Вихорево гнездо

Она закрывает глаза и прыгает кувырком, через спину. Главное не подглядывать. Если не удержаться и подсмотреть, то крылья не вырастут. Не раскроются и не унесут. Ввысь, ввысь, ввысь...

Старинные кетхенские кланы всегда с неизменным уважением относились к собственной истории, передавая из уст в уста сказания о доблестных воинах, чарующие легенды несчастной любви и предания о жутких и загадочных событиях, что порой случались в увитых остролистым плющом булыжных стенах древних руин. Под их внешней красотой скрывалась боль.

Горькая истина такова, что сердца людей не трогает радость иль доброта. Сие чувства способные дарить лишь краткие моменты восхищения: словно бабочка крылом махнула. Однако гнев и печаль... О, они действуют совершенно иначе! Оставляют не стираемые следы. И пусть ране суждено зажить — боль, причиненную ею, не сможет забыть никто. Хотите, чтобы ваша история заслужила право величаться легендой? Наполните ее до краев болью, жестокостью и отчаяньем. Не прогадаете.

Пыле было невдомек сложат ли из ее горестных напастей хоть частушку срамную про наивную деревенскую лоху. Ибо для девушки жизнь с присущей ей обыкновением обрушивается, как трухлявый забор на задремавшую в кустах дворнягу: нежданно и болезненно, награждая синяками и занозами.

Пыля взирает на произошедшее будто с высоты. Сквозь пепел сознания, сквозь пурпурное марево. Вот высокая башня и винтовая лестница. Вот трепещущие языки пламени факела и длинные тени на стенах. Вот ее распростертое на полу тело и лужа темной крови под ним. Но крови не ее. Вновь не ее.

Рядом с травницей лежало бездыханное чужое тело. Тело с разбитой головой. Тело того, кто пришел за ней в башню. Девушка моргнула. Ей вспомнилось лицо того человека. Вспомнилось, как он теряет опору под ногами, когда она дикой кошкой бросается на него. Как ему все труднее устоять. Ей вспомнилось, как в его глазах на смену замешательству вспыхивает страх. И они падают. Катятся вниз по неровным ступеням. Вниз, вниз, вниз...

Пыля зарывается окровавленными руками в растрепанные волосы. Силится убедиться не треснула ли ее собственная глава. Ржаные локоны окрашиваются багряным. Пальцам не удается сыскать тоненькой косички среди прядей. Расплелась. Коса, заплетенная Юшкой на удачу. Скатившись с лестницы живехонькой травница потратила свое последнее везение. Больше ей полагаться не на что.

И девушка убила человека. Вновь. Она не желала чужой смерти. Она желала своей жизни. По чьему же злому умыслу они вновь и вновь оказываются на разных чашах весов? Отчего приходиться делать сей страшный выбор? Выбор, где проигрыш неизбежен. Убить и быть убитыми. Неужто это все что им уготовано? Вся земная жизнь — молитва приговоренного к смерти. Неотвратимая жестокость бытия. Найдется ли из нее выход? И отмыть ли Пыле когда-нибудь своих рук?

Колючие тернии ежевики оплетали могильные камни. Налившись смоляные ягоды падали угасшими звездами на пожухшую траву. По вересковым пустошам бесшумно скользила безликая тень. Она давно накрыла девушка своим плащом.

Шорох.

Травница вздрагивает. Поймана с поличным. Но ей уже не страшно. Ей уже не больно. В голове сладкий туман. Ей смешно. Истерика, подкравшаяся тихим хихиканьем, разразилась вражьим хохотом тронутого умом человека. Девушка смеялась, смеялась и смеялась, не помня себя и не замечая притаившихся в тени изумленно распахнутых волчьих глаз. Хищник явился на запах крови.

↟ ↟ ↟

На кануне Самайна в поеденном мышами и плесенью замке зарождалось осязаемое ощущение зла, от которого у всяк смертного сводило чресла дрожью. Завеса, разделяющая мир живых и усопших, становилась все тоньше, все прозрачней, почто апрельский лед: вроде, вон, он лежит родимый никуда не собирается, а вроде солнышко припекло — его и след простыл! Множество жизней было оборвано в Алэйсдэйре. Виновных и безвинных. Множество душ не сыскали покоя. Они предупреждают своим воем и плачем, что и других ждет кончина в сих проклятых стенах. Но те наивные глупцы, что осмелились сюда ступить, ничего не чуют, не слышат. Не зрят, как безвинно осужденную в ведовстве женщину сжигаю на костре на эспланаде прямо за замковыми стенами. Зрители казни хранят молчание: они не сомневаются в ее вине. Признание, что было добыто под пытками. Как можно усомниться в нем? Та женщина погибла страшной несправедливой смертью. То было век тому назад. Однако на развеянном ветрами и поросшем бурьяном пепелище былой казни уж нынешние судьи и палачи разводят свой костер. Колеса крутятся. Старые роли — новые актеры. Та же история.

Сквозняк хозяйничает в развалинах замка. Заигрывает с пламенем редких факелов, поднимает с пола — обшарпанного тысячью ног — сор, взметает грязные подолы зеленокрылой робы. Робы той единственной человечьей души, что бредет по пустынным коридорам Алэйсдэйра.

Дункан мрачен и угрюм. Под его стремительными шагами города обращаются в пыль. Внутри него бушует пламя гнева. Он давно наловчился держать сей незатухающий огонь в узде, да так чтоб другие могли узреть лишь далекий блеск его искр в глубине черных настороженных глаз. Но сегодня, о-о-о, сегодня Дункану особо тяжко сдерживать то пламя. Он сам был не прочь спалить все к фейри! Хотелось схватить первое попавшееся под руки и с размаху звездануть в стену. Разбить кому-нибудь нос тоже было бы кстати. Да, вот незадача, некому. Прочие члены Ордена слишком заняты. Им некогда без дела слоняться по замку. Они хлопотали, готовясь к празднованию Самайна. Разжигали малые путеводные костры на Осиновом Холме и подготавливали особый жертвенный костер с клетью из ивовых прутьев во дворе. Скоро полночь. Близился долгожданный час. Час их огромного разочарования. Туесы.

Тонкие обкусанные губы Дункана сломала горькая усмешка. Ему хватило одного беглого взгляда на девицу, дабы понять — она не та. Она не подходит для обряда. Все старания тщетны. Она станет лишь напрасной жертвой. А их молитвы не будут услышаны. Его молитвы не будут услышаны.

Честолюбивые благерды, мнящие из себя невесть что! И они еще смели снисходительно поучать его хмуренного нелюдимого мальца! А сами в упор ничего не зрят! Друиды. Курам на смех! Все те разговоры о вещах недоступных человеческому разуму и воображению. Древние скрижали, старинные фолианты, сказания о могущественных алхимиках и колдунах, чьи имена незнаемы простым смертным. Попусту. Мальцу хотелось расхохотаться. А потом завыть. Он вновь потратил уйму времени зря. Все зря. Вся пролитая кровь зря.

Дункан и не подумал обратиться со своим прозрением к филидам или тем паче жрецам. Зачем? Он не понаслышке знавал, как люди любят слушать неугодную им правду. Как верят словам того, кто в этом мире ничего не стоит. Жалкий оват. Ему внемлют, как же! Горло сдавило. Дункан оступился, хватая ртом воздух. О да, он знал, какова расплата, когда ты лезешь, куда не надо. Когда ты требуешь справедливости столь неуместную в этом прогнившем мире. Пусть катятся ко всем фейри! Суемудрые старцы. Пусть Дикий Охотник их всех приберет к себе!

А ему нужно двигаться дальше. Выискивать иной выход. И все самому. Самому. Он потратил и без того слишком много времени. Но Дункан не собирается уходить ни с чем. Какими бы пустышками не оказались глуподырые друиды, а кое-чем поистине ценным они владели. Нужно только... Малец выругнулся сквозь зубы.

