Ненавидеть и любить | 18+

И вот судьба

Свела их вместе вновь.

И даже древняя вражда

Не помешала сердцу обливаться кровью.

***

Хартманн распахнул голубые глаза и обернулся на мягкий голосочек ангела. Он был тихий, удивлëнный, ели слышный, почти что шëпот, но достаточно громкий, чтобы его услышали. Это был тот самый голос Криса, тот самый сладкий тембр, что являлся усладой для ушей демона, что, как он узнал из собственного опыта, придавало сил. И трепет уже бурлил в Харте: сильно, с неимоверной тоской, но той самой, что не причиняла боль, а наоборот лечила своими наказами. Боль вместо того чтобы задевать за живое, или наговорить каких-то гадостей, или насмехаться, кричала громко, отчаянно и даже с мольбой: «Как ты можешь сдаваться?! А ну встань живо, тряпка!»

И Хартманн встал.

«Да, — думал он неосознанно, когда услыхал вновь такой желанный голос, — ради этого, ради него нужно и бороться, и жить, и умирать, потому что он того стоил. Кристофер стоил всего: всех усилий, страданий, мучений, потому что он — единственный мой смысл существования, и другого просто быть не может»

Это была такая странная мысль, несвойственная ему, Хартманну, тому, кому не приходилось слишком долго размышлять над чем-то, над смыслом жизни, над его существованием. Он принимал всё как должное: это было, есть и будет — зачем рассуждать о каких-то принципах, понятиях, для чего он живёт? Разве жизни самой по себе не было достаточно? К тому же, это были те вопросы, на которые ему никто не ответит, не так ли? Так и смысл был от них? Никакого.

Но сейчас Хартманн понял, хотя не искал ответов. Голос куколки (но мог ли он так его называть после того, что он сделал, после того, что произошло?) дал ему понимание. Ангел лишь назвал его по имени, неуверенно, стеснительно и кротко, но этого было достаточно: Харт так долго не слышал его, что успел позабыть (к его собственному сожалению) и его тембр, и тон, и то, сколько он на самом деле значил для него.

Но теперь Хартманн знал. Он знал всё: почему его тянуло к ангелу, почему было приятно в его компании, почему он хотел, чтобы тот был счастлив, почему он так паршиво себя чувствовал, когда так отвратительно поступил с куколкой, и почему разлука причинила неимоверный ущерб его душе, разбив её на тысячу осколков боли и терзаний.

Кристофер был смыслом его существования.

Как же это было до боли просто, но как же правильно это звучало! Не «друг», не «знакомый», не «хороший собеседник» — нет, не этот щепетильно-сладкий бред.

Смысл жизни.

Вот оно, вот оно — правильное слово, определение, константа.

Хартманн благоговейно вздохнул, ощущая лëгкость от того, что он понял причину своего истинного существования в этом мире. Кристофер — вот для кого он жил.

Сердце демона уже начало разрываться от боли, счастья, стыда и желания прижать к себе невинный комочек в лице Кристофера. Прошло лишь несколько дней, но разлука с ангелом стала невыносимым испытанием, от которого стоял ком в горле. Какой Ад? Какой Рай? Какой Бог? Какой Дьявол? Какие ангелы? Какие демоны? Какие люди? Зачем ему всё это?

Нет ему жизни без этого ангела: без его робкой и прекрасной улыбки, без его прекрасных серых глаз, подобных горам, камням, скалам — вот всё, что Харт знал, и больше его ничего не волновало! В этих глазах, покрытых пеленой тумана, был весь его мир: вся жизнь его и смысл существования. Голос ангела, его тëмные кучеряшки, кукольное личико — всё это наполняло его жалкое тело жизнью: душа не была более чëрствой, иссохшей и пустой — она томилась и билась в беспокойных и болезненных тисках, да, но не являлась жалкой пародией на саму себя в прошлом.

И потому Кристофер стоил любых усилий, унижений и побед.

Хартманн обещал себе, что если тот возжелает заполучить весь мир, то он готов подарить его, готов припасть к этим ногам, готов умереть лишь за один взгляд. Возможно, он был совсем немного одержим, но это было нормально, ведь как можно было по-другому, если Крис был для него всем и даже больше!

Решившись, демон резко вспорхнул чёрными, как смоль, обгоревшими крыльями и подлетел к прекрасному созданию, что вдохновляло его всего. Желание, инстинкт, чувства заставили тело просто сорваться с места даже без мыслей и лишних рассуждений. Всё произошло само собой, потому что не было сил ждать, не было сил терпеть и бояться. Здесь и сейчас. Он всё расскажет Кристоферу, объяснится, попытается помириться с ним, он...

Как только Харт встал перед Кристофером, он осознал, что все слова просто вылетели из головы, выпорхнули подобно птице. В голове ощущалась какая-то пустота, неразбериха, что путала мысли. От этого Харт хотел расплакаться, от того, что он не мог подобрать нужных слов, чтобы хоть как-то загладить вину, но он всё же пытался держать себя в руках. Сейчас следовало быть сильным, держать всё в себе — важны были лишь чувства ангела, не его.

Хартманн осмелился поднять взгляд на любимого ангела. Рот его застыл в приоткрытом положении, но слова так и не вышли наружу. Какая же это ирония судьбы! У него было столько мыслей, столько слов для кучеряшки, но рядом с ним Харт забывал обо всём на свете... Это ли не самое настоящее чудо, подобное так называемому «волшебству»?

