснимой мукой в глазах. — Лишь в ночь Всех Святых я себя помню. В иной день не вспомню и тебя. Ступай. Та, кого ты ищешь, рядом. Но точно ли ты знаешь кого ищешь? И кого найдешь?

Молодцу некогда было ломать над тем напутствием голову. Он и впрямь опаздывал на пожар. Уже подбегая к мелькающему в тумане и дыме замку Людвига осенило: когда это скворцы высиживали яйца в конце октября?! Ведомый странным желание МакНулли хотел обернуться, но тут ноги, с присущей ему удачей, потеряли под собой твердую почву, и молодец все же рухнул в белую мглу...

«Боги, ну за что?!» — последнее, что успел мысленно вопросить Людвиг.

Боги, вестимо, оставили сей вопрос без ответа. Разве, чтобы потешиться над смертными нужен какой-нибудь повод?