Вихорево гнездо

— Прошу тебя, сжалься над детьми!

— Нет во мне ни злобы, ни жалости, — тихо молвила Смерть. — Я делаю то, что должна.

Отец пропустил рождение дочери. Он торговал за океаном. А когда воротился, то ему сообщили горькую весть.

Дом в тот день удивительно тих. Никто не встречает во дворе, никого за рукоделием у камина в гостиной. Цветы, столь любимые супругой, давно увяли и никто не удосужился их заменить. Стеклянные глаза чучел слепо пялятся со стен. Звук шагов в такт курантов прадедовых часов. Не уж-то случилось дурное? То самое жуткое, чего страшится всяк родитель? Мужчина открывает дверь супружеской спальни. Вот она, жена его бледнее мела, утопает в одеялах и пуховых подушках, а к груди прижимает сверток. Мужчина ступает осторожно, верно боится спугнуть лань на охоте. Но женщина нема и глуха. Он, затаив дыхание, заглядывает ей, через плечо в складки пеленок. Он робеет, чается узреть игоша — мертворожденного чада, безрукого и безногого уродца. Но нет, белокур румян и пригож тот младенец! Мирно спит на руках матери своей печальной, посасывая крошечный розовый пальчик. Бородатое обласканное морскими ветрами лицо мужчины расплывается в благодушной улыбке.

— Отчего ты в слезах, дорогая? — вопрошает он с непонимающим удивлением. — Дай, что ль, жена, первенца на руках поддержать, а?

Вдруг всполошилась женщина, будто от сна мутного очнулась. Вскричала голосом не своим:

— Нет!!!

Залился ребенок, разбуженный плачем.

— Не стоит, господин.

Мужчина вздрагивает. Не завидел он, что в углу комнаты, почто паук, притаившийся в паутине, сидит в кресле-качалке старая бабка повитуха Битэг.

— Отчего же?

— Хворь, господин, — без затей говорит старуха, не поднимая подслеповатых глаз. — Позволь поздравить, господин. Боги наградили тебя чудесной дочерью. Множеству младенцев я на свет помогла появиться и посему могу с уверенностью сказать: вырастит дочь твоя красавицей писаной. Но, господин, ты ведь знаешь наших богов? Их норов? Их жестокость и тщеславие? А как они падки на шутки злые? Любят они потешаться над смертными, ведь смертным ничем им возразить не в силах. Наградили они твою прелестную дочь немощью неизлечимой.

Мужчина бледнее и сжимает кулаки. Глядит на розовощекого младенца, что надрывно орет во всю мощь легких. Немощь? Он часом не ослышался? Однако скорбные лица жены и повитухи не заставляют усомниться в их словах.

— Говоришь, неизлечимая хворь. — После некоторого раздумья нерешительно промолвил: — Моя дочь, она... Она почиет?

Битэг смотрит на него, чуть прищурившись, будто раздумывая, стоит ли отвечать.

— Не в каждой хвори страшна собственно смерть, господин. — Старуха чуть понижает голос и ворчливо продолжает: — Будет жить твое чадо. Будет. А теперь ступай, ступай и не перечь. Сами мы дальше, сами.

Никто не смел слово поперек молвить старухе Битэг. Никто не смел усомниться в ее суждениях. Никто не чаял сколько ей лет. Грезилось, ее сухие морщинистые руки, без малого, приняли в сей мир из яйца самого Рода. Злые языки трепались, что повитуха якшалась с народцем скрытым. Знавала их тайны, а кто-то заикался даже, мол она подбрасывает подменышей в людские колыбели. Но то враки! В одном сходились: мудрость Битэг была неоспорима.

Вот и мужчина не стал спорить иль вопросами осыпать повитуху. Почтенно поклонившись, он кротко поцеловал супругу во влажный лоб, улыбнулся новорожденной дочери и тихо удалился. На все воля богов и людское смирение.

Мать продолжала показательно лечить дочь пред ее отцом от безвестного недуга, покуда не раскрыла той тайну о родовом проклятии. Им нужно искупить свои грехи, чтобы заслужить прощение перед богами. Дочь слушалась мать. Но она не понимала за что ее должны прощать? Отчего она повинна лишь своим рождением? Девочка была слишком мала и не ведала, что у судьбы весьма дурное чувство юмора. Она умеет ждать и любит расставлять ловушки. Сыр в мышеловке уже красиво поблескивает масляным боками...

Крутятся-крутятся мельничные лопасти. Мелеют-мелют их жернова жизнь в займы данную. Кого безжалостно в пыль перетираю и по ветру пускают. А кого в муку перемалывают, чтоб опосля хлеб сдобный аль калач черствый из той муки вышел. Летели года и вот из светлокудрой девчушки вылепили красы лебяжьей девицу на выданье. Всем была пригожа Пыля и отец души не чаял в дочери своей. Алкал он найти ей жениха знатного, чтоб тот мужем был достойным. Искал среди купеческих сынов, среди городских ростовщиков и землевладельцев здешних. Хотел ей лучшей доли. Да ток беда: разошлись у супругов взгляды на дочкино счастье. Мать и слыхать не желала ни о каких суженных и женитьбе будущей. Пророчила она дочери постриг в монастыре. Мол, там ее хворую сберегут. Тут уж отец вставал на дыбы. Дочь свою единственную — умницу-красавицу — да в монастырь?! Где это видано! Чай она не нищая сиротка, чтоб последний покой там сыскать, а завидная невеста с приданным! Мнимая хвороба же дочери с годами стала казаться мужчине блажью жены.

Ох, не стихали родительские споры в доме отчем от зари и до заката. А кто бы смел спросить саму Пылю, что ей по сердцу мило, то пожала бы она плечами своими точеными. Ей, что монастырь, что брак — все едино. Как родичи дорогие решат, так тому и быть. Право слово, сошлись бы они скорее во мнениях своих разнящихся! А то того и гляди, всамделишно, один токмо монастырь для старой девы и останется.

После очередной перебранки с супругой отец окликнул возящуюся в саду Пылю. Девушка подвязывала розы, чьи отяжелевшие благоухающие бутоны клонились к земле. Она любила работать в их крошечном садике, ухаживать за малочисленной скотиной, а больше всего «ворожить» на кухне с тестом. Бойко и ладно шла у нее из-под рук работа. С одной стиркой никак не спорилось! Сколько бы девушка не терла белье на стиральной доске, не щадя рук нежных, а пятна ни в какую сходить не желали! То ли Пыля грязь исхитрялась находить сильно стойкую, то ли тут секрет какой имелся, а она его не ведала. Во всем хозяйстве домашнем, ведь, свои хитрости. Чтоб хлеб пышнее поднялся — в него любовно шептать надо. Чтоб цветы дольше в вазе стояли и радовали глаз — в воду серебряную ложечку класть. Пол мыть можно, только когда домашняя кошка вернулась с прогулки. Быть может и с грязным бельем по-особому нужно?

Утерев руки о передник, вышла Пыля к отцу.

— Собирайся, дочь. На охоту пойдем.

— На охоту? — Сердце девушки восторженно екнуло. Давно они вместе не выбирались. — А на кого? Не на самого ли вепря свирепого идти отважимся?

В те смутные поры завелся в окрестных лесах вепрь. Был он огромен и страшен, с кривыми клыками, черной щетиной и маленькими злобными глазками. Бегал быстро — на коне не угнаться. И нрав у него был больно лютый. Он так застращал окрестных крестьян, что те боялись за калитку носу казать! Вызывались местные охотники порешить зверя, да пока никто из них не сдюжил.

Мужчина лукаво улыбнулся:

— Посмотрим, посмотрим. Но ты, это, запряги в телегу Сивку. Чем фейри не шутят! Авось свезет. Не на себе же потом волочь? А я за ружьями схожу.

