Вихорево гнездо

Мы безобразны и злы. И поэтому нам разрешается жить.

Железная облицовка двери богато испещрена фигурами и барельефами, рожденными из-под инструмента искусного творца. Изъеденная ржавчиной, она начала разрушатся кусками под натиском немилосердного времени, извечной сырости и отсутствия заботливых рук. Но по сей день на железном полотне угадывались растительные орнаменты, длинношеие птицы, причудливые твари и безымянные герои, сражающиеся со скрытым народцем. Герои неизменно одерживали вверх. Забавно.

Дверь приоткрыта. Из щели веет холодом, чуть плесневелым запахом влажной земли, дымом свечей, пролитой кровью и вином. Некогда роскошный зал утратил былое величие. Витраж в окнах давным-давно осыпался цветными осколками, как из разбитого калейдоскопа; булыжный пол пошел волнами, будто под ним потрудилась орава кротов; потолок до того густо порос плющом и девичьим виноградом, что и не разглядеть, где этот самый потолок кончается. Стоит людям отступить, и природа всегда берет свое. Возвращает когда-то отданное взаймы. Лишь леденящие душу статуи, расставленные слева и справа вдоль зала, оставались нетронутыми годами. Утопающие в темных нишах те казались живыми, готовые в любой момент сойти со своих каменных постаментов, дабы покарать неверных. Или даровать благословение. То были статуи богов. Но одной среди них не хватало. Ему никогда не ставили статуй, не возводили храмов, не посвящали алтарей. О Нем не ведали, но Он ведал про всех. И то Его устраивало. Он не был тщеславным. Ему хватало иных пороков.

Одна стена полностью обвалилась, обнажив широкое отверстие, через которое пророс огромный раскидистый дуб. Его кривые, покрытые пушистым мхом, корни оплетали зал, как щупальца засевшего в гроте осьминога. Почти все листья с дуба опали, оголив ветви, отчего ярко-зеленые вихоревы гнезда, коими щедро было увешено дерево, особенно явно бросались в глаза. Вихорево гнездо, ведьмина метла, птичий клей, дубовые ягодки... Как много сладкогласных прозваний у той, чьи семена падают с небес на стрелах молний. Омела сыздавна не давала людским умам покоя. В ней виделось нечто мистическое. Растение, кое растет, цветет и плодоносить, не пуская своих корней в землю. Белой омеле приписывали силу прорицания, здоровья, защиты. В ней мыслили сущность жизни, божественную субстанцию, бессмертие... Но и как все сущее омела не была столь однозначна. «Кровосос», что питается жизненными соками остальных. Лекарственное растение в равной степени являющееся ядом. Стоит ли ждать блага от того, кто лишь угнетает, забирает и ничего не отдает взамен? Посему другие зрели в омеле наказание.

Юшка поджала губы. Омела была Его любимым растением. «Гнезда» из ее спутанных ветвей — любимым украшением. Если на дереве у твоего дома распустилось вихорево гнездо — знай, Его тень упала на тебя. Благословление или проклятие? Все едино.

У подножия дуба стоял каменный стол с остатками незаконченной трапезы. Казалось, людей что-то отвлекло: еду и приборы те побросали впопыхах и как попало. Даже туши ритуально забитых быков не успели разделать и убрать. Глаза мертвых животных остекленели, по ним беззастенчиво ползали мухи. Баггейн презрительно сплюнула. Для друидов омела слыла священной, а ее сбор сопровождал целый ритуал. Главный жрец взбирался на дерево и золотым серпом срезал ветку омелы. После чего двух белых быков, у которых впервые связывали рога, приносили в жертву, совершая хвалебную молитву божествам и приступали к пиршеству. Слыло, что после сего ритуала омела становилась противоядием от любого яда.

Юшка не ведала отчего друидам, так полюбилась омела. Но она ведала, что они не знали правил той игры, что составляла их удел. Они приносили дань не тому богу. Чтили не те традиции и наполняли ложным смыслом многие вещи. Как легко ошибиться, покуда блуждаешь во тьме. Вся людская жизнь — путь во мгле. Шаг за шагом на ощупь, не видя конечной цели, не зная верной дороги, где остается лишь брести и собирать мозаику того что окружает тебя из иных чувств. Все равно что писать пейзаж безлунной ночью. Когда взойдет солнце, прозревший художник едва ли узнает свою картину. Он ужаснется, как мало общего та имеет с представшей в свете правдой. Окажется, что все время писал он то, что стояло пред внутренним взором, который столь лукав и столь далек от истины. Людям уготовано прозреть едино после смерти, да и то далеко не всем. А покуда их стезя брести во тьме, спотыкаясь и крича: ау, ау... Как легко воззвать к тому, у кого нет имени. Он услышит тебя хочешь ты того или нет. Забавляло ли это Его? Гневило? Нет, Он никогда не злился. Ему чужды гнев и ярость. Он спокоен и насмешлив. Весел и опасен. Он умел петь, даже когда говорил. Такого каждый был рад пригласить в свой дом и усадить за стол. Не ведая кого пустил за порог. Он не пробуждал страх и то страшило оборотня сильнее всего. Он клал руку ей на холку. И девушка наполнялась пустотой. Одним своим присутствием Он забирал все, что есть: чувства, мысли, жизнь... Она слышала, как воет ветер внутри ее пустующей плоти, внутри ее полых костей. Порой она забывала, что там покамест теплится душа. И лишь тонкие прочные нити, удерживали ее в зыбком круге жизни, когда цена всему давно утеряна.

— Что за новую игру Ты затеял? Что за роли Ты им раздал? Найдется ли из нее выход?

Виски ломило, голова весила пудовую гирю, каждая мысль, мелькающая в ней, до того скользкая, что невозможно ухватить. Секунда, и той словно и не было. Пустота, одна лишь пустота и сосущие чувство под ложечкой. Пояс с обвесом давил на тазовые косточки. Влажный камень обжигал могильным холодом босые стопы. Смола в факелах шипела и пузырилась. Отчаяние, страх, гнев, смирение — вечные спутники, от которых иной раз хотелось волком выть, сжимая кулаки, покуда те не побелеют, а ногти не вопьются в мякиш ладоней. И усталость. Бесконечная усталость. И никакого просвета. Ничего. Хотелось броситься в омут, дабы оборвать весь этот порочный круг из одних и тех же мыслей, чувств, событий. Очередной поворот Колеса года будил в фейри то, что будить не стоило. Ворошил давно закопанное, припрятанное. Обнажал постыдную слабость, уязвимость. От них следовало давно избавиться. Убить, как Юшка убивает все, что ей претит или пугает. Треклятый Самайн!

Белобог передает Годовое Коло Чернобогу, а ворота между Явью и Навью открыты, покуда не пропоют первые петухи. Солнце умирает, чтобы снова возродится весной. Остается всего ничего: нужно просто умереть вместе с миром. Пустяк.

Но девушка ни жива, ни мертва. Она чует, как ветры Нави из распахнутых ворот треплют ее волосы, студят обнаженную кожу, манят, зовут вслед за собой. Она чувствует пепел на губах. Слышит шум реки Смородины, стук барабанов, цокот копыт. Близко-близко.

И только те же тонкие нити дрожат от натяжения, но не пускают. Прошитые вдоль бугров позвоночника, крыльев острых лопаток. Трещат, но держат крепко-крепко. Их шили прочно. Так никто не шьет. Не разорвать те нити, не перерезать. Как бы Морана того не желала. Сию древнюю ворожбу по силам снять тому, кто ее наложил. Но Он пока не наигрался.

Юшка, больше по старой памяти нежели по вере, потирает большим пальцем круглый камешек гальки, что болтается на тонкой шее. Стоит ей поймать себя за сим действом — делается до горького смешно. Старики велели поддевать камень забот от греха. Но что тот камешек ее греху?

А поддень-ка ты, егоза, камешек веревочкой, повязанный под рубаху свою льняную от греха и беды подальше. И не даст тот камешек — поднятый с берега моря соленого иль тропинки мшистой в лесу — сбыться страхам твоим худшим. Приласкай камень забот подушечкой пальца всяк раз, как волнение клейкое тебя, девица красная, одолеет, так вернет он тебе заботу и дарует спокойствие духу.

Ложь. Но отчего девушка по сей день носит бесполезный оберег на шее? А как ненароком теряет, так подбирает с лесной тропы новый камешек гальки и нанизывает на веревочку. Как ее учили, как завещали те, кого ей уж не упомнить. Пусто. Ее грехов, как и забот не перечесть. Со службы нельзя уйти, нельзя умереть, нельзя не исполнить долги. Нужно просто убить, раз нельзя помереть самой...

В пустую глазницу окна с громким стрекотом влетела сорока. Баггейн медленно окинула ту стеклянным взором. Наконец-то. Надо убираться из проклятущего замка, покуда бед не стало больше. Дверь с протяжным скрипом отворилась. Поздно. Пути назад нет. И бездна раскрыла свои объятия для бесконечного падения.

↟ ↟ ↟

Никто в ту ночь в замке Алэйсдэйр не чествовал Самайн должным образом: все искали жертвенную девицу постылую. Как прознали про побег, так все дела побросали и ноги сбили, разыскивая ее. Где токо не лазили, куда токо не заглядывали — и под кроватями, и под шкафами смотрели, даже сундуки с одеждой перетряхнули, и в закрома нос сунули. Нигде девки нет, как сквозь землю, окаянная, канула!

И что нынче делать не знавал никто. Филиды и оваты обращали полные надежд взгляды на старших жрецов. Но важные бородатые мужи лишь качали седыми главами. Не было у друидов иных пленных для приношения, а скотину тут прирезать не гоже. Ежели жаждешь уповать на помощь богов, то лишь человеческая жертва чтится достойной платой. Девица должна была сегодня сгореть в клети из ивовых прутьев во имя цели, куда большей, чем ее тленная жизнь. А раз она канула, то клеть обязан занять кто-то другой.

И один из жрецов, тогда промолвил:

— Добровольная жертва во стократ сильней, нежели непорочная дева. Пусть достойный выйдет вперед.

Стоило стихнуть его голосу, собравшиеся помертвели от ужаса. Страшный плач, стоны и причитания поднялись со всех сторон. Никто не двинулся с места, опасливо косясь на соседа. Они всегда приводили чужих. Кого не знали. Кого легко можно позабыть. Как позабыть и совершенные ими деяния. Не свое — не жалко. Наивное детское правило, а служит верой и правдой даже седовласым старцам.

Жрец поднял морщинистую руку, призывая к порядку и холодно добавил:

— А коль достойных нет — тяните жребий.

Омела и в этом тяжком бремени слыла помощницей друидам. Ее душистые ветви использовали для жеребьевки. Омела проницательна. Она укажет на кого нужно. Жрец ворвался в зал широкими взволнованными шагами. Нужно скорее срезать свежую омелу и со всем покончить. Нужно... Мысли оборвались. Под дубом его ждали. И то был не смертный человек.

— Кто ты, нечистая сила? Как ты посмела ступить в тень священного древа? — сумев совладать с собой сурово вопросил старец, а после куда осторожней добавил: — К худу или к добру ты здесь?

Не ответила ему нечисть. Даже рваным взглядом не одарила. Потянулся мужчина к мешочку с травами заветными-защитными, как вдруг бесовщина случилась! Стаяли разом свечи, потухли факелы. А все, что ни есть в зале, будто перетрусило вместе с друидом. Затрещал пол, разверзнувшись хлябью. Загудели стены, трещинами испещренные. Заметался ветер стылый, что принес с собой удушающий запах гари. В коридорах разнеслись страшные крики и топот десятка ног. Хотел и сам жрец бежать прочь, да не тут-то было! Покорежилась дверь, а ручка и вовсе сгинула бесследно. Некуда ему деваться. А все вокруг беснуется, корежится, трещит. Вот-вот и свод зала обвалится, схоронив под собой все живое.

Наконец фейри обернулась к человеку и произнесла:

— Я не погибель и не спасение. Я тварь подневольная, как и все на этой окропленной кровью земле.

