Вихорево гнездо

Ну и что же ты будешь делать, если эта боль никогда не кончится?

Легкие горели. Наполняли их неподъемные раскаленные угли. Чувство, зарождающее, когда долго бежишь на пределе сил. А он бежал. Бежал настолько стремительно, как мог. Бежал всю свою жизнь. Бежал от когда-то наивно оброненной клятвы. Вывертывал ноги, запинался о валуны, уворачивался от скрученных корней над головой. Неведомое чудище нагоняло его. Людвиг слышал стороннее тяжелое дыхание, слышал гортанный рев и как из-под громадных лап разлетаются влажные комки земли. Кровь ухала в ушах, стращая: догоня-я-ет! Чуть-чуть и оно его настигнет, схватит, раздерет. Но рев из жадной непроницаемой темноты сменился слабым далеким голосом полным страха и отчаяния. Голос молвил: ты обещал! И то было жутче любой готовой растерзать на куски твари! МакНулли, подвывая раненным зверем, обдирая ладони, вцепился в колючие прутья холодной ржавой лестницы, которая неизменно возникала перед ним, и принялся без оглядки карабкаться вверх. Да, он был тут далеко не впервой. Он знал исход. Знал его неизбежность. Но все равно продолжал бежать. Не мог бежать — кричал. Не мог кричать — пытался спрятаться. Его находили — он снова бежал. Вновь и вновь. Людвиг помнил, что будет дальше. Ровно на середине пути древняя, как сам мир, лестница разваливалась на части. И он лишенной опоры и всякой поддержки падал вниз. Все глубже и глубже в колодец собственного обезумевшего разума. Вина и страх изгрызли в нем столько дыр, что молодец мог потонуть в любой из них. МакНулли падал, разрываемый чувством падения. Но никогда не разбивался. А он желал.

Ты обещал.

Людвиг очнулся, лишь теперь припомнивши каково дышать. Юшки рядом не было. Внутри все помертвело от вспыхнувшей тревоги. Он было попробовал встать на ноги, но едва не рухнул — столь резко пошла кругом голова. Пришлось обождать, доколе тело припомнит, как держать равновесие. Не смотря на дрожащие пальцы МакНулли бойко и ладно заправил трубку табаком — закурил. Бывалый шахтер за то бы, так огрел молодца кайлом, ажно тот прямиком из-под земли небо увидал, да все звезды на нем пересчитал! Но никакого шахтера поблизости не встречалось. Токо собственное сердце стучало во мраке. Делая затяжку, Людвиг подавился едким дымом, что вмиг застрял в горле, и спешно выдохнул, чувствуя горечь на корне языка. Горечь напоминала ему о том, что он пока жив. Хорошо. Он не ведал ни что стряслось, ни где он, а где баггейн и уж тем паче, что ему теперь делать. Но главное — кошмар отступил. А творящаяся с ним ныне напасть, то вовсе не кошмар, а приключение! Так молодец убеждал себя. Раз за разом.

— Будем разбираться на лету. Впрочем, как и обычно.

Поднялся МакНулли и побрел, куда не глаза глядели, так ноги шальные вели. Авось куда-нибудь и выведут! Шагал, шагал себе, трубочку на ходу покуривал, под нос песенку мурлыкал, страх вытесняющую. Долго ли коротко плутал он темными переходами, узкими коридорами, на ощупь водя руками по скользким стенам, спускался вниз по высеченным ступеням все глубже и глубже, покуда наконец не забрезжил впереди свет. Очутился Людвиг не то в зале, не то в пещере огромной, освещенной светом дивным, льющимся будто с самих каменных стен. Со свода свисали спиральные сосульки сталактитов, колонами подпирающие, а посредине пещеры плескалась серебристо-темная вода озера зеркального.

Замер молодец у кромки студеной воды. Причудливо дробился на поверхности глади озерной свет со стен ниспадающий. Играл он красками всевозможными, будто проходил сквозь церковный витраж. Сквозь зеркальную анфиладу в покоях короля. Был звонок тот свет, как бывает звонок воздух в лютый морозный день. И страшно двинуться, пошевелить единым перстом. Грезилось, заденешь струной натянутый переливчатый луч и зазвенит он хрустальным перезвоном, возвещая о прибытие путника в покои здешние. Но возвещая кого?

Не успели у МакНулли мысли по кирпичикам сложиться, как вынырнула из искрящей озерной водицы уточка, да не простая, а самая что ни на есть золотая. Сусальным золотом сверкали ее перышки и от их блеска в пещере еще светлее сделалось. Горела маленькая уточка пером Жар-птицы оброненном на темной водице. Подплыла она к самому берегу и молвила человеческим голосом:

— Смел, видать, ты странник, раз дерзнул сюда прийти. За то положена тебе награда. Я одарю тебя несметными богатствами. Но чтобы получить сокровища мои чудные, должен ты доказать, что имеешь не только смелое, но и твердое сердце. Ибо тот, у кого сердце мягкое быстро все богатства истратит.

— Агась, — с истинным глубокомыслием откликнулся на сие величавое заявление Людвиг и растерянно подмигнул глазом. Раз пять. После блужданий по беспроглядным подземельям зеницы резало от света отовсюду изливающегося. Утирая слезящиеся очи, молодец осмелел спросить: — О ких богатствах идет речь, ваше, эм, сиятельство, позвольте справиться?

— Вот чудак! — вскричала уточка. — Конечно же о золоте да серебре! О шелках и мехах! Изумрудах, рубинах, жемчугах и самоцветах, коими радуга горбатая переливается! Или ведомы тебе иные сокровища, какими земля щедра? О сих богатствах ты, смертный, и мечтать не смел!

МакНулли кажется пожухлым осенним листочком. Слова его падают тише снежинок:

— Вы правы, о таких богатствах я никогда не мечтал. — Молодец церемонно склоняется в поклоне: — Спасибо, ваше сиятельство, не знаю твердо ли мое сердце, но ваши богатства мне и задором не нужны. Одарите ими иных жаждущих. Не милы они мне.

И тут вдруг как треснет что-то под сводом пещерного зала, точно молния ударила. Задрожали стены. Пошла рябью озерная гладь. Померк свет дивный. И проговорила вновь золотая уточка, но не было в ее голосе того меда, что прежде, а звучал он сурово и гневно:

— Не милы?! Жалкий смертный, ведаешь ли ты отчего отказываешься? Не уж ты, глупец, мыслишь, чай сокровища на каждом шагу тебя ждут-дожидаются? Под каждым камнем схороненные лежат, раз от моего дара нос воротить изволишь? Ишь!

Людвиг и ухом не повел. Достал он книгу, похожую на молитвенник с застежкой — дневник свой верный — пролистал страницы под мозолистыми пальцами шуршащие, покуда сам себе не кивнул и вслух не зачитал:

— Зубчатую гряду островов Ибиджорд — это к юго-востоку от Схен — с их бессчетными пемзовыми пещерами облюбовали под свои владения местные куэлебре. Куэлебре довольно оседлые фейри. Они покидают свои логова только ради охоты на скот и людей, а также когда вырастает молодняк. Их слюна способна обращаться в целительный волшебный камень. Тот камень на вес золота ценится среди алхимиков и знахарей. Сами же пещеры куэлебре устланы сокровищами все различных мастей, что крылатые змеи тащат к себе, как сороки блестяшки. Среди звенящих монет и камней драгоценных куэлебре высиживают яйца. Одна вылазка в пещеру сих фейри заделает богачом любого смельчака. Если, известное дело, ему удастся остаться в живых. Тело куэлебре покрывает прочнейшая чешуя, которую невозможно пробить. Посему единым уязвимым местом фейри остается пасть и глотка. Особо смекалистые охотники изловчились использовать неуемный аппетит на пару с неразборчивостью в пище против самих змеев. Есть секрет: куэлебре можно скормить раскаленный до бела камень иль хлеб, нашпигованный иглами. Толстая шкура, но нежное нутро. Смерть неминуема. Однако я подобное не одобряю... Куэлебре — прекрасные существа и столь жуткой кончины, ради людской дармовой наживы, они не заслужили. Тем не менее, одного подобного рейда по Ибиджорджинской гряде хватит на то, чтобы на прибранные сокровища возвести из пучины морской свой собственный остров. Про сокровища различных троллей, лепреконов я упоминать, с вашего позволения, не стану. — Дневник захлопнулся. — Осмелюсь заметить, ваше сиятельство, далеко не на каждом шагу. Но все-таки, да, земля наша богатствами несметными полнится. Потерянными и спрятанным. Нужно токмо знать, где искать и как отобрать. Я знаю. Но то мне не нужно.

В каменном зале повисла грозовая тишина. В сей тишине было слышно, как где-то в темных недрах вода точит камень. Капля по капле. Кап-кап-кап...