Ах! И как после этого можно было держать всё в себе? Ведь Крис был так прекрасен — самая идеальная куколка. А его взгляд? Эти серые печальные глаза? Не радостные, не удивлëннные, не любопытные, не обидчивые — грустные. Тонкие чëрные брови, сведëнные на переносице так, что выходил настолько жалостливый вид, что хотелось плакать самому. В этом тумане, в этой серости блестели искры недоверия, разочарования и боли. И этот взгляд заставлял его собственную голубизну покрыться пеленой искреннего сожаления. И ведь Харт только что сказал себе быть сильным! Что с ним?! Что это за слабак вместо него!

Прежде чем предательская слеза стекла по бледной коже, оставляя рубцы, Хартманн зарычал и ударил себя ладонью по лицу. И ещё раз. И ещё раз. И ещё раз.

И ещё раз, и ещё раз, и ещё раз, и ещё раз, потому что этого было мало. Нужно было больше: нужно было выбить из себя все признаки слабости. Бить, бить, бить и ещё раз бить. Сильно, быстро, не давая щекам передышку, нанося один удар за другим, не жалея себя.

Крису итак было плохо, он, должен быть, ненавидел Хартманна, а он тут распустил сам сопли! Что за дикость! Что за сентиментальность! Он, что, девочка что ли, чтобы так рыдать лишь от одного грустного взгляда?

Так что надо было бить: выбивать эту сентиментальную дрянь и сопли — не время и не место для них. Харт — сильный, выстоит, он должен быть щитом, защитой, преградой от любых опасностей, что могли угрожать куколке. Но какая же эта крепкая стена, если кирпичи — неровные, а штукатурка жидкая, как его унизительные слëзы?

Его куколка испуганно глядела на него, моргая серыми глазами, губы его дрожали, и всё худое прекрасного телосложения тело дрожало, как при морозе, пока Крис пытался остановить этот поток агрессии. Демон всё чаще обещал себе не срываться при Кристофере, не впадать в истерику, потому что это его пугало, пугало его куколку, приводило в настоящий ужас, когда он весь дрожал, пытаясь совладать со своим страхом. Но жестокая часть души Харта всё же пыталась занять своё почётное место, как бы он ни загонял эту злобу, обиду и ненависть поглубже, поглубже в себя, внутрь. Вëл ли он себя ужасно? Несомненно. Стыдно ли ему за это? Однозначно. Но ему стыдно проявлять себя с такой жестокой стороны лишь перед ангелом, поскольку он прекрасно видел, насколько этот парень пуглив.

И страх на этом кукольном личике был таким же отвратительным, как и грусть, вызывающая в демоне противоречие эмоции, с которыми он не в силах был справиться.

Так. Нужно было взять себя в руки. По-настоящему: чтобы не только слëз не было, но и кулаков. Так. Вдох. Выдох. Вдох...

Успокаивая себя глубоким дыханием, Хартманн прикрыл глаза, а его руки ослабленно рухнули, прижимаясь к бокам и безвольно вися. Ещё один вздох...

Через несколько секунд Хартман схватил Кристофера за руку и увёл в сторону деревьев. Нужно было переговорить, где за ними точно не будет слежки, как в тот раз. Нужно было найти безопасное место, где оба могли чувствовать себя комфортно. И не являлись ли кроны деревьев лучшим укрытием в этом плане?

Тëмно-зелëные иголки впивались в кожу при неаккуратном движении, но они хорошо закрывали их и прятали от посторонних глаз. Красный свет закатного неба просачивался сквозь ели. Хотя и Харт, и Крис всё ещё находились в темноте, укрытые деревьями, они всё ещё могли видеть друг друга, очертания лиц и фигур. Ангел и демон находились в непосредственной близости, рядом друг с другом, практически прижимаясь друг к другу и соприкасаясь телами. С наступлением ночи воздух становился заледенелым, но дыхание двух существ смешивалось между собой, согревая их.

Это был поистине интимный момент: ели, расположенные так близко друг к другу, что было темно, что тела двух парней были чуть ли не в сантиметре друг от друга, приближенные таким тесным образом, и была тишина, прерываемая их дыханием, а также особое тепло друг от друга, что согревало в этот вечер.

Хартманн не мог полностью видеть лица его дорожайшей куколки, но его грубую, чëрствую и жестокую душу вновь пронзал этот взгляд. Эта серота, этот туман, что вызывали в нём такие невероятные чувства, пробуждали в нём такой ураган, всплеск и фейерверк чувств, что демон не мог быть равнодушен к нему. Но он не мог подобрать слов: в его голове снова всё смешалось, перепугалось, запуталось, потерялось.

Но, в конце концов, заговорил именно Крис, хотя это не должен был быть он:

— Что это ты... — тихий испуганный голос дрожал, — делал? Зачем... зачем ты себя бил, Харт..? — Крис был обеспокоен и как всегда не уверен.

Хартманн отвёл взгляд в сторону. Не мог же он признаться ему в том, что разволновался и забыл все слова на свете? Не мог же он сказать, что один взгляд ангела заставлял его разреветься от ненависти к себе? Чушь! Никогда такого не будет! Он не признается в этом! Он должен был быть сильным, потому что куклы нужно защищать, и кто это сделает, если не Хартманн? И как же он мог выполнять свой долг, свою роль, если бы былй слабаком?

В любом случае, это не было сейчас важно. Нужно было попросить прощения. Даже если ангел его не примет, сделать это нужно было.

— Каждое мгновение без тебя подобно мукам Ада, — голос его был необычайно спокойный и бархатистый, как при первой встрече у границ Рая и Ада, а голубые глаза выражали неимоверную тоску. — Мы не виделись всего несколько дней, а я уже начал забывать твоё прекрасное лицо, — воспользовавшись теснотой положения, Харт провёл толстыми пальцами по щеке ангела, прикасаясь к каждой скуле, к каждой косточке, что совсем чуть-чуть выпирала, как будто он изучал его внешность заново, с нуля.