В ее голосе слышались века. Стоило девице из скрытого народца воротиться к друиду лицом, и тот узрел, что рубаха и руки у нее по локоть в крови.

— Чья это кровь? — едва различимым шепотом вопросил жрец, облизывая вмиг пересохшие губы.

Баггейн исподлобья глянула ему в глаза, и мужчина отпрянул. Почудилось, тот взор клинком стальным прорезал его душу. Девица была холодной и пустой. Ее глаза по-звериному безжалостными. А улыбка походила на ухмылку мертвеца.

— Твоя, — сказала она, вбив последний гвоздь в гробовой ящик.

С тихим щелчком раскрылся серп. Сверкнуло в скупом свете острие лезвия. И мир вокруг унес ветер да пожрал огонь.

Уж если Берегиня срывалась, так не щадя никого.

↟ ↟ ↟

Людвиг смекнул, он умудрился навернуться в некую сточную канаву. Слава богам, не в ров иль пуще того волчью яму! С его-то везением могло и этакое подфартить. Сил подняться отчего-то не хватало. Мнилось, кипенный туман давит на его спину могильной плитой, вынуждая пригибаться ниже к земле. Так тому и быть. Юшка наказала ступать босым, дабы земля держала, а духи не смели увести за собой. Теперь молодец, почитай, прижался ко сырой землице всем телом бренным — попробуй оторви!

Не мудрствую лукаво МакНулли пополз, как ему чаялось, в сторону замка. Удушающий дымный смрад делался сильнее, крики громче, значит путь он выбрал верный. Не успел Людвиг колени до мяса изодрать и весь аки порося замазюкаться, как глухо стукнулся с кем-то лбами. Кто-то испуганно молвил «ой!», вскакивая на ноги, молодец следом.

— Ну и че, спрашивается, мы приперлись, а? Эта, гала, сама вызволилась, тьфу!

МакНулли и опомнится не поспел, а рядом с ним уж баггейн из тумана и дыма слепилась: холку недовольно щетинит, ушами стрижет. А напротив ошалелая травница лоб ушибленный потирает. Как тереть перестала, Юшкину речь услыхав, глазищи свои голубы на друзей вытаращила — застыла и не моргает даже, точно поверить не в силах, кого перед собой видит.

— Юша? Людвиг? — дрогнувшим голосом обратилась Пыля, смотря на тех поочередно. — Это взаправду? Вы пришли за мной?!

— Нет, мохрех, мимо проходили! И дай думаем заглянем на огонек! — закатила глаза фейри. — Боги, ты прямо как конопатый, вы что, из одного яйца вылезли?

Людвиг невольно усмехнулся, прикусывая веснушки на губах. Огромный камень тревог тотчас упал с его души — сыскали!

Девушка пристыжено улыбнулась, утирая набежавшие слезы и с неприкрытым отчаянием призналась:

— Я было решила, помру здесь одна!

— Утешься, нынче у нас есть все шансы подохнуть здесь вместе! — прорычала Юшка, прожигая взглядом травницу, отчего та поежилась. — Ну-ка, детки, собрали все свое дерьмо! Мы свалим из этой дыры!

МакНулли поспешно подхватил Пылю под руки: на ногах девушка стояла нетвердо, ту будто штормило после качки. Лицо бледное, взгляд шальной, то ли от дыма едкого, то ли от ужасов в замке пережитых.

— Ты как сама? — мягко спросил молодец, бережно удерживая травницу.

— Худо, — не лукавя повинилась та. — Но слажу!

— Верю!

— А я нет! — вклинилась оборотень, глядя на людей брезгливо и зло. Ой как ей хотелось цапнуть обоих за шиворот и сызнова стукнуть челами, да так чтоб звон их пустых голов раздался по всем Пустошам колокольным звоном! — Хлопнется, баляба. Я на своем горбу припадочную не попру, дудки.

Понятливо кивнул Людвиг и безропотно подставил подруге широкую спину, задорно обнажая зубы в улыбке:

— Запрыгивай, прокачу с ветерком!

