Глава V: Разряд
Молодой магнекс стоял среди зыбкого марева песков, в тишине, от которой звенело в ушах. Его глаза — глубокие, тёмно-красные, словно раскалённые угли в недрах древнего вулкана — не просто смотрели. В этих глазах не было юности, хотя лицу можно было дать не больше двадцати лет. Эти глаза помнили больше, чем он сам мог позволить себе признать.
Ветер рвал его серые волосы, заставляя их колыхаться, будто языки пламени на вершине погребального костра. Воздух вокруг был сух, но казалось, что над ним висит аромат грядущего пожара — тяжёлый, тягучий, как запах крови на железе. Он стоял прямо, словно не человек, а клинок, выкованный для единственной цели — резать. Кажется, один лишь его силуэт среди пустыни говорил больше, чем слова. В нём не было сомнения, не было страха.
Красный шагнул вперёд. Мир будто сжался — воздух стал плотнее, грудь сдавило, как перед бурей Он понимал: перед ним стоит не просто противник. Существо, словно рожденное молнией.
— Он силён... — мелькнула мысль, холодная, как лезвие. — Слишком силён, чтобы просто стоять.
Секунда — и тьму разорвал ослепительный разряд, будто сам небесный свод треснул пополам. Молния ударила в грудь Синего, не просто коснулась — вбилась в него, как копьё ярости, пробив плