Глава 9
«Для любви открыв дверцу,
Подарил своё сердце
Со стихами в конверте,
Чтоб чувства выразить верно»
***
День был странно солнечным для середины осени. На небе не было ни облачка, оно пестрило своей сине-голубой насыщенностью. Цветы же вяли: они сгнивали, засушиваясь, теряя свои цвета и приобретая блëкло-жëлтые оттенки. Листья на деревьях теперь полностью и целиком окрасились в закатные краски, а большинство и вовсе опали, покрывая все улицы, дороги и тропы. Они шелестели под ногами, похрустывая, а деревья всё более и более оголялись.
Крис с благоговейной улыбкой на лице наблюдал за белокурым юношей. Мальчик сидел под большим деревом и писал стихи о любви. Он с трепетом прижимал блокнот к груди, а карандаш пожëвывал, взглядом посматривая в небо, как будто в поисках вдохновения. Время от времени он что-то добавлял, улыбаясь, видимо, найдя нужное слово или рифму. Однако также через несколько минут мальчик хмурился, раздражëнно фыркал, переворачивал карандаш и стирал написанное.
Это были стихи, посвящëнные девушке, его однокласснице. Кристофер кусал свои губы, с волнением наблюдая за движениями его торопливых рук. Вот мальчик с глубокими чëрными глазами смотрел в сторону школы, выглядывая из-за дерева и тщательно высматривая объект своего воздыхания, вот крепко сжимал тонкими пальцами увесистую книгу, которую подложил под блокнот, вот беспокойно вычитывал своё произведение. Он ждал её. Свою Жизель. Утончённую, стройную, походящую на прекрасного лебедя. В каждом её движении чувствовалась лёгкость, нежность, уверенность в себе.
Мальчик ждал её и переживал за то, насколько хорошим получилось стихотворение: был ли правильно соблюден размер? Действительно ли слова хорошо рифмовались? Внятно ли были сформулированы мысли и чувства?
Он волновался, переживал и не находил себе места, нетерпеливо подрыгивая ногой, как будто в каком-то приступе. Дыхание его было тяжёлое, грузное, а чёрные глаза туда-сюда бегали в поисках одноклассницы.
Кристофер видел всё это. Он смог ощутить то, что чувствовал этот мальчик, что он думал и как видел свою девочку, стоило ангелу только прикоснуться к нему и увидеть его воспоминания. Крис перенял на себя все эмоции, которые испытывал этот парень, его вдохновение, трепет, невероятное желание и ощущение бабочек в животе. И он не просто это перенял — он чувствовал это, понимал своего подопечного. Понимал это чувство... Чувство влюблённости.
Единственное, что всё портило, так это то, что они оба не могли признаться в своих чувствах.
Да, прошло некоторое время, и Кристофер с Хартманном виделись практически каждый день, назначая одну встречу за другой, ласкались и нежились в объятиях друг друга. Иногда они даже не разговаривали — иногда это была комфортная тишина, в которой тела прижимались друг к другу, согреваясь в эту прохладную пору. А иногда они даже не соприкасались практически, но тоже стояло молчание, и в нём будто бы происходило изучение друг друга, каждой черты лица и тела.
А иногда ангел и демон так громко разговаривали, так разгорячëнно спорили между собой, что даже они удивлялись, как это их ещё не поймали, как это их не было слышно.
Но говорили ли они своих чувствах? Ну, Хартманн — да.
А Кристофер так и не смог выговорить заветные три слова, которых так жаждут возлюбленные услышать от своей второй половинки.
Крис не мог. Он вроде и принял свои чувства, но сказать это вслух — совершенно новый уровень, на данный момент для него непостижимый и невозможный.
Просто... казалось странным говорить это. Нет, даже не столько странным, сколько запретным. Крису вдруг пришла мысль в голову, когда он возвращался домой после свидания в лесу и ошеломляющего поцелуя, что мысли и чувства — что-то сокровенное. Как бы он их ни выдавал, ни один демон или ангел не могли залезть в его голову или сердце, не так ли? Это было возможно провернуть с людьми, да, но Кристофер не был уверен, что это работало и с бессмертными сущностями (надо было как-нибудь, наверное, поинтересоваться у Зои этим вопросом), так что никто не мог запретить или наказать за то, что он чувствовал или думал. Они просто не могли знать наверняка его внутренние ощущения.
Из этого следовало, что мысль и чувство не есть что-то запретное.
А вот слова вполне могли повлечь за собой последствия, потому что это уже бы являлось доказательством того, что он испытывал симпатию (или влюблён? Любит?) к демону.
И пока Кристофер не мог заставить себя сказать заветные слова из-за переполоха в своей душе, наполненной постоянным страхом и тревогой. Как бы он ни хотел верить в заверения Харта, он не чувствовал себя в безопасности.