— Блаженный глупец, из тех ли ты сирых и убогих, кто счастье находит в черствой краюшке да дождевой водицы? — в голосе уточки явственно отразилось разочарование и тень презрения. — Твоя неказистая жизнь сладка и душиста, как липовый мед без всякого «жалкого» металла?

Людвиг рассмеялся. Невеселый был тот смех.

— О нет, жизнь моя черна и тягостна, почто деготь! Но разве ваши сокровища принесут мне счастье? Они даруют прощение иль покой? Исправят старые ошибки, разгонят кошмары? Я смогу купить на них чистую совесть? Не думаю. Да и единственное богатство, за которым я всю жизнь гнался — это знания. Но и те стоили мне очень многого. Почти всего, — отчаянное, жалкое, вымученное и до боли искреннее.

Золотая уточка сделала круг по озеру и пытливо вперилась черной бусинкой глаза в путника.

— Как звать тебя, человек отказавшийся от богатств?

— Людвиг МакНулли.

— Не про тебя то имя, — презрительно обронила уточка. — Чудной ты Людвиг из клана МакНулли.

— Мне говорили. Не единожды...

— Я не вижу при тебе тени. Видать, вместе с ней ты утратил и все свое здравомыслие. Уходи же и никогда не смей более возвращаться сюда! Отныне будет ждать тебя здесь лишь погибель.

— Справедливо, — беспечно пожав плечами повинился молодец. — Не смею вам более докучать, ваше сиятельство, но вы не подскажете в какой стороне выход? Я не могу его сыскать.

— Ступай на звуки волынки.

— Звуки волынки?

— Да, они выведут тебя наружу.

— Благодарю! — МакНулли готов было уже откланяться, как в последний миг не удержался: — А Жыж вам, случайно, не попадался?

— Вооон!!!

— Значит нет...

Пришел желанный, ушел постылый. Иначе он не умел.

После сияющего великолепия пещеры с озером подземным не особо-то горел желанием Людвиг возвращаться обратно во сырую тьму. Но стоило ему покинуть зал, как тьма, вопреки опасениям, не раскрыла своих объятий. Ровнехонько над рыжей макушкой парня плевочками жемчужин зажглись неведомые грибы. Млечным путем освещали они нелегкую путанную дорогу, но только вот казалось нет той дороге ни конца, ни края. МакНулли вновь принялся бестолково плутать по недрам каменного лабиринта. Вскоре ему сделалось совсем невмоготу. Чудилось, стены с обеих сторон сжимают его, стискивают и вот-вот раздавят.

Молодца начало подтачивать отчаянье, как кто-то ухватил его за руку, дернул в ответвление туннеля и больно припечатал к стене. От неожиданности и испуга Людвиг всей душой пожелал неведомо кому провалиться сквозь землю. Хотя, казалось, куда уж глубже! Они, почитай, и так на самом дне. Снизу мало кто постучит.

— Вконец страх потерял, конопатый?!

Человек растерянно моргнул, встречаясь взглядом с до боли знакомыми и верно родными мутными глазами с росчерком зрачков.

— Юшка! — В окрике его раздалось столько неподдельного облегчения, сбивающего фейри с толку. Никто никогда не испытывал облегчение при виде баггейна. — К-как... Как дела?

— Как дела, как дела... Как сажа бела! — Едва Юшка устало выдохнула, как ее мина немедля скривилась, говоря: «Ну и какие мракобесы тебя, зараза, по подземелью таскали?!» — Чуть копыта не стерла, покуда тебя, говномес, в сей клоаке разыскивала!

— Ты искала меня?

— Нет, мохрех, Батьку Мороза! Авось, он тут до зимы отлеживается!

Людвиг улыбался почти завсегда: вежливо, притворно, испуганно, неловко, грустно, виновато. Но сейчас лицо его озарила самая лучезарная из всех улыбок — улыбка искренней радости.

Фейри поморщилась. Что ни говори, а обаяния конопатому дуботолку было ни занимать.

— Харе лыбиться. От тебя ослепнуть недолго.

— О, Юша... Я тронут!

— Я замечала.

Девушка из скрытого народца привычно шпикирует. Но то не ранит МакНулли. Сейчас в стрелах ее колких слов нет яда. Вид у баггейна чуть ли не мирный. Та чутко обводит взором молодца празднично покачиваясь на босых пятках. Извечная морщина меж ее бровей слегка разгладилась, а выражение лица — по меркам Юшки, само собой, — можно даже отважиться назвать дружеским.