У подножья башенной лестницы лежала жертвенная девица. Она безудержно реготала, размазывая кровь по серому лицу и выглядела поистине страшно. Куда страшнее мертвого друида с переломанными конечностями и пробитой главой. Гала.

Они встретились взглядами. Его угольно-черные и ее небесно-голубые вежды. Она его узнала. Дункан не стал выжидать будет ли девица кричать, кинется бежать или ратовать. Добра она от него уж точно не ждала. С чего бы? Одним рывком парень бросился к травнице, подхватил за шкирку и вздернул вверх, заткнув рукой рот. Девица ужом завертелась в крепкой хватке, пыталась вырваться, но силенок не хватало.

— Тссс, колотовка! — зло шикнул Дункан. — Тебя придадут смерти полной огня. Хочешь того? — Он с силой тряхнул девицу, и та тряпичной куклой перепугано замотала головой. — Тогда смолкни. И за мной.

Травница тотчас напряглась и глянула на мальца с нескрываемым недоверием, но тот уже молчаливо волок ее за собой. Миновав коридор, они крадучись спустились в подвальные помещения. Дункан вспомнил всех богов и помолился им одновременно, дабы по пути никто не повстречался. Судя по накрывшей замок тишине о пропаже жертвы для обряда пока не прознали. Зато какая потом поднимется суматоха! Она будет ему на руку.

Наподдав дверь ногой, парень не церемонясь втолкнул девицу в комнату. Там оказалось неожиданно натоплено, а в воздухе витал запах пряностей и жаркого. Вокруг были развешаны пучки душистых трав, плетенки чеснока, а под низким потолком болтались гирлянды сушеных грибов. В огромной печи теплились угли, длинный дубовый стол был запачкан овощным соком и заставлен грязной посудой. На краю лежала испещренная царапинами доска с разделочным ножом. Нож Дункан поспешно убрал. От греха подальше. Но травница казалось позабыла о попытках к бегству или сопротивлению. Внезапно накатившаяся на нее прибрежной волной усталость пересилила страх, который до этого ворочался в глубине живота — скорее, скорее, надо бежать! Размякнув, как хлебный мякиш, девушка буквально рухнула на скамью за столом. На ногах она держалась с трудом.

— Мы на кухне? — вопросила, озираясь девица, хотя ответ и без того был довольно очевиден. — У вас тут... мило. И вкусно пахнет! Готовили что-то особенное к празднику? Я люблю на Самайн печь тыквенные пироги. И вырезать тыквенные фонари. А у вас, что принято? Помимо похищений невинных людей...

Разговоры! Их-то Дункану не хватало! Он и в беспечные времена не слыл шибко говорливым, а после... После, пожелай даже, много слов не проронит. Посему малец молча цапнул расщеколду за подбородок. Зрачки у той были расширены, белки глаз нездорово красные, на потрескавшихся губах запеклась корочка выпитого снадобья. Девица до сих пор находилась под дурманом. Она туго соображала, хотя трепаться, к великому сожалению, ей то не мешало.

— Эй! — Травница вяло, но сердито смахнула чужую руку. — Негоже вечно людей без спроса лапать! Да и пальцы у тебя не пальцы, а когти! Дюже жесткие и цепкие. Того и гляди, синяки будут!

Оват фыркнул и отстранился. Ее беспокоят синяки? Всамделишно? Дункан отвернулся. Погремел ухватом в печи и так же, не проронив ни слова, бухнул перед девушкой дымящуюся тарелку с остатками вчерашней трапезы: копчеными бараньими ребрами и квашеной капустой. Рядом положил пару кусков ржаного хлеба, миску творога и кувшин с квасом.

— Ешь, — почти приказывает парень.