Кристофер ощущал что угодно, кроме спокойствия: настороженность, волнение, паранойя. Это было трио его лучших друзей, которые не только никогда его не оставляли, но и в последнее время стали сильнее сжимать его в объятиях. Объятиях, что могли задушить его, отняв воздух расслабленности, сплющить в лепёшку неуверенности и разорвать его на части последних нервных клеток. И с ними было тяжко, тяжело, душно (очень и очень душно), но ангел не мог с ними расстаться. Он хотел, но не мог.
Они не отпускали его, постоянно сжимая его в объятиях. А сопротивляться Кристофер не мог — он бы хотел вырваться из этой хватки и разорвать все связи, но их было трое, а он всего лишь один.
Любая попытка противостояния будет неизбежным проигрышем и болью, которая будет отдаваться во всëм теле: в голове — мигренью, в животе — несварением и тошнотой, в мышцах — слабостью, в глазах — бессонницей, во рту — сухостью.
Лучше было покорно подчиниться и раствориться в их объятиях. Кристофер будет чувствовать себя некомфортно в больших руках волнения, отвратительно будет чувствовать себя, когда его плечи начнёт мять паранойя и будет чувствовать себя абсолютно несчастно, когда по голове будет гладить настороженность, но что он действительно мог сделать против них?
Кристофер покачал головой, прогоняя эти мысли, и вместо этого обратил вновь свой взор на мальчика.
Он наблюдал за юношей вот уже час, вчитываясь в строки его замечательного стихотворения. Красивых, складных, таких же нежных и воздушных, как и сама муза этих стихов.
«... И, да, люблю я
Тихо, молчаливо, скромно,
Но всё же, взаимности твоей прося,
На чувства ответа жду робко».
Именно эти строки Кристофер с замиранием сердца повторял в голове. Его поразил талант простого школьника до глубины души. Он был неповторим... Он был самим собой в минуты стихоплётства.
Но дело было даже не только в этом. Было что-то проникновенное в стихотворении. Кристофер видел во множестве строк самого себя. Струны души Кристофера были задеты, а его сердце было переполнено трепетом и порханием бабочек. Это было так... романтично. И чувственно. Искренне. Не нужно было даже всё это читать вслух. Ведь зачем говорить, если можно написать? Так и мысли можно было правильно сформулировать, к тому же.
И вдруг всë щëлкнуло, и Кристофер понял. Он напишет стихотворение!
Если он не мог сказать всё это вслух, значит, он написал бы о них! Всё так просто и легко!
И он, наконец, сможет рассказать о своих чувствах.
К тому же, Крис поймал себя на том, что уже несколько дней подряд представлял себе демона в самых разных ситуациях. Это было крайне странно, несвойственно ему и настораживающе.
Вдруг неожиданно вспомнив о Хартманне, Крис смутился, покраснел, засмущался и опустил взгляд. Ему было неловко, что он уже задумывался о нём в таком ключе... Хотя чему удивляться? Они стали гулять вместе по несколько раз в неделю, держаться за руки, обниматься... Правда, до поцелуев дело не доходило. Может, и к лучшему. То происшествие до сих пор казалось странным.
Кристофер и не заметил, что его подопечный вскочил на ноги, когда Жизель элегантно выпорхнула, как птица, из дверей учебного заведения, пока он думал о своëм возлюбленном (слово казалось странным не то что на языке, даже в голове, но ангел надеялся, что со временем это войдёт в привычку). Взглянув на девушку, Кристофер вдруг решил для себя, что она действительно была истинной француженкой: картавая, с неровной челкой, длинными ногами и слегка иссохшими губами.
Еще больше Крису нравилась ее щербинка между зубов, на которую влюбленный юноша часто обращал внимание.
«Ах, Париж... "Город романтики, любви"... Так ведь говорил Хартманн?»
Один из плюсов работы ангела-хранителя — это возможность перемещаться из одного места в другое. На этот раз Кристофер был в вышеупомянутом Париже. Он восхищённо рассматривал все достопримечательности этого города и уже подумывал над тем, чтобы провести тут время с Хартом.
Может, им стоило назначить следующую встречу здесь? А получится ли у Хартманна пробраться во Францию? Как он вообще это сделает?
Хотя нет, другой вопрос: «Как он вообще добирался до ангела всё это время?»
Было странно, что Крис, будучи очень любопытной персоной, ни разу не подверг сомнению легитимность этих авантюр.
Хорошо, он обязательно должен будет это уточнить, а то вдруг неприятности начались задолго до «официальных» свиданий?
Заставив себя выровнять дыхание, чтобы успокоиться и пока не думать об этом, он подошёл к юному мальчику, опустив на его плечи свои ладони. Он слегка сжал их, и мальчик вздрогнул, когда уже пять минут не мог решиться на откровение, хотя подбежал к своему объекту воздыхания уже давно.
Кристофер склонился над его ушком и пролепетал:
— Смелее.