Кристофер покраснел, покрылся румянцем с головы до пяток, а по всему телу пробежали мурашки, что заставляли вжаться в себя и пробуждали звериный инстинкт, отвечающий за самозащиту: бежать. Бежать без оглядки, без раздумий, без эмоций — просто сбежать от этого чудовища да подальше! Но как выбраться из пленительных сетей, как разорвать колючие верëвки, что жгли кожу от любого прикосновения, любого комплимента и любой ласки? А иногда он, привязанный намертво к Харту, ощущал настоящую боль, потому что эти верёвки крепко сжимали не только тело, но и сердце. И когда Кристофер намеревался покончить со всем, бросить, забыть, игнорировать — они сжимали его болезненно, не давая уйти, они душили его, не позволяя вдохнуть воздух свободы, они пронзали сердце, чтобы потом склеить его и сделать вид, будто ничего не было.

И вот как сбежать в таком случае? Как? Если твой мучитель тебя не только не отпускает, но ещё и ласкает за то, что ты остаёшься уже по своей воле?

Кристофер не знал, как уйти. И с каждым днём он ощущал, что это становилось всё сложнее и невероятнее. «Любопытство кошку сгубило» — правильно Зои однажды сказала. Крис ещё не умер, но он был близок к этому — он это чувствовал всеми фибрами своей души, потому что его тянули в пропасть, на дно, чтобы он окончательно разбился без возможности починки.

И, если честно, скажи Харт, что надо прыгать — Крис бы прыгнул. Со страхом, с неуверенностью, с раздражением, но прыгнул бы — даже толкать бы не пришлось. Он бы сам закрыл глаза, вздохнул и сделал шаг в пустоту, отпуская вес тела, чтобы оно падало и ломалось об скалы.

Быть с демоном — больно. С психически неуравновешенным — ещё больнее. А с одержимым тобой — хуже всего.

И, к сожалению, Крис познал всё это.

И больше не было выхода. Его загнали в угол, как мышку с огромной кисой, которая прежде чем тебя безжалостно съесть, сначала будет с тобой играть, как с игрушкой. Как с куклой. Все двери, ведущие на свободу — закрыты замком, заклеины скотчем, прибиты досками, завалены обломками. Все запасные выходы — ложь и иллюзия, глупая надежда на спасение, которого не существовало.

— Не пугай меня так больше, — Хартманн провёл пальцами по белой рубашке, цепляя ткань так, как будто это было что-то очень занимательное. — Я скучал, куколка, — прошептал он сладостным шёпотом в ухо ангела, отчего Крис вздрогнул ещё больше.

Эта реакция заставила демона улыбнуться и тихо посмеиваться.

Неизменный и прекрасный. Идеал. Совершенство.

Любовь..?

Нет.

Не любовь.

Смысл.

Отогнав мысли, Хартманн решил сосредоточиться на действительности. В уже немного приподнятом настроении, он воскликнул громко:

— У меня ведь даже нет твоей фотографии! — Харт драматически приложил руки к груди, выглядя несчастным. — Как мне жить без твоего прекрасного облика, полного этой тошнотворной праведности? — на последних словах он скорчил лицо и высунул язык, будто съел что-то очень кислое или горькое. — Без этого я начинаю невыносимо скучать, свет моих очей, — Хартманн обворожительно улыбнулся, протягивая руки.

Кристофер молча слушал каждое слово, произнесённое им. В лице его читалось волнение, смущение и какое-то... какое-то неописуемое чувство. Он просто... не понимал.

Или не хотел понимать.

Посомневавшись какое-то время, Крис всё же осторожно, как будто мог обжечься о кожу демона, протянул руки, и Харт их тут же сжал своими толстыми пальцами. Он вдруг резко вздохнул, голубые глаза на секунду расширились, как будто блеснули каким-то безумием, а на губах появилась широкая улыбка. Харт закрыл глаза и притянул ладони ангела к своему сердцу, к груди, благоговейно вздыхая, как будто это было то, что ему нужно было сделать, чтобы удовлетвориться, что Кристофер — настоящий, а не плод его воображения.

И хотя это дало Харту расслабиться, ангела это ещё больше смутило.

— Это совсем не похоже на тебя, — пролепетал юноша, смущëнный, но не вырывающий руки. — Раньше ты себя как не вёл, Хартманн, — заключил он, ощущая кончиками пальцев неравномерный пульс сердца.

Хартманн криво улыбнулся и не отпускал ангельских рук, лелея их, прижимая к себе и трогая каждую костяшку. Хотелось прямо сейчас держать Кристофера, втягивая его в крепкие чувственные объятия и шептать слова о любви, вечной и преданной. Но объятия были роскошью, которую Харт позволить себе не мог пока. Только руки — вот, что ему сейчас позволялось, не более. Да и вообще это действие требовало решительности и силы духа.

Но как уверенности не было в глазах Кристофера, так и Хартмману не хватало смелости для таких наглых действий.

— Я тебя никогда в жизни не отпущу, Кристофер, — уверенно заявил он, серьёзно глядя на ангела, как бы говоря, что намерения его были неизменны, особенно, когда он заметил серёжки на ушах ангела. — И ты от меня не сможешь отделаться. Я не отступлю и буду идти до конца.