Хлопнула Пыля ладошками от радости и, словно мышка, юркнула выводить из стойла рыжего, почто сам конь-солнышко, их упряжного жеребца Сивку. Могуч и статен был тот конь. Девушка его обожала и всегда норовила сунуть, втайне ото всех, кусочек побольше да повкуснее.

Собрались быстро. И оглянуться не успели, как миновали поля со стройно стоячими копнами хлебов, скошенный на лугу душистый клевер, ольховую рощу. На лесную дорожку выехали. Никого казалось в том лесу нет, только птицы на разные голоса свищут. Спешились. Дальше в глубь леса пешком идти. Прознал отец от других охотников, что вепрь тот питался всем подряд: травой, корешками, крестьянскими посевами с полей. Но больше всего любы ему орешки буковые. Именно туда-то — в буковую чащобу — отец с дочерью путь держали.

Меж стволов рваные лоскутки тумана цеплялись, в ветвях пели невидимые пичуги, шуршало по кустам зверье лесное: где визгливые лисицы свору затеяли, а где перепуганный заяц лопотал со страху. Тишь да благодать кругом. Жаль, не долго им царствовать. Загудела вокруг земля, затряслись корабельные сосны от верхушки до самого корня. Переглянулись Пыля с отцом, но и словом обменяться не поспели, как кусты перед ними раздвинулись и выскочил здоровенный черный вепрь. Из-под копыт его острых летели во все стороны комки земли и клочья мха. Ломал он ветки, топтал папоротники. Злой и запыхавшийся пронесся мохнатым ядром между, едва поспевших отскочить, охотников незадачливых. Ружье у девушки отлетело в сторону, а сама она растянулась на земле. Отец, как человек бывалый, с ружьем так просто не расстался и на ноги вскочил скорехонько. Нажал на курок. Осечка. Пуще прежнего всполошился от выстрела вепрь и не разбирая ничего вокруг метнулся в сторону лесной дороги. И тут пущу всполошило испуганное ржание и треск ломающихся досок. Подскочила Пыля, как ужаленная, позабыв про ружье, оброненное в молодую шелковистую траву, подхватила подол юбки и скорее к дороге, где они до того телегу оставили, ринулась.

— Стой! Куда одна! Зашибет!

Не до отцовских окриков ей было. Не до вепря свирепого. Замелькали деревья, застегали по ногам кусты и трава высокая. Выскочила девушка из леса, сглатывая слюну горькую от бега стремительного во рту собравшуюся, огляделась лихорадочно: земля копытами вспахана, телега разбитая, а во рве придорожном жалобно всхрапывает рыжий конь. Скатилась Пыля к Сивке под бок. Положила дрожащую руку на храп его бархатный, взглянула в глаза дюже разумные полные страха и боли. Не мог конь подняться на ноги. Бросила девушка взгляд на его искалеченную поломанную ногу. Никакой коновал здесь не придет на выручку. Таких лошадей из милости пристреливают, чтоб не мучились. Утерла Пыля слезы горькие с отчаяньем злым. Не бывать тому! И сорвались тут слова запретные с губ ее алых супротив воли. Память проклятой крови оказалась сильнее любых матушкиных предостережений.

Воздух,

Вода,

Земля

И огонь!

Ногу сломал

Необъезженный конь.

Жилы срастутся,

Смешается кровь,

Все что разорвано,

Свяжется вновь!

Повторив наговор в третий раз, плюнула девушка на все четыре стороны. И вмиг вскочил конь на ноги резво, будто ничего с ним и не было! Заулыбалась Пыля, но стоило ей обернуться, как приметила она отца, застывшего над рвом. Сжимал он в побелевших руках ружье свое и смотрел на дочь голубыми, казавшимися болезненно выцветшими, слишком светлыми глазами, полными суеверного ужаса.

Мышеловка захлопнулась.

↟ ↟ ↟ 

Род — изначальный единый бог, родивший Вселенную из мирового яйца, в котором до этого сам почивать изволил.

В тексте используется заклинание из норвежской сказки «Рассказы Берты Туппенхаук».