С замечательным настроением от успешно выполненной работы Кристофер отправился к себе домой. Улыбка не сходила с его лица. Юноша был вдохновлен как никогда, романтическая атмосфера накрыла его с головой. Самые воодушевлëнные чувства переполняли его душу, а сердце радостно колыхалось. Идея держалась крепко-накрепко в голове, не отпускала и двигала вперёд. Ох, Крис бы с удовольствием сейчас встретился с Хартманном — настолько его переполняли эмоции! Но их встреча была назначена на завтрашний вечер — увы.
А сможет ли вдохновенный парень сомкнуть глаз за эту ночь? Это уж вряд ли. В конце концов, у него была миссия!
Зайдя в комнату, Кристофер ожидал, что его встретит Джордж, отсыпающийся от работы в своей кровати, чутка похрапывая, но обнаружил, что его нет. Ангел пожал плечами — Кристофер только был рад этому, поскольку ему хотелось побыть наедине со своими мыслями и заняться чем-нибудь интересным.
Достав из ящика бумагу с карандашом, Крис сел за небольшой деревянный стол и начал думать о том, какие слова можно было подобрать для своих стихов. Он собирался посвятить их Хартманну, потому что на него огромное впечатление произвела именно тема любви. Сердце билось, как бешеное, а сам парень немного нервничал, подрыгивая ногой, поскольку переживал, что у него ничего не получится. А что если выйдет убого? Он ведь никогда не сочинял и не писал стихов. Вдруг будет ужасно? А если вообще ничего не придёт в голову?
Нет. Не время для паники. Он не знал, когда вернётся Джордж, а закончить свой труд лучше было до прихода — слишком много вопросов будет. А Крис очень не любил врать. Но ему бы пришлось, если бы его спрашивали, что это, для кого и зачем.
Запрокинув кучерявую голову, вздохнув и крепко сжав в правой руке карандаш, Крис принялся за работу.
Сначала было трудно, сложно, казалось, даже невозможно, но уже через час, стоило только начать, слова сами лились из него. Все чувства, которые он испытывал рядом с Хартом потихоньку были перенесены на бумагу. Он даже думать перестал: всё шло из сердца, прямо оттуда, не фильтруясь хоть один раз в его недолгой жизни разумом. Всё просто выходило из него, легко и просто, на удивление. И чем больше он писал, тем больше слов выходило из под грифеля. И Крис писал, писал, писал и ещё раз писал.
Час за часом, лист за листом, и вот он уже завершил свой творческий порыв. Все силы иссякли, а белоснежные листы бумаги были наполнены любовью. Кристофер вложил в эти стихи всю свою душу. Его сердце надеялось на то, что любимый демон оценит это и примет такой небольшой подарок в виде стихотворения. Надо же было чем-то отплатить за серьги, да?
«А любит ли вообще Хартманн поэзию?» — неожиданно задался вопросом Крис.
Слишком глупо было задавать этот вопрос сейчас: в конце концов, всё было кончено. Однако сомнения теперь окутали голову кучерявого. Что если всё это было напрасно? Что если вместо восхищения будут скучающие голубые глаза? Что если демон посмеётся над ним?
Но было слишком поздно, не так ли? Не хранить же этот исписанный листок в тумбочке пылиться? Не выкинуть же его в мусорное ведро? Иначе для чего Крис несколько часов подряд корпел над строками и рифмами?
Спрятав свои стихи в сумку, Кристофер лëг на кровать и сложил руки на животе. Смотря на потолок, он прокручивал строки одного из стихов, который понравился ангелу больше всех:
«Дорогой мой блондин-соблазнитель,
Завладевший так просто моею душою,
Тебе продался сам ангел-хранитель,
Что представляет себя рядом с тобою,
По парку, по лесам гуляя,
За руки держась,
Чувства свои трепля
И друг с другом любясь.
В моих мыслях лишь облик твой:
Твои синие, как божье небо, глаза,
Оттенок грубых волос золотой
И руки, обвивающие словно лоза.
И стрела любви сердце пронзила,
И её вытаскивать не стал ты,
Но любовь мне счастье подарила,
И я ничего не поменял бы.
Я тону в глубоких чувствах к тебе,
В этом бесстыдном богохульстве.
И сгораю, подобно утренней звезде,
Думая о нашей любви, как о безумстве.
Вражда двух народов должна была нас разлучить,
Но она свела нас с тобою.
Ты мог бы вечно меня мучить,
Но я надеюсь, что ты всегда будешь со мною».
Вздохнув, Крис перевернулся на левый бок, укрыв себя белоснежным крылом и прикрыв глаза. Ему бы следовало отдохнуть после всего, прежде чем показывать стихи.
— Ну, так как у вас дела? — Зои мило улыбнулась, веснушки плясали на её лице при дневном свете, льющегося из окна, когда Джордж и Крис решили её посетить на следующий день в их совместный выходной.
Дом Зои был, как и в прошлый раз, красивый. И красота была эта в чëм-то своём и уникальном: всё было вычищено: каждая вещь и мебель — практически до блеска даже. Каким бы старым что-либо ни являлось, оно выглядело свежо, ново. Но сами вещи? Что только где не валялось! Что-то наклонилось набок, что-то упало и лежало на полу. Что-то находилось отдельно от всего, что-то было навалено в одну кучу. Это был абсолютный хаос и беспорядок: всё было явно не на своих местах. Однако удивительное противоречие: всё чисто, но разбросано.
— Минутку! — Зои встала с дивана и побежала куда-то, босыми ногами стуча по деревянному полу. — Но вы рассказывайте-рассказывайте! — тараторила она из какой-то другой комнаты. — Я слушаю!
Джордж и Крис переглянулись. Второй пожал плечами, а скривил печальные серые глаза так, что они как будто покрывались пеленой, готовые заплакать. И губы свои надул, как ребёночек. Вид всякой важной и гордой птички ушёл — на смену пришли «щенячьи» глаза. Он стеснялся, робел, не хотел начинать первым и умоляющий взор свой направлял на друга.
Джордж закатил тëмные глаза кверху, как будто вопрошая: «И почему всё это происходит со мной?» Он фыркнул и усмехнулся, качнув головой в сторону и заставив слегка длинные чëрные волосы колыхаться. Его вид был не столько обречëнным, сколько смирившимся с причудами своего друга.
Из другой комнаты что-то звенело, шипело и свистело, пока Зои там что-то варганила.
— По записям в архиве стал пропадать солнечный свет, — крикнул Джордж в сторону, куда убежала бывшая кураторша. — Ты не знаешь, с чем это связано?
Зои некоторое время молчала, даже дребезжание прекратилось. Но потом она спросила:
— В каком смысле? — вопрос звучал озадаченно, будто она не могла понять, что от неё требовали.
А Кристофер в руки взял подушку, крепко-крепко её обняв. Он закусил губу и опустил серые глаза.
Ведь он же хотел поинтересоваться у Харта, знал ли он про это что-нибудь! А что в итоге? Совершенно забыл со всеми этими браслетами, серьгами и поцелуями! Ну, почему он такой? У Кристофера была чëткая и ясная цель — выведать про некие сделки побольше, а он что сделал? Не только забыл, но и вообще пошёл не по тому пути, по которому следовало.
Может быть, если бы он узнал про это побольше, Кристофер не чувствовал бы себя таким виноватым, что потерял браслет Джорджа.
Но вместо облегчения и ухода совести, напряжение и стыд захлестнули его с головой. И вода эта, кислотная, ядовитая и опасная, прожигала его кожу, скручивала живот, ослабляла мышцы. И Кристофер делал всё возможное, чтобы не приложить подушку к лицу и не застонать в неё от боли и разочарования в самом себе. А его, этого чувства, было даже больше, чем предыдущих двух. И оно совсем не церемонилось: залезало в подкорку мозга, разъедая там все связные мысли своей желчью.
— В прямом, — невозмутимо ответил Джордж. — Количество сделок в Раю не соответствует количеству того, сколько остаётся в конце дня.
Отдалëнно всё ещё что-то стукалось друг о друга и билось.
— Ну, вообще, — задумчиво проговорила Зои. — У Ада и Рая есть ещё одна некоторая договорëнность, кроме того, что нам нельзя пересекать границы, — она рассказывала это неуверенно, медленно, будто раздумывала, стоило ли говорить эту информацию.
Крис тут же навострил уши. Разочарование, напряжение и стыд отпустили его, позволив теперь любопытству распоряжаться им, как ему вздумается.
— Что это? — спросил Кристофер, искренне интересующийся.
— Ну-у-у, — протянула Зои, — у демонов есть аналог солнечного света — тёмная энергия. Нас солнечный свет лечит, а их лечит тёмная энергия, — объясняла, на удивление, очень размеренно она. — но, если ангел выпьет тёмную энергию, а демон — солнечный свет, то всё выйдет несколько... — Зои на секунду замолчала, будто подбирала слово, — летально.
Джордж и Крис молчали, пытаясь впитать эту информацию и обработать её.
— Я не понимаю, — наконец выдал Крис.
— Предатели есть и среди нас, я говорила об этом, — неохотно поясняла Зои и вздохнула глубоко. — Для казни ангелов используют тёмную энергию, а для казни демонов — солнечный свет. И договорённость состоит во взаимных поставках на чужую территорию.
Джордж что-то сказал, Зои что-то ответила, потом ещё кто-то что-то начал рассказывать, но Кристофер не слушал. Всё это в его голове доносилось каким-то очень далëким и абсолютно неразборчивым эхо. Как будто уши очень сильно заложило. Потому что его мысли были громче всего сейчас.