Демон не отрывал взгляд от прекрасной белоликой птички, оторвав ангельские руки от своей груди и медленно опустившись на колени. Его крылья были настолько большими, что края перьев прогибались при встрече с рыхлой и влажной землёй.

Кристофер вскрикнул от неожиданности и начал пытаться поднять Хартманна на ноги. Его глаза были полны удивления, непонимания и страха.

— Что ты делаешь, Хартманн?! — ангел уже было хотел отойти подальше от него, но вдруг почувствовал как сильные руки обхватили ноги, из-за чего он не мог двигаться.

Одно неверное движение — и он упадёт на спину.

Хуже всего то, что демон вцепился мëртвой хваткой, сильной и болезненной. Хартманн вжался в худые и длинные ноги, облачённые в белые брюки и вздохнул. Он уткнулся носом в колено Кристофера, тяжко вздыхая, не обращая внимания на крики ангела и на его просьбу встать на ноги.

Но как можно было подняться, когда на землю его спустил груз непосильной вины? Он был тяжёлым и давящим как будто на всё тело, ломая кости, ломая душу и нервы.

Разве мог он встать?

Разве мог он, демон, грешный, стоять рядом с этим Божественным и невинным существом с чистейшим сердцем?

Нет, Харт не заслужил этого. Он не заслужил доверия, любви, ласок, нежностей.

Он не заслужил куколку. Его удел — земля и поклонение прекрасному и идеальному, лишь надеясь на милость и благосклонность этого существа.

Хартманн пожмурился и прошептал:

— За эти дни я понял, как легко можно потерять кого-то. А вот заполучить его расположение... Это чертовски трудно, — Хартманн вспомнил о Цербере, стражнике Ада, который всё же стал чуть снисходительнее по отношению к нему спустя столько времени, усилий и мучений.

Демон хотел сказать что-то ещё, но Кристофер его перебил, крича раздражëнно, хотя Харт знал, что эта мимолëтная злость — попытка скрыть испуг и страх от происходящего, потому что колени его подгибались, дрожа:

— Я не понимаю, что с тобой такое! Если ты хочешь поговорить про тот раз и не решаешься начать — я готов заговорить первым! — решительно заявил он, выходя из себя. — Только встань с колен, я умоляю! — на последних словах серые глаза, на минуту ослеплëнные раздражением, блеснули грустной надеждой.

Хартманн поджал губы и потёрся щекой о колено ангела, руками обхватив белые брюки, как будто обнимая.

— Кристофер, послушай... — он запрокинул голову, вздыхая. — Я совершенно не жалею о том, что выступаю против этого твоего Джо-о-орджа, — брезгливо пробурчал Харт, специально издевательски растягивая это имя, — но если моя агрессия делает тебе больно — я постараюсь ограничить себя, — он поднял голову к Крису, и на лице демона застыла неизведанная ранее для ангела эмоция — боль. — Только не уходи... Не бросай меня...

Обычно спокойный, а иногда и вовсе бархатистый голос теперь дрожал. Кристофер слышал, как каждое слово давалось с трудом, словно это причиняло невероятные мучения. Толстые губы дрожали, а большие пальцы крепче вжимались уже не только в ткань, но уже и в кожу, оставляя царапины или синяки — настолько сильная хватка.

Кристофер замер. Он хотел вякнуть от очевидной боли, крикнуть, дрогнуть и даже сбежать, но не мог. Что-то ему не давало оставить демона в таком состоянии: совесть? Сострадание? Жалость?

Крис не знал, но решил стоически вытерпеть, переставая сопротивляться и пытаться вырваться из хватки. Он просто молча слушал всё, что говорил ему Хартманн, не высказывая своё мнение. Ангел имел с этим делом раньше. Рано или поздно эти тики проходили, а кожа освобождалась от мëртвой хватки.

Надо было просто... подождать. И сохранять тишину, пока демон высказывал всё, что было в его голове, даже если он не обращал внимания на то, что уже причинял боль куколке — пусть и физически.

И Крис дождался этого момента. Руки внезапно отпустили его ноги, и ангел облегчëнно вздохнул. Медленно и неуверенно встав на ноги, Хартманн вновь проявил некую неосознанную грубость. Он одной рукой крепко сжал бедро Кристофера, из-за чего тот закусил губу, не давая ничему вырваться изо рта, а затем демон обхватил толстыми пальцами его голову, вжав в себя хрупкое ангельское тело, как тёплое одеяло. Кристофер затаил дыхание, а демон продолжил говорить, отстраняясь:

— Я скажу всё, что думаю, — прошептал он, кусая губы и бегая глазами по бледному лицу куколки, пытаясь понять его эмоции. — Все мои слова из груди — они идут прямиком из сердца. Ты можешь верить мне или нет, ты можешь быть жесток по отношению ко мне, ведь я, наверняка, заслужил, чтобы на мою голову обрушился гнев такого существа, как ты, — слова лились и лились, легко и просто, и с каждым предложением Харт становился всё более уверенным. — Можешь даже убежать, но я буду бороться до конца. Я буду хвататься за любую возможность, — он приблизился к лицу любимого, шепча страшные слова, которые могли бы их убить, будь здесь кто-нибудь кроме них.  — Я сделаю всё, чтобы ты стал моим, даже если мне придётся пойти против Сатаны и Бога.

Повисло недолгое молчание. Казалось, что весь мир замер в этот момент, и время остановилось. Кристофер молчал, ошарашенно и непонимающе глядя на друга (но можно ли его теперь было так называть?) Хартманн невольно прокусил острым клыком свою губу и вновь продолжил говорить, так и не дождавшись хоть каких-то комментариев:

— А если ты не станешь моим, — пригрозил он, хмурясь и выглядя вполне себе серьёзным, — если не поверишь моим словам и чувствам, если не дашь мне возможность — я ополчусь против всех, — он затаил дыхание на несколько секунд, но пятом выдохнул. — Я найду способ убить самого себя и всех в Раю и Аду, — Харт склонил голову, сложив руки в карманы чёрных штанин. — Я лучше сдохну, — каждое его слово наполнялось всё большим и большим ядом, — сгнию, обернусь желчью, буду гореть в вечном огне, чем не получу тебя и буду жить с этим, а потому... — Хартманн сделал паузу, исподлобья глядя на ангела, — я обязательно сделаю тебя своим. Я это уже сделал, — зрачки будто бы расширились, а на губах заиграла улыбка, вызывающая неприятные ощущения. — Ты пришёл, Кристофер.

Странная улыбка сменилась лëгким смешком, вернув привычное выражение лица, однако тут же голубые глаза хитро сощурились, а кончики губ криво и широко изогнулись.

Харт грубо, резко и внезапно притянул к себе ангела, из-за чего тут испуганно вскрикнул, но это было прервано тем, что демон запечатлел на ангельских и невинных губах страстный поцелуй. Всё внутри как будто обожгло. Стало горячо и словно бы тяжело дышать — что-то сильное давило на грудную клетку.

Хартманн пожмурился и покрепче вжал хрупкое и худое тело в своё, игнорируя неизведанную ранее какофонию чувств и очередные попытки вырваться из сильной хватки. Крис стонал за закрытым ртом, как бы противясь, но, поняв, что пытаться составить неприглушённое предложение бессмысленно, перестал мычать. И ногами он перестал дрыгать в какой-то момент, осознавая, что его пинки никакого прока не дадут. И руки, в конце концов, безвольно упали, когда отталкивания перестали иметь смысл. Вместо сопротивления ангел решил поддаться порыву, но не потому что он этого хотел, а потому что знал, что сопротивление было глупым в этой мëртвой хватке. Стоило просто тихо вздохнуть через нос, закрыть серые глаза и попытаться насладиться моментом. А вот потом! Потом уже накричать на демона за нарушение личного пространства.

Одна рука Харта железной хваткой вцепилась в бедро куколки, а другая покоилась в волосах, прижимая кудрявую головушку покрепче к нему. Хартманн жадно и желанно сминал сладкие уста ангела, высказывая ему всё, что он чувствовал сквозь этот поцелуй. Ведь он не только ощущал многое, что нельзя было передать словами, но и сегодня, в эти мгновения, в эти интимные и самые лучшие мгновения его жизни, он ещё и осознал многое.

И ему не терпелось передать куколке всё то, что было в его голове, душе и сердце. Всё счастливое, наболевшее, тоскливое, радостное — всё. Но как это сделать словами? Поэтому Харт добавлял в поцелуй страсти столько, сколько у него еë вообще было. Пусть, пусть всё достанется куколке: ему не жалко, даже если после — свалится в обморок без сил. А всё почему? Потому что это были важные «слова», высказать которые он хотел давно.

Сколько боли Харт успел принести Кристоферу? Он точно не считал, но, верно, много. Он не мог гарантировать, что такое не повторится, но клялся самому себе, что будет делать всё, чтобы радостных моментов в памяти ангела было гораздо больше, чем болезненных. Хартманн постарается, а это главное. Даже если что-то не получится, он, по крайней мере, попытается.

Тем временем поцелуй продолжался. Он всё также продолжал горячо целовать его, стараясь приласкать языком мягкие губы. Всё тело жгло, накаляя кожу как будто горячим металлом и оставляя шрамы их неправильной, запретной любви. Дышать было тяжело, но ничего страшного — чувства, такие пламенные чувства, были важнее всего на свете. Словно спичку смогли зажечь только сейчас: сначала искры не было, и красный край просто скользил по коробку, однако потом вспыхнул ярким пламенем интерес, любопытство, жажда неизведанного, и огонь странной любви начал обжигать, оставляя после себя кучу красных пятен боли и недопонимания, а затем... Затем пошёл дождь ревности, потушив зарождающиеся чувства.

Но мокрую спичку выбросили и достали новую.

И огонь светил ещё ярче, согревая своей нежностью и страстью сердца ангела и демона, что уже не могли жить без ожогов, шрамов и тепла.

Однако спичке, наверное, удалось сжечь что-то ещё. Губы... как будто кровоточили. Горький вкус железа.

Так должно быть?

Может ли поцелуй сжечь корочку на губе, заставляя её кровоточить?

Хартманн попытался слизать, однако обнаружил не только то, что он не ощущал ангельских губ, но и понял ещё кое-что.

Кровь была в его рту.

Что случилось? Где Кристофер? И почему так жгло, ныло и зудило везде?

Нет, главное: почему он кровоточил?

Харт попытался открыть глаза, но веки были неподъëмными. Они слиплись с глазными яблоками. Веки подрагивали, когда демон пытался разомкнуть их — это было всё, на что они были способны сейчас — совсем небольшое подрагивание.

С закрытыми глазами было тëмно. Хартманна окружала пустая темнота. Она напоминала ту, когда он только появился в Аду. Точно такая же: непроглядная, без очертаний, силуэтов. Ничего не видно, а пустая мрачность кажется осязаемой, но это совсем не так.

Звенело что-то в ушах. Свист. Что-то звонкое. Быстрое. Маленькое. Металлическое.

А ещё грохот. Был грохот. Тяжёлый, шумный и громкий. Как-то рядом с ухом, но также далеко.