Пыля сдавлено хихикнула и благодарно заваливаясь молодцу на хребет. Уткнулась в крепкое плечо и глубоко вдохнула. От МакНулли пахло проделанной к ней дорогой: туманом, хвоей, сырой землей. От него пахло медом и тыквой. Дымом родного очага, табаком да тиной с мельничной запруды. И никаких тебе дурманных свечей иль крови. Людвиг завсегда пах тепло и мирно. Юшка некогда проронила, мол, молодец не имел духа собственного. И все же для Пыли от него неизменно пахло домом. И не суть чьим именно. Пусть их общим. Одним на троих. Вот такая они маленькая славная семейка! Чудак на чудаке, по скелету в шкафу и рыжий бычок в придачу. Как в сказке! Мрачной, но правдивой.

— Пыля, ты смеешься или плачешь? — обеспокоенно спросил Людвиг, когда позади него девушка принялась издавать невнятные квакающие звуки.

— Эт она угорела, — безразлично отозвалась фейри.

В замковом дворе, чьи угрюмые стены поспешно стремилась покинуть честная компания, уж дым, чад стоял, да такой, что аж слезы вышибало похлеще злого лука! С каждым шагом все светлее вокруг от огня беснующегося делалось, уползала тьма, языков пламени страшась, подальше в глубокие норы, таясь хищным зверем в засаде. Вокруг люди оголтелые вопя носились, а в рыжих всполохах силуэты жемчужные сквозистые вились. Смятенные духи слетелись на Людвигову тисовую ветвь. А среди отступающего мрака тени псовой своры туда-сюда проворно мелькали. Явились гончие Дикого Охотника, а скоро и он сам пожалует на сей безумный бал единой мертвой ночи в году.

Пожирает огонь замок, пламя лижет бревенчатые балки, за плетущие растения хватается, все выше и выше ползет. Горит Алэйсдэйр! Гибнет некогда великий оплот, огнем и дымом уносится. Становится прожитой историей на глазах.

И никто в сем хаосе на беглецов внимания не обращал. Ух, и знатный «осиный улей» они подкинули! Ух, и отвлекли внимание! Наворотили дел!

— Юшка, а обязательно было учинять поджог? Кхе-кхе, — тихо, но осуждающе заметил МакНулли, откашливаясь. Дым щекотал в горле. — По-моему, то чересчур.

— То ни я! — огрызнулась баггейн.

— Откуда, тогда взялся пожар?

— Там пироги подгорели... И кухня.

Человек с оборотнем в одночасье споткнулись и застыли, аки громом пораженные.

— К-какие пироги?

— С капустой, кажется. Или свекольной ботвой, — совсем упавшим голосом добавила Пыля. — Наверняка не помню.

— Это просто невозможно, — нервно выдохнула фейри, отмирая первой. — Просто, гала, невозможно! А напомни-ка, тола-тоне, кого мы там в поту и мыле перлись спасать? Блаженную от друидов или друидов от блаженной?

Людвигу потребовалось чуть больше времени, чтоб проглотить выше сказанное. Стряхнув оцепенение, он, недолго думая, без затей изрек:

— Как пойдет.

— И как пошло?!

Молодец украдкой обернулся на творящиеся позади бесчинства, затем на Юшку, которая была на грани убийства голыми руками иль рогами. Призадумался. И решил-таки ее добить.

— Ничья.

И оглянуться не успели, как миновали Осиновый Холм, Лавовое поле и Церковный хутор. И вот уж к Козлиной реке вышли, а ежели по ее руслу идти, то там и Жабий Хвост поодаль сыщется, а от него и до водяной мельницы-колесухи рукой подать. А река в ту ночь сделалась вся серая и мутная, точно утопленники перебуженные весь ил со дна ее подняли да ветвями поваленными взбаламутили. По самой кромки реки кусты колючего репейника непролазной стеной росли вперемешку с зарослями стройного камыша да кочками светло-зеленого аира — неприветливо Козлиная река выглядела, но подневольные «погорельцы» все равно решили устроить на ее берегу привал.

Пыля опустила на влажную от тумана землю, поджимая к груди колени. Ее заметно потряхивало, Людвиг молча накинул девушке на плечи свой пиджак. Та с признательностью кивнула. Сам молодец приседать не стал. Болел боднутый баггейном зад.