Крис даже мог поклясться, что слышал, как в голове все мыслительные процессы пахали, пытаясь сопоставить всё воедино. Шестерёнки то быстро двигались, то останавливались, то в одну сторону крутились, то в другую.
Пока будто бы в голове не прозвенел звонкий «дзынь», который всё подытожил и пришёл к одному выводу.
И это вогнало Криса в ещё больший ступор и оцепенение:
«Тогда, выходит, это уже частные сделки. Не архангелы торгуются с каким-нибудь там Люцифером, а обычные демоны и такие же обычные ангелы обмениваются этими продуктами. Вероятно, — заключал он, — чтобы отомстить недругам».
И Крис не стал озвучивать свои мысли. Ему было слишком страшно от самого осознания, которое только что пришло ему в голову.
— Но учтите! — прикрикнула Зои, прерывая тревожное состояние Криса. — Я это не всем рассказываю. Считайте, что вы оба исключения.
— Значит, мы всë-таки любимчики? — усмехнулся Джордж.
Зои лишь хихикнула на это:
— У меня все любимчики!
— Но мы особенные?
В этот момент зашла сама Зои, неся что-то на огромном подносе. Друзья осторожно убрали ноги под себя, пока рыжая девушка перекладывала вещи с него Оказалось, что это были чашки, в которых была тëмная, но насыщенно выглядящая жидкость. От неё шёл белый пар, что быстро, со скоростью света растворялся в воздухе. Кристофер заворожëнными серыми глазами смотрел на это тëмно-коричневое нечто, а зрачки его внимательно следили за потоком пара, но через минуту он смутился:
— Разве ангелы могут потреблять человеческую пищу?
— А почему нет? — моргнула удивлëнно зелёными глазами Зои. — Это не является для нас чем-то обязательным, но это не значит, что она вредна для нас, — просто объяснила она, беря элегантно одну чашку за тоненькую ручку. — К тому же, — на веснушчатом лице расплылась улыбка, — чай — это какое-то чудо!
Зои подула на тëмную жидкость, сбив пар в сторону, однако вместе с ней улетело несколько капель, что приземлились на пальцы девушки. От этого она зашипела, скривившись и стиснув зубы, но затем качнула головой, заставляя трепыхаться рыжую косичку.
Джордж охотно потянулся за своей чашкой, последовав примеру Зои и повторив все её действия. Только это было более аккуратно, и чай никуда не пролился — казалось, даже не шелохнулся.
Крис смутился и держал руку у груди, сжатую в кулак, боясь прикоснуться к чаю. Его одолевали сомнения: он вспомнил свой опыт с солнечным светом и теперь не хотел даже пытаться пробовать что-то другое, изначально видя угрозу. Однако в какой-то момент натиск взглядов его друга и бывшей куратора, а также его собственное любопытство, вынудили его схватиться за ручку. Кристофер осторожно поднёс чашку ко рту, подув на неё, так же, как и остальные. Немного сбив температуру, он рискнул поднести её к губам и совсем чутка отхлебнуть. И это было...
Вкусно.
Действительно и по-настоящему. Чай немного обжигал горло, но он был вкусным. Это было отчасти горько, довольно насыщенно, но слабо заварено. Эти факторы, эти составляющие вкуса делали что-то невероятное, сочетаясь вместе. Это была гармония, баланс, обволакивающие язык. От наслаждения Кристофер даже прикрыл глаза.
— Я даже не ожидала, что вам так понравится! — засмеялась Зои.
Крис обернулся и увидел, что Джордж с таким же наслаждением пьёт из чашки.
И, пуская внутрь в себя больше и больше глотков чая, он вдруг задумался, что было бы замечательно показать это Хартманну. Он бы, наверняка, оценил!
Хотя... может ли человеческая еда влиять на демонов? Скорее всего, наверное, нет, но...
— Зои, — улыбнулся благоговейно Кристофер, впав в свои любовные фантазии, — а где его достать можно?
Выражение лица бывшего куратора стало особенно хитрым. Зелёные глаза сощурились, а улыбка расширилась
— Это для той девушки-ангела?
Плохо, наверное, конечно, было то, что Кристофер решил не исправлять в прошлый раз Зои. Вместо обычного вранья получалось, что оно двойное. Не просто враньё про ангела, а ещё и враньё про пол. А ведь Крис пытался исправить формулировку бывшей кураторши! Но она как будто проигнорировала его. А последствия в итоге разгребал всë-таки он.
Крис смутился, опустив кучерявую голову и делая вид, что его здесь не было, его не существует и никогда не существовала. Смущение и робость взяли вверх: щëки заметно покраснели. Пытаясь прикрыть себя, он закрыл лицо руками.
С Хартом всё было так... сложно. Он не хотел размышлять об этом, он не хотел разговаривать об этом. Мало того, что он сам не мог понять, что для него значили эти отношения — это всё ещё недоступное для него знание, которое, возможно, придёт только со временем, через долгое время. У Криса было хорошее настроение: он не хотел его портить рассуждениями о жизни, которые, в сущности, ничего и не изменили бы в его ситуации.