От этого «грома», казалось, земля тряслась. И ноги покачивались из стороны в сторону и ощущались очень слабыми. И руки безвольно свисали. Всё тело стояло, но как будто обмякло от тряски земли. Казалось, что дорога, трава — в общем, всё — под ногами разойдётся на две части.

И пахло чем-то. Большие сгустки чего-то. Они попадали в нос, и тогда всё в ноздрях становилось едким и душащим — как будто один запах мог перекрыть все органы дыхания. Хотелось закашляться и выплюнуть всю эту желчь, но рот Харта не слушался, как и его собственное тело.

Жар. Стоял жар. Всё щипалось, грелось, оставляло ожоги. Тело бросало в горячку, пока Хартманн продолжал ловить образы, состоящих из всего, кроме реальных изображений.

Шквал всех физических ощущений атаковали демона, и его мозг просто не мог обработать столько информации и столько сцен, которых он даже не видел.

А потом всё внезапно закончилось. Также быстро, как и начиналось.

Хартманн открыл глаза. Кристофер находился в том же положении, что и он. Только вот тот ещё и схватился за голову руками, будто это могло остановить все эти причудливые эффекты от поцелуя.

Они посмотрели друг на друга. Голубые глаза встретились с серыми. Каждый из них молчал, не в силах вымолвить ни слова. Нужно было выровнять тяжёлое и грузное дыхание.

Кристофер покраснел от осознания произошедшего, закрыв крыльями лицо, а Хартманн смутился, поджав губу.

Это было довольно... странно.

— Так... — белое крыло осторожно опустилось, из-за перьев выглянул серый глаз. — Так и должно быть?

Хартманн был уверен, что что-то пошло не так. Он никогда не целовался, но мог поклясться, что обычно ничего подобного не происходит. Предчувствие у него было такое.

— Нет. Не должно.

Это снова засмущало Криса, и он в который раз прятался за крыльями.

Было неловко. Никто не знал, что сказать, пока Харт не выдал гениальную мысль:

— Мы должны это повторить.

— Что? Н-нет! — испугавшись, пробормотал Кристофер, раскрывая теперь полностью лицо.

— Это ради эксперимента, — Харт равëл руками, как будто это было что-то очевидное . Мы же не знаем, происходит так постоянно или... — он наклонился к ангелу, вновь чуть не захватывая его губы своими, но Крис его оттолкнул в раздражении:

— Это просто отмазка для ещё одного поцелуя!

— А вот и нет, — улыбнулся демон, складывая руки за спину.

— А вот и да.

— А вот и... — «нет» — хотел сказать Харт, но куколка его перебила:

— Давай просто... — он тяжело и глубоко вздохнул, задерживая дыхание, — разойдёмся.

Хартманн насмешливо фыркнул:

— Куколка, — сладостно говорил он, — я ведь только что...

— Да не в этом дело! Мне просто... — Крис прикрыл глаза, — мне нужно подумать. Я не говорю, что не прощаю. Мне просто нужно время, — он устало потëр переносицу.

На этот раз встреча была обговорена не в письмах. На этот раз, перед тем, как демон и ангел разошлись по своим домам и мирам, они уже условились на встрече.

А пока...

А пока они будут помнить и никогда в жизни не забудут свой первый поцелуй — поцелуй со вкусом крови.

Уже дома демон хотел проверить кое-какую теорию. Это было ему несвойственно, непривычно — даже он сам считал подобное странным. Но теория всё же зародилась в его голове, и он не мог отпустить еë и сделать вид, как будто её не было. Не мог. Раз уж придумал, раз уж дошла мысль — значит, так тому и быть.

Но для эксперимента нужен был Конни. Он главный подопытный. Только вот как уговорить?

— Я вернулся, унылое дерьмо!

Максимально эпатажно ворвался сосед, улыбаясь во все тридцать зубов. Дверь громко хлопнула о стену, а затем протяжно заскрипела, возвращаясь в исходное положение.

Конни выглядел пьяным: белки глаз покраснели, мешки стали особенно ярко видны. Всё лицо его было багровое, а настроение до невозможности весëлое. Тонкие длинные ноги шатались, а тело заваливалось в сторону. Белые волосы были потными, жирными, и вообще весь он выглядел так, как будто вылез из помойки, но лицо его было счастливое и, наверное, даже слишком.

Запинаясь, путаясь в ногах и посмеиваясь, Конни прошёл к своей кровати. И пока он медленно покачивался из стороны в сторону, Хартманн кое-что понял: «А зачем вообще нужно объяснять?»

И он резко вскочил, направившись навстречу другу.

Всё произошло быстро: столкновение, зажатое тело и...

Поцелуй. В губы.

Быстрый, не глубокий, не чувственный. По-другому бы всё равно не вышло: Конни начал агрессивно и злобно рычать сквозь сомкнутые губы. И когда Хартманн не отступил сразу, его ударили в живот ногой, сильно и грубо.

Блондин тут же пошатнулся, обхватив тело, зашипев сквозь стиснутые зубы, зажмурив глаза, сморщив всё лицо в гримасе боли, и опустился на колени. Но не успел он хоть что-то сказать, хоть как-то прийти в себя, кулак внезапно проехался по его щеке, и от неожиданности он полностью повалился на пол. Сам не осознавая этого, Хартманн вскрикнул от боли и некоторого испуга.