— Знаешь, а ты вовсе не такая равнодушная, кой хочешь казаться, — от тихой уверенности в голосе человека оборотню резко сделалось не по себе. — Я много раздумывал. Мне кажется, ты все же любишь большинство людей. Но выражаешь ту любовь весьма... забавным способом. Иначе с чего бы тебе, скажем, нам помогать? Ты вся будто кипишь от злости, но неизменно складывается, что куда бы я или Пыля не влипли — именно ты нас всегда выручаешь. А ведь могла давно махнуть рукой.

Баггейн вздрогнула, как от пощечины и тут же обратилась привычной Юшкой, какую Людвиг обвык лицезреть изо дня в день: злобной и язвительной; без конца взведенной и уставшей; замученной неведомым долгом и собственным гадким норовом. Черты ее заострились, фигура ссутулилась, а губы скривились.

— Поговори мне тут, — процедила фейри, оскалившись со злости. — Умолкни и топай. Прорву времени из-за твоего пропащего килта, тола-тоне, потеряли. — Она резко воротится к молодцу хвостатым тылом и тяжелым шагом устремляется вперед, на манер совы вращая нечесаной головой. — Гала! Не мешало бы понять в каком мы месте. Так-то понятно, что в жопе, но тем не менее.

Вид у оборотня до того мятежный, что МакНулли побаивается попросить у нее даже прощения. Ох, знать бы еще за что именно? Но тут его осеняет:

— Ой, погоди!

— Ну, чаво тебе?

— Когда я заплутал, то встретил золотую уточку...

— Спасибо, что не белочку.

— Она хотела одарить меня сокровищами...

— Угу, и орденом наградить. Посмертно.

— Юшка, я не шучу! — насупился молодец. — Та утка велела ступать на звуки волынки. Сказала они выведут на поверхность. Честное слово! Мое. Не уткино. В утке я сам не совсем разобрался...

— Ааа, да знаю я, паплюх! — отмахнулась, как от назойливого овода Юшка. — Толковала же, ты безтенный всякую тварь бестелесную и не токмо притягиваешь. Даже под землей сыскать сумел, тьфу! Тебя и могильный курган не исправит. И в оном с кем-нить на бедовую голову свидишься. А утка та слыла в минувшие века одной из бессчетных хозяев Алэйсдэйра. До того, как ее заколдовали. Жадной и скупой бабищей она была, а нынче крякает в подземелье, стережет свои богатства. Среди сопливых романтичных юнцов ходит байка, мол того смельчака, который смогет спуститься под землю и сыскать то озеро заветное, утка неощипанная сокровищами одарит. Дескать наследничка себе ищет. Такого же до чужого добра жадного.

— А я отрекся от богатств ею предложенных...

— Да они прокляты.

— В самом деле?

— Без понятия. А тебе разве могло свезти иначе? Я бы от говорящих чугунных птиц добра не ждала.

Людвиг призадумался.

— Она отчего-то сильно осерчала, когда я сказал, что золото мне не мило...

— Ха, охотно верю! Ты кого угодно до ручки доведешь! Скажи спасибо, что после сих высказываний живой остался! Ты же, баламошка, без малого разбил в дребезги ее веками устоявшее представление о бытие. Теперь заново собирать по осколкам. Знамо ее скочерыжило! — Оборотень нацепляет, как щит самую мерзкую ухмылку из своего арсенала. — А вообще, конопатый, знай: люди не меняются. Года лишь обнажает их истинную суть. И никакое проклятье ту суть не изменит. Что ты была скотиной алчной в шелках, что ты осталась ею в перьях. Тут сказки тоже лгут. Но твоя, вот, кряква не обманула. Тсссс! Слухай ухом.

МакНулли покорно прислушался и стылый ветер донес до него голос волынки: волшебная мелодия на фоне монотонной гармонии, издаваемой бурдонными трубками. Ее глубокий, пронзительный звук с гнусавым и жужжащим окрасом иноземцы частенько принимали за гортанное пение человека. Но коренным кетхенцам песнь волынки знакома с самой колыбели.

— Мы идем по туннелю волынщика. Он приведет нас прямиком к замку.

— И впрямь волынка, — подивился молодец. — Но откуда ей здесь взяться?

— Оссподи..., — мученически простонала Юшка. — Тебе и впрямь всё надо знать?! Состариться не боишься? После очередной передачи Алэйсдэйра новые владельцы, прознав про туннели, вознамерились составить их карту подробную. На всякий случай: осады, там, чума и прочее. Не придумав ничего умнее, они заслали в подземелья местного бедолагу — волынщика Тома. Чтоб тот играл на своей волынке, а более удачливые сверху могли отслеживать и зарисовывать его продвижения. Но на полпути музыка вдруг перестала играть. Вниз на поиски спустилась ни одна группа людей. Но ни он, ни его тело, так и не были найдены. Зато музыку той волынки по сей день можно услыхать под замком Алэйсдэйра. Хм, у местных даже детская песенка про горемычного волынщика Тома есть.

— Получается он умер?

— Не дуркуй! Само собой! Все умирают. Слишком долго жить, знаешь ли, тоже довольно нудное занятие. Теряется вкус. Ко всему.

Людвиг почесал нос и с недоверчивым прищуром обратился к спутанному затылку фейри:

— То есть, выходит, тысячелетнюю историю замка ты помнишь, а свое имя нет?

— Я говорила, провалы в памяти избирательные, чего прицепился аки репей?! — запальчиво возразила девушка. — Ща, один дальше пошлепаешь!

— Извини! Ты правда интересно рассказываешь, — попытался сгладить сказанное МакНулли. — А отчего волынщик до сих пор играет?

Юшка зло обернулась. Выглядела она до нельзя уставшей. Ночь Самайна ей явно давалась с трудом. Молодцу сделалось совестно. Он прикусил язык.

Дальше шествовали молча под жалобные звуки волынки. Стены вновь стали давить на Людвига, и он едва поспевал за баггейном, пусть та и вышагивала сейчас на двух, а не на четырех ногах. Если так пойдет и дальше, то он отстанет, а затем, того и гляди, вновь потеряется.

— Юша, я могу взять тебя за руку?

Баггейн остановилась столь резко, что молодец ударился ей в спину. Она развернулась, заметно побледнев и прохрипела, чуть закашляв от переполняющего ее негодования:

— Очумел?!

— То надежный способ, дабы не потеряться. — А следом добавляет примирительным тоном и с лучистой улыбкой на губах: — Авось опять «сквозняк» подует и меня унесет?

Оборотень злобно отпихивает от себя чужую руку. От прикосновений она шарахалась сильнее, чем от раскаленной кочерги. Юшка не любила касаться других, если не с тем, чтоб дать кому тумака.

— Перебьешься.

На новой развилке и третьем скорбном вздохе фейри настоятельно советует человеку заткнуться, а потом, когда МакНулли — не иначе нарочно — едва ли не заваливается в неведомую яму, она сдается:

— Гамон, мракобесы с тобой! Давай сюда клешню!

Людвиг протягивает ей руку, виновато улыбаясь, Юшка берет ее в свою с показным призрением, словно делает огромную поблажку пугливому ребенку. Хватка у девушки небывало крепкая, а ладонь такая же шершавая и мозолистая, как у самого парня. Он старается запомнить и надолго сохранить эти ощущения в памяти. Кто знает, быть может они будут последними связанными с ней? МакНулли не питал иллюзий про свою судьбу. И давно не верил в счастливые концы. Но сейчас они идут под грибными звездами на музыку давно почившего музыканта. И кто подобным мог хвастнуть?

— А что там за песнь про волынщика?

Юшка молчит так долго, что Людвиг решает, она не ответит. А потом слышит тихие напевы:

Жил маленький мальчик по имени Том.

Слыл сыном волынщика здешнего он.

И с самого детства с волынкой в руках

Бродил по полям, деревням и играл:

«Ветер с холмов крепчает,

песенку мне напевает,

челку набок сдувает!».

Жил маленький мальчик по имени Том.

Слыл сыном волынщика здешнего он.

Пусть Том мало песенок наизусть знал,

Но каждый под них неизменно плясал:

«Ветер с холмов крепчает,

песенку мне напевает,

челку набок сдувает!».

Жил маленький мальчик по имени Том.

Слыл сыном волынщика здешнего он.

И как-то под землю спустился наш Том,

Но выход сыскать до сих пор он не смог.

Только слова его песни порой

Из-под земли раздаются гурьбой:

«Ветер с холмов крепчает,

песенку мне напевает,

челку набок сдувает!».

↟ ↟ ↟ 

Куэлебре — громко шипящий, ядовитодышащий змей с крыльями летучей мыши и огромной головой, обитающий в лесах, пещерах и источниках.

Имя Людвиг означает: «великий воин».

Баламошка — полоумный, дурачок.