Джордж, кстати, отреагировал так неестественно! Он подавился чаем, закашлялся, накапал на белые брюки. Видеть друга таким неуклюжем было очень странно. И настолько редко, что это нужно было записать в отдельный блокнот: «Джордж умеет быть неуклюжим».
Брюнет с немного длинными волосами, отдышавшись, стукнул кулаком по столу, отчего Кристофер чуть не словил сердечный приступ от неожиданности, а Зои стала настороженной.
— Так вот, откуда серьги! — составил полную картину того, как всё происходило на самом деле. — И вот почему ты вëл себя так странно! Влюбился! — удивлённо тараторил Джордж, как будто сам не верил в то, что говорил.
Хорошо, Крис не был уверен, создало ли это больше проблем или избавило от некоторых. Со одной стороны, он бы больше не врал: «Я пошёл на свидание!» , но проблема заключалась в другом: «девушка-ангел». Это всё ещё было неправильно во всех смыслах.
Кристофер отвернулся, закрыв себя белыми крыльями. Джордж его обнял сзади:
— Мог бы и сказать! — возмущался по-доброму он. — Мы же друзья!
Кристофер ничего не ответил.
Он попытался перевести разговор на другую тему, и это вышло. Они много разговаривали, делились самым разным, а под вечер разошлись по домам.
Кроме Криса, которому Джордж вслед весело и шуточно крикнул: «Удачного свидания!» Он хотел уйти под землю от смущения.
В любом случае, ангел стал ждать Харта. И он пришёл: лениво улыбаясь, медленно потягиваясь и уже по пути раскрывая руки для объятий. В отличие от Хартманна, Кристофер чуть ли не бежал, прыгая в руки демона. Последний улыбнулся ещё шире, похлопывая по спине своего... («парня»? Так можно было теперь сказать?)
Был вечер, который отчаянно уже близился к ночи. Это был даже не закат, а его отголоски. Темнота покрывала небосвод, окрашивая всё в чëрный. Облака, текуче передвигаясь, плыли по тьме, что всё сильнее сгущалась, замазывая всё яркое, что было до.
Воздух был холодный, и предусмотрительный демон захватил с собой куртку, что была накинута на плечи ангела. Тот удивлённо моргнул и открыл рот, чтобы возразить, но в итоге ничего не сказал, молча кутаясь и натягивая одежду на себя.
— Я не уверен, что хорошо выгляжу в чëрном... — пробормотал он в сторону, однако не сопротивлялся, а охотно шёл в тëмной кожаной куртке на застëжке.
Хартманн вдруг остановился, когда они гуляли и ходили наугад, более увлечëнные разговором, а не самим направлением. Тем более темнело: уже в таком освещении было мало что видно, хотя некоторые фонари были расставлены по улице.
Харт встал перед Крисом, когда они остановились под ярко-жëлтым освещением лампы. Он приложил задумчиво руку к подбородку, оценивая внешний вид своего спутника. В конце концов, он заявил, кивая:
— В белом лучше, — заметив опечаленный взгляд серых глаз на кукольном личике, демон добавил, улыбаясь, — но моей куколке идёт всё, — он легонько коснулся губами лба.
«Почему не в губы?» — неожиданно задал себе вопрос Кристофер и сам испугался своих же мыслей. Откуда это вообще взялось? Прошлый опыт не то что бы был приятным, чтобы желать повторения. Так почему ангел подумал об этом?
Смущённый своими мыслями, он всё же выдавил из себя улыбку, и они продолжили разговаривать о всякой ерунде, виляя в разные стороны.
Они делились друг с другом обыденном: кто как провёл день. Сейчас Хартманн рассказывал, как учил некого пса Цербера командам и что он почти что не пострадал.
— Разве в Аду есть собаки? — удивился Крис.
— Одна, но зато какая! — благоговейно вздохнул Харт, предаваясь воспоминаниям. — Он тако-о-о-о-й милый, — окончательно расплылся в улыбке демон.
— Может, ты однажды покажешь мне этого Цербера? — с явным и искренним любопытством по поводу всего нового спросил Крис.
Хартманн задумчиво промычал, почëсывая затылок.
— Возможно, позже, — в конце концов, сказал он. — Он всё ещё немного агрессивный. Хотя я его почти приручил! — гордо заявил демон, подняв указательный палец вверх.
— Какое достижение... — усмехнулся с небольшим сарказмом Крис, качая головой и чутка посмеиваясь над таким привычным и уже родным ребячеством демона.
— Ещё какое! — продолжал улыбаться Харт и рукой показал на лавочку, что виднелась вдалеке под уличным фонарëм.
Два существа присели на неё. Ангел положил голову на плечо демона, а тот обвил его тело рукой.
— А у тебя там что? — спросил Харт.