Щеку жгло, живот предательски ныл и завывал, пытаясь оклематься, по позвоночнику прошла неприятная дрожь, а затылок болезненно пульсировал. В голубых глазах всё расплывалось от образовавшейся пелены, что пришла как реакция на раздражение всего тела. Фигура Конни, пошатывающегося на едва стоящих ногах, как будто двоилась и ещё сильнее покачивалась. Сдержав подступившие слëзы от боли, Хартманн зашипел и зажмурился, стараясь не кричать.

Конни с ленивым и бесстрастным взглядом наклонился к пострадавшему и приподнял грубо голову за подбородок, сжимая щëки.

— Ещё раз... — сказал белобрысый вяло, пьяно и заплетающимся языком, — и тебе пиздец.

Руки отпустили лицо, и оно, усталое и обессиленное, стукнулось о жëсткое и твëрдое дерево. Затылок запульсировал ещё активнее, быстрее и беспорядочнее, и стук перебрался теперь и на виски. Вдарило так, так больно вдарило по всему телу, что в голубых глазах всё плыло, что Харт чувствовал, что потеряет сознание. И, если честно, он надеялся на подобный исход: тогда боль он перестанет чувствовать в бессознательном состоянии, но тело и мозг решили заставить его бодрствовать, несмотря на все мучения.

Конни пьяно усмехнулся и прошёл к кровати, плюхнувшись на неë и оставляя друга лежать на полу с размышлениями о том, зачем он это сделал.

И ведь действительно: зачем? Ну, ему было интересно, что произойдёт, если поцеловать демона. Он не целовался раньше, по крайней мере, точно не в губы, но ему всё ещё казались странными те ощущение во время того интимного момента с ангелом. Что это было? Что это значило?

Почему Хартманн вообще задавался такими вопросами? Это вроде была роль куколки. Неужто от него ему передалось это любопытство? Или что? Раньше его не особо всё интересовало и, по правде говоря, не интересовало и сейчас, но вопрос донимал его: «Что это было?»

Очевидно, что если бы Хартманн спросил прямо — это было бы только хуже всем: что он должен был сказать? «Я поцеловался с ангелом в губы, и началась какая-то адская херня?» Нет, это бы усугубило ситуацию, даже если бы Хартманн рассказал Конни: тогда бы на него был ещё один компромат.

Поэтому оставалось выяснять своими силами, раз уж его это волновало. И первое, что ему пришло в голову: узнать, происходит ли подобное со всеми или только тогда, когда он целует ангела.

С одной стороны, Хартманн узнал то, что хотел, а с другой — он чуть ли не убитый валялся на полу, мутным взглядом рассматривая чëрный потолок.

Теперь он хотя бы знал: да, это определëнно происходит только с ангелом, но с каждым стуком в висках он сомневался, что это знание вообще того стоило.

И всё же... Хартманн определëнно бы сожалел или корил себя за то, что не попробовал.

«Что это было?» — первый вопрос, который пришёл в голову Крису дома.

«Зачем он так со мной?» — вторая мысль.

«Почему я поддался?» — ещё одно недопонимание.

Все эти три вопроса вертелись в его голове, образуя безумную карусель мыслей и чувств. Раньше за управлением стоял он, Кристофер, поворачивал рычажки, нажимал кнопки, регулировал скорость, но кто-то толкнул его в спину, он упал на одно из сидений, и за скорость карусели стал отвечать теперь Хартманн, хитро улыбаясь и подмигивая ему с поста. А Крис лишь сильнее вжимался, держась за поручень, и стараясь не улететь с этого адского аттракциона, чтобы не расшибить себе сердце и голову.

А это и был план Харта — разбить, покрыть трещинами, сломать механизмы внутри. Демон был поломан во многих местах и, влюбившись в ангела, хотел сделать его своей вещью. Какое лучшее средство для этого? Сделать вещь никому не нужной кроме него самого — тогда Кристофер будет один, останется навсегда с Хартом, потому что никто не будет возиться со сломанным, и уж тем более никто не станет чинить.

Но чем больше Кристофер думал об этом, тем больше его приводило в ужас осознание того, что его сердце не против было разбиться, если это означало быть с Хартом.

Вот и сидел ангел на своей кровати, погружённый полностью в себя, но отчаянно делающий вид, что слушал рассказ Джорджа, хотя сейчас все его мысли были забиты тем, что произошло сегодня в лесу. Крис не отсутствовал в пространстве, если можно так выразиться. Он всё ещё видел своего друга: как слегка длинные чëрные волосы трепыхались при качании головы, как тёмные глаза то сужались, то распахивались в различных эмоциях, как губы открывались и закрывались, как иногда руки двигались неопределённо по воздуху. Кристофер видел всё, но не слышал. Была тишина.

Тишина, которую заполняли его собственные мысли.

В первую очередь, он не мог найти себе места из-за их с Хартманном поцелуя и его странного поведения. Это казалось слишком... нездоровым.

Он чувствовал какую-то одержимость в демоне. И Крис не знал, что думать на этот счёт. Его рациональная часть твердила, что всё это плохо, что дело даже не в запретах, что смысл в том, что это не была любовь. Это было поклонение, одержимость, безумие, но точно не любовь.

Но вместе с тем в схватку вступало сердце, что твердило совершенно обратное. Абсолютно противоречивое. Оно жалело демона, видело истинные чувства и готово было ответить взаимностью.

И это разрывало ангела на части настолько, что хотелось просто разреветься. Но вместо этого он вежливо и мило улыбался Джорджу, изредка кивая на какие-то слова, которые он даже понять не мог.

Кристофера также терзали мысли о необычных видениях. Это даже не видения, а что-то... Что-то необъяснимое. Звуковая галлюцинация. Странные ощущения по телу. Ангел словно перенёсся куда-то, где раннее никогда не был.