Тихо шумела река, а над ее темной гладью багровое зарево на горизонте зияло. Огромные языки пламени и снопы искр взметывались от замка к самому небу, окрашивая проплывающие мимо облака в кровавый пурпур и позолоту. Ширилось и росло зарево, почто растревоженные края свежей раны, все больше рдея среди ночного мрака. Выглянул месяц из-за туч и сделался он в сей миг багровый, как окропленный кровью серп Мораны. Красив и страшен был тот вид.

В безмолвии пребывали путники. Каждый о чем-то о своем нелегком думал. На них дорожными плащами были накинуты холод, сырость и лоскуты тумана, чужие крики, быстрые шаги, языки пламени и дымный смрад. И они сами в этот миг словно призраки, что не принадлежат ни одному из миров.

МакНулли не приметил, как резво трубку принялся набивать. Дыма-то ему с лихвой и у замка хватило! Но привычно отточенные движения руками убаюкивали тревожные думы. Наполнить чашу трубки, утрамбовать. Трижды повторить, покуда не добьешься идеально ровной поверхности забитого табака. На первых порах дурной привычки молодец подолгу маялся с набивкой. Спустя года он стал делать не глядя. Пальцы сами знали сколько и как класть.

Закончив, Людвиг, не торопясь поджигать, втянул через мундштук воздух, проверяя качество закладки. Тот проходил, как надо. Сойдет!

— А можно закурить?

МакНулли так сильно затянулся, что даже в легких закололо. Неожиданная просьба со стороны травницы выбила его из колеи. Девушка продолжала сидеть, не моргая глядя на зарево пожара, но ее раскрытая ладонь была требовательно обращена к молодцу.

— Да-да, конечно, — Людвиг растеряно улыбнулся и осторожно передал ей трубку, запоздало уточнив: — Эм, а ты умеешь курить?

— Отец... иногда курил... — бесцветно отозвалась Пыля. — Как-то шутки ради дал попробовать.

— И как?

— Мне не понравилось.

— Хм.

Травница пару раз затянулась и смешно сморщив нос вернула трубку МакНулли.

— Сейчас мне тоже не понравилось.

Молодец коротко хохотнул:

— Дело привычки!

— Зачем к такому привыкать?

— Не знаю.

— Нас всегда учат привыкать к плохому. Как-то глупо.

— Пожалуй.

Неловко теребя пуговицу чужого пиджака Пыля нежданно спросила:

— Так, что за история с твоей тенью?

МакНулли вновь затянулся до боли в легких. Эдакое курение вряд ли успокоит нервы! Откашлявшись он загнанно уставился на подругу. Та смотрела на него внимательно, но упрямо. Людвиг тяжело вздохнул. Не хотелось врать, но и бередить и без того ноющую рану — тоже.

Почесав затылок молодец скрепя сердцем признался:

— Понимаешь, не шибко-то она и веселая. История эта. Однако, признаю, весьма поучительная! М-да, весьма, ха...

— Не хочешь рассказать?

— Если честно, не особо.

— Ладно, прости.

— Но коль быть совсем уж кратким, то не стоит верить данным мной обещаниям, — горьким шепотом молвил Людвиг, а потом тряхнув понурой головой с невеселой улыбкой добавил: — И я быстро бегаю!

— О-о-о!

— А твоя история? — обыкновенно добродушные глаза молодца лукаво заблестели. Сейчас он вновь напомнил рыжего бродячего кота, которым почудился травнице при их первой встрече. — Думается мне, не спроста ты живешь одна на заброшенной мельнице. Люди в глушь по добру не уходят. По себе знаю.

— То люди.

— А?

— Позабудь, — отмахнулась девушка, вновь ежась. — Знаешь, я не уверена гоже ли и мою историю прозывать «поучительной». Мнится мне, ничуть я не поумнела с нее. Но, вот, к прялкам и веретену я больше ни-ни!

— Занимательный вывод!

— Это уж точно!

Друзья вымученно посмеялись, а потом Пыля, уткнувшись носом в колени, тихо призналась:

— Я не очень хороший человек.

МакНулли удивленно поднял брови. Чудно́е откровение. Чудна́я ночь. Чудна́я травница. Дюже серьезная, дюже сторонняя и какая-то вся выцветшая. Непривычно видеть завсегда румяную и болтливую подружку-юлу вот такой. Такой сломленной. С этим пустым взором, который вроде смотрит на тебя, но тебя будто и нет, верно покойник глядит. Даже болезненного блеска в глубине зрачков нет. Непривычно и неприятно. Почти плотски невыносимо.

Не взирая на боль, молодец тяжело опустился рядом с девушкой на холодную землю. Он мало чего сумел понять из ее слов, но осторожно приобнял дрожащую и диво молчаливую подругу. Та хлюпаю носом уткнулась ему в грудь. У Людвига куча шрамов на теле в память о прошлых ошибках, что неустанно напоминали ему — жизнь не прощает ничего. А что за шрамы скрывала Пыля? Ее снедали некие переживания, которыми она, увы, не могла ни поделиться, ни показать никому. Слишком уж личные те были. Коль кто понять отважится, то для того придется прожить жизнь другим человеком. Что поделать, нужно быть самим собой, дабы понять и принять свою боль.

— Я тоже, — выпуская из трубки кольца дыма покаялся МакНулли, пытаясь выискать в небе звезды, да ток пожарное зарево мешало. — И ничего здесь не попишешь. Но знаешь, давай, по мере сил будем «не очень хорошими» вместе! И делать не очень плохие дела. Настолько «не очень», что они того и гляди заделаются почти хорошими!

Пыля оторвалась от груди Людвига. Ее глаза торжественно загорелись, а щеки наконец залил румянец. Травница весело хлопнула в ладоши, радуясь аки дитя малое.

— Мне нравится! И мы вновь будем молоды, прекрасны и невинны? И пыль не посмеет коснуться наших ног? Мы начнем жизнь сначала, полные надежд и планов?

— А-ха-ха! Боюсь, до того пока далековато!

— Оссподи, вы оба такие, гала, милые, что мне аж тошно! Буквально.

Друзья подпрыгнули на месте, до того увлеченные своими горестями и душевными излияниями, напрочь позабыв об баггейне. Та прилегла в сторонке сливаясь с мраком и лишь ее серебристые зенки светились во тьме. Опустив морду на вытянутые передние ноги, оборотень раздраженно посматривала на болтливую парочку, которая никак не хотела умолкнуть, даруя желанный покой.

— Я не собираюсь и дальше выслушивать тары-бары-растабары о человечьей святости духа, сдобренного вашими жалкими самобичеваниями! Задрали! Слушайте чаво вам фейри, смертная шваль, мудрого скажет: якобы хорошие люди совершают довольно хреновые поступки. Бывает. И якобы плохие люди способны на хорошее. Коль их сильно прижмет. Кара для одного. Благо для другого. Но в итоге все они лишь люди, которых кособочит в обе стороны. Жизнь прожить — не поле перейти. Попробуй тут не накосячить! Не вам дано знать, сколь пространны те свитки, но которых собраны все наши прегрешения. Не вам быть тем, кто вправе казнить и миловать, отделять грешников от праведников, зерна от плевел. Никто из богов не возлагал на людей каких-то надежд, окстись. Живите, как умеете, покуда не помрете. А кто не согласен — идет топиться в реку! — тоном, не терпящим возражений, подвела черту Юшка, надеясь убрать сию тему в гробовой ящик, а затем оскалившись зловредно прибавила: — И вообще вы тут как бы замок со сволочными, но таки живыми людишками подпалили, а в ус не дуете. Благоде-е-етели!

— То не мы!

— То нечаянно!

— А чаво никто за ведрами с водой не метнулся?!

Под издевательский хохот баггейна Людвиг с Пылей пристыженно умолки. И возразить-то нечем.

Травница нервно начала выдергивать мятую под ладонями траву, а МакНулли вновь уставился в ночное небо. Хм, а вроде одна звезда показалась!

— Что же, попробуем быть хорошими людьми завтра.

— Удачи!

↟ ↟ ↟ 

Баляба — рохля, разиня.