И Кристофер ему рассказал. О мальчике и том, как он был влюблëн в одноклассницу, что посвятил ей стихи.
— И... — Крис полез в сумку, доставая скомканный лист. — Я тут подумал... — он передал бумагу с трепетом, волнением и дрожащими руками, когда он чуть ли не заикался.
Хартманн с любопытством выхватил стихи, а у ангела чаще забилось сердце от волнения. Казалось, оно просто выскочит. Просто возьмёт да выпрыгнет из тела. Потому что не выдержало эту жизнь, полную страха, стресса и напряжения. Не выдержало и захотело сбежать, чтобы никого не видеть: ни друзей, ни Рай, ни людской мир, ни демона. Просто не захотело больше всего этого, ведь это причиняло боль. Боль, абсолютно беспричинную. Боль, которая возникала на почве переживаний. Не из-за того, что что-то произошло, а потому, что что-то ещё не произошло, а сердечко уже делало тревожный «тук-тук». И с каждым разом казалось, что билось всё сильнее, всё отчаяннее, всё смертельнее. Ощущение, что в какой-то момент всë-таки сердце скажет: «Мне это не нужно», сделает последний «стук» и оставит и разум, и тело. И не будет тогда никакого биения, будет абсолютная тишина, оглушающая, пугающая ещё больше, и именно тогда промелькнëт грустная мысль: «А со стуком было лучше». И не будет тогда никаких мыслей наподобие: «Да когда же сердце успокоиться?», потому что, когда орган по-настоящему решит отдохнуть, ты пожалеешь о том, что стало тихо.
Смертельно тихо.
Однако это не мешало чувствовать себя отвратительно, когда сердце так делало. Тревога, прокравшаяся в самые потаëнные углы души, будет отравлять своим ядом всё тело, пока оно не падёт, ведь чувство, будто скоро умрёшь. Когда живот скручивался в странный узел, когда дышать становилось тяжело, когда становилось тесно в грудной клетке, когда ноги подкашивались, когда руки ничего не могли сделать, кроме как хвататься за ту же грудь, когда глотать, казалось, стало невозможно и нереально, когда сухо стало в горле, тогда, именно тогда в голове проскакивала мысль: «Я не выдержу». Но почему-то в какой-то момент всё прекращалось, а тело начало вести себя как обычно, как будто ничего не было.
А стоило ещё какой-нибудь страшной сплетни или новости просочиться в уши — тогда всё начиналось заново. Потом прекращалось. И заново. И так по кругу. А круг, окружность и всё наподобие этого, как известно, невозможно разорвать.
Вот и Кристофер не мог. Он обхватывал себя руками, обнимая свои же плечи, и весь дрожал. Зубы его стиснулись, а в серых глазах чувствовалась пелена подступающих слëз.
Он вспомнил волнения при написании стихов, вспомнил тревоги, когда, наконец, окончил работу. И те же вопросы теперь наполняли его голову, держа в тисках мигрени и страха. Что если Харт не ценитель поэзии? Что если он плохо написал? «Что если, что если, что если, что если, что если, что если», — так и трещало в его голове, не давая покоя. От этого хотелось схватиться за волосы руками и вырывать кудри клочьями, хотелось обнимать себя сильнее, хотелось выть и кричать, хотелось... хотелось, чтобы этот кошмар прекратился. Зачем Крис только ввязался! Зачем, зачем нужны были эти стихи! Сплошной стресс — не более.
В порыве эмоций Кристофер даже хотел вырвать листы из рук демона, разорвать их, сжечь, пепел выкинуть, а мусорку утопить на самом глубоком дне. Плохая это была идея. Пло-ха-я. Ужасная. Отвратительная.
Глупая. Ужасно глупая.
Нет, это он глупый. Глупый наивный дурачок.
И зачем он только написал это стихотворение! Оно ужасное! Омерзительное. Неправильное. Плохое. Нескладное. С ошибками. С нелепыми рифмами.
Это ж надо было так опозориться!
Хартманн же, в свою очередь, спокойно вчитывался в стихотворение, которое ему написал ангел. Ему безумно нравилось то, что было на листе, пускай это было и неидеально. Неидеальное творение идеальной куколки? Подумать только! Что за прекрасное и удивительное противоречие, что заводило, что заставляло тело демона наполняться нежностью и любовью!
Хартманн твёрдо решил для себя, что всё, что выйдет из-под девственного пера его юноши — будет для него образцом совершенства, которое никому кроме Кристофера не удастся постичь.
Но только демон хотел начать восхвалять творение вслух, он услышал всхлипы и обернулся.
Кристофер хватался за кудрявую голову и тихо рыдал, склонившись над коленями. Лицо его было красным, опухшим, а глаза, такие прекрасные серые глаза красные.
— Куколка, — сразу понял, в чëм дело Харт, привлекая внимание ангела к себе и откладывая листы бумаги в сторону. — Куколка, — повторил он громче, и Крис медленно поднял голову, смотря на него такими глазами, что он сам хотел заплакать от этого взгляда, напоминавшего предыдущую ссору.