Травница невольно вздрогнула, успев отвыкнуть от звуков чужого хриплого голоса. Она некоторое время молчит, прикипев взглядом к кушанью, а потом, словно подводя некий итог, с невеселой улыбкой заключает:

— Хочешь откормить меня на убой?

Дункан косится на девицу так, будто проглотил живую змею и желает ей того же. Ему не до шуток. Ей тоже. Погодя она виновато сознается:

— Меня травит.

— Знаю.

Малец вздыхает.

— Тебя опоили. Окурили. Рута. — Девушка вопросительно поднимает пшеничную бровь, и он обреченно поясняет: — Могильник. Трава. Она дурманит разум. Нужно поесть. Набраться сил. Дурман быстрей спадет. Не будет шатать.

— Ты чудно́ говоришь, — подает голос травница, берясь за ложку с творогом. — Режешь слова на куски, почто пирог. Ты иноземец?

— Ешь.

Дункан поздно спохватывается, что нужно дать девице какую-нибудь тряпку иль лохань с водой, дабы утереться. Но та взялась за еду и так. Не смыв с рук чужой крови. Странно.

Покуда пленница трапезничала оват мучительно собирался с силами, чтоб открыть рот и выдавить из себя короткие, но внятные указания. То было сложно. Очень. Все до того любят помолоть языками, что отделаться парой фраз удается едва ли. А Дункан по-иному не мог. Чаялось людям, что парень разговаривает с ними, верно те слегка повредились рассудком или он погоняет скотину. Если бы! Со скотиной сладу, куда больше! Она и с полуслова соображает, чаво тебе от нее надо. А люди... Нет, с людьми Дункану сложно. Да и не с ними одними.

Ложка прекратила монотонно стучать по тарелке, наступившая на кухне тишина заставила парня отвлечься от собственных мыслей.

— Спасибо, волчок. Было вкусно.

Дункан морщится. Только прозвищ из чужих уст ему не хватало! Но и своим именем он делиться не желал. Имя, пожалуй, все что у него осталось. Не раскидаешься.

Оват неловко потер шею, глубоко вздохнул и через силу натужно заговорил:

— Отсидись пару часов. Спадет дурнота — уходи. Здесь проход. — Кивок за печь — Во двор. Там сточная канава. Иди по ней. Упрешься в стену. Будет сток с решеткой. Пары прутьев нет. Ты пролезешь. Дальше сама.

— А если кто сюда явится?

— Не явится.

— А если...

Дункан со стуком кладет на стол перед травницей ранее убранный нож.

— На «если», — отвечает он на ее немой вопрос. — Твоя жизнь — твои заботы. Разбирайся.

— Я не понимаю. — Девушка качает головой. — Отчего ты мне помогаешь? Ты же... Ты был там, когда меня схватили! Ты заманил меня! Ты один из них...

— Да.

Чужое откровение окончательно сбивает травницу с толку.

— Не понимаю.

— Не понимай.

Они вновь пялятся друг на друга в упор. Девица открыто, парень исподлобья. Она не видит в его взгляде раскаяния, лишь обжигающую ярость загнанного в угол зверя. От той ярости становится дурно. Дункан точно не тот человек, которому стоит верить. Но разве у нее есть иной выбор? Оват не ждет новых расспросов. Он хватается за дверную ручку, чтоб уйти. Но ему в спину успевает долететь тихий шепот:

— Выходит, ты хороший.

— Здесь нет «хороших», — бросает, через плечо малец и захлопывает дверь.

↟ ↟ ↟ 

Туес — бестолочь.

Филиды — друиды второй ступени обучения. Они носили облачения небесно-голубого цвета, допускались к священным знаниям и знали около семисот особых песнопений.

Оваты — друиды первой ступени обучения. Они облачались в зеленую одежду, занимались изучением древних свитков и священных стихов. Первый этап обучения друидов длился семь лет.

Суемудр — ложно премудрый.

Колотовка — драчливая и сварливая баба.

Расщеколда — болтливая женщина.