И, судя по всему, у Харта было также. Он выглядел таким же запыхавшимся, удивлëнным и, как показалось самому Крису, встревоженным. Демон и сам не понимал, что произошло — весь его внешний вид и выражение лица говорили об этом.

Впрочем, и сам Кристофер ничего не понял. При поцелуях всегда так происходит? Со всеми? Может, стоило навестить Зои и узнать у неё? Просто... спросить, что происходит, когда ангел целует другого ангела. Этого будет достаточно, чтобы понять, происходит ли это со всеми. Необязательно было говорить про поцелуй с демоном, не так ли? В конце концов, Крис не то чтобы даже врал. Он бы... кое-что недоговорил — вот и всё. Не более. Никакой лжи.

Но даже все эти звуки, шум и пугающие его новые ощущения не могли сравниться с чувствами из-за поцелуя. Кристофер долго и упорно жевал нижнюю губу, тяжело вздыхая и заламывая пальцы, покоящиеся на коленях.

«Мы поцеловались, — отрешëнно думал ангел, практически не моргая. — Я ответил на поцелуй... Я ведь не хотел этого!» — пытался убедить себя Крис, но всё было напрасно.

Его сердце знало правду, а вот разум отрицал. И он хотел дальше продолжать играть в это отрицание очевидного, но не мог. Произошло то, чего ангел ожидать никак не мог, и тогда чувства затуманили его разум — вот истинное доказательство, что это не помутнение чего бы то ни было.

Нет, всё было вполне себе правдиво.

Крис послушно сдался и не стал сопротивляться, как будто так и должно было быть.

Вспомнив подробности поцелуя, он весь вспыхнул, покрывшись румянцем, прикрыл лицо обеими ладонями и повалился на постель с протяжным стоном, уткнувшись в подушку.

Почему всё было так сложно?

Сердце разрывалось от стыда и непонимания всего происходящего. Он хотел как можно скорее избавиться от этого странного ощущения, которое теребило рану на сердце. Поцелуй Хартманна был горячим, напористым и... страстным, что показывало наглядно собственническое отношение. При этом всём демон нежно зализывал его губы, как будто с особой осторожностью, как будто заботился о своей вещи.

Кристофер множество раз прокручивал в голове одно и то же. Это ощущение внизу живота, образовавшееся при длительных раздумьях о Хартманне сводило ангела с ума. Зои говорила, что смертные любят говорить «Бабочки в животе», когда влюбляются. Теперь Крис понимал смысл: в его животе порхали его собственные бабочки нервов, стрессов, тревог и любви.

Джордж, в свою очередь, как-то странно посмотрел на него и придвинулся поближе, слегка потреся за плечо. Кристофер испуганно выдохнул и тут же вскочил, когда слух внезапно вернулся к нему, и он услышал укор:

— Ведёшь себя странно, меня вообще не слушаешь, ещё и выкидываешь вот такие фокусы, — в голосе слышалось лёгкое раздражение. — Что с тобой? — парень склонился над лицом кучерявого, а его длинные волосы спали Крису на лицо.

Кристофер поджал губы, опустил голову, вцепился в простыни, поднял серые глаза и тихо-тихо пролепетал так быстро и таким шёпотом, что разобрать было сложно:

— Это всё не так важно. Я заработался — вот и всё.

— Заработался? — расслышал только это слово Джордж.

В изумлении приподнялись тёмные брови, а карие глаза в непонимании уставились на друга. Затем его выражение лица сменилось на усталое, и он тихонько вздохнул. Джордж чуть ли не навалился на своего соседа, плюхнувшись очень близко, облокотившись о плечо и обняв его одной рукой. Джордж слегка потёрся щекой о макушку Кристофера и прикрыл глаза. Пальца медленно перебирали кудряшки в мёртвой тишине, пока брюнет не пробормотал:

— Когда-нибудь это должно прекратиться.

Крис удивлённо уставился на друга. Он понял, о чëм он. Ложь. Джордж давно это понимал, но спускал это с рук и делал вид, будто верил. Теперь же его друг открыто заявлял, что он хотел хоть капли правды от Кристофера.

Тот вздохнул и тихо сказал, кивнув:

— Я знаю.

Он уже хотел было что-то ещё сказать, даже приоткрыл рот, но мысли о поцелуе снова заставили его замолчать.

Тоска сводила с ума. Хотелось разрыдаться прямо сейчас. Он путался в собственных чувствах и хотел, чтобы кто-то посторонний дал ему ответ, чтобы его направили на путь истинный и помогли понять себя.

Но нет — это решение ложилось именно на него.

А ведь как было легко, когда их назначали на работу! Всё решили за него. Не нужно было волноваться по этому поводу.

А сейчас? Сейчас он сам по себе.

Ещё больше Кристофер боялся своих желаний. Они пугали его, казались неправильными, мерзкими, запретными. Но вместе с тем... было в этом что-то приятное.

Ангел невольно начал ощущать, что хотел этого вновь... Хотел Хартманна. Он желал его. Желал вновь увидеть, желал ощутить на своём теле чужие, но уже такие родные руки, желал быть с ним, желал разговаривать, желал держаться за руки, желал обниматься, желал целовать его.

Быть с Хартманном — это именно то, о чём просили душа и сердце.

Кристофер уже ничего не понимал. Он лишь начал потихоньку осознавать свои желания, но они были очень опасны. Для них обоих.

За счастье ему придётся заплатить двойной ценой, а именно — продать душу дьяволу.

Продать свою грешную душу демону по имени Хартманн.

Даже если сердце будет обливаться кровью от этих чувств.