Толстыми пальцами демон нежно прикоснулся к щекам и едва сжал их, заставляя Кристофера смотреть исключительно на него и слушать исключительно его, а не его глупые сомнения в голове, которые не помешало бы вырвать оттуда с корнем.
— Это неидеально, — соглашался Харт, пытаясь успокоить своего... («возлюбленного»?) — Но оно написано тобой, — по и так красной щеке стекла слеза, и демон пальцем смахнул её, осторожно и медленно поглаживая щëки, и, казалось, это работало, раз Крис лишь всхлипывал от скопившихся соплей. — Понимаешь? Тобой. Этого достаточно, чтобы мне полюбить это, — он приподнял уголки губ, а Крис хватался за руки демона.
Ангел выдавил из себя улыбку в ответ. Демон стëр с глаз, с ресниц своей куколки слëзы. Медленно, но верно Харт начал целовать лицо Криса. Он начал со лба, спускался к носу, целовал щëки и, наконец, Хартманн дошёл до губ. На минуту он задержался, однако через несколько секунд всё же прильнул.
Кристофер даже не вскрикивал, казалось, он вполне ожидал подобного действия. Он совершенно не сопротивлялся, а, на удивление, даже отдался.
И снова началось что-то странное.
Ощущения были практически те же. Кожа горела, всё пылало на губах, в горле сухо, а дышать тяжело. Всё спëрло в груди. Тяжёлый воздух. Какой-то отравленный, задымленный, удушающий.
В ушах щëлкало. Какое-то железо, что-то металлическое. Щёлкало и щëлкало. Дребезжало. Дребезжание было выверенным по времени — железо начинало трещать строго по расписанию будто бы.
И свистело что-то рядом. Сначала громыхало, как гром на небе и, возможно, даже раскатистее, а потом свистело. Пискляво, быстро и моментально.
Кто-то кряхтел что-то у уха. Хриплые вздохи. Умирающий задыхающийся голос.
Хартманн распахнул голубые глаза. Он был уверен, что, как и в прошлый раз, они нальются свинцом, что веки невозможно будет поднять, но на этот раз всё было слишком легко. Ощущение удивления сменилось непониманием.
Всё пылало.
Что-то неизведанное падало на землю, и пыль поднималась в воздух, и всё разносило в клочья. Это происходило быстро и неожиданно — что-то громыхало, короткие свисты, нечто непонятное падало на землю, и пыль поднималась в воздух.
Харт обернулся в другую сторону. Где-то далеко, но вëе-таки около него дребезжали ружья. Щëлкали перезарядка, пули, а потом происходило то же громыхание со свистом. Движения были выверенными и спешными.
Чьи-то руки вцепились в ногу, и Хартманн вскрикнул. Какой-то мальчик руками обхватил его колени, рвя штанины пальцами. Он плакал, заливался слезами, всхлипывал и кряхтел что-то.
Хартманн присмотрелся.
Из груди вытекало красное пятно, закрашивающее одежду.
Мальчик цеплялся за ногу так, будто это могло его спасти. Он качал сам себе головой и постоянно кряхтел. Изо рта хлестала кровь.
А глаза... голубые, как чистое небо, глаза смотрели на него. Смотрели с мольбой, с отчаянием, будто Харт — последняя надежда. Голубизна была наполнена болью, в них отражалась хлестающая кровь.
Внезапно мальчик издал последний хриплый вздох, руки ослабли, а сам он повалился на землю. Голубые глаза были широко раскрыты, но они были абсолютно пусты. Чистейшее небо в них стало тусклым, обесцвеченным.
А изо рта, несмотря на неподвижную грудь, продолжала хлестать кровь.
Не в силах смотреть на труп мальчика, Харт обернулся в другую сторону и обнаружил, что и от другого увиденного ему хотелось блевать, но он сдержал рвотные позывы.
Людей разрывало на куски. Они шли, бежали, в них что-то врезалось, поднималась пыль, а сами их тела поднимались в воздух. Что-то отваливалось от них. В одну сторону летели руки, в другую — ноги.
Около ноги Харта, почти под ботинок, приземлилась оторванная голова. На лице застыл неописуемый ужас. Рот широко раскрыт, глаза распахнуты, нос раздут. Из шеи, из обрубленной шеи брызгала фонтаном кровь.
Как будто крик застыл на устах. Как будто человека разорвало прежде, чем он успел закричать.
Мëртвые и, очевидно, холодные губы, окрашивались в красный. Кровь стекала по подбородку.
И прежде, чем Харт успел хоть что-то сообразить — он почувствовал, что в глазах темнело, и он инстинктивно закрыл глаза.
Когда он их открыл, не было ни шума, ни свиста, ни выверенных дребезжаний, ни хриплых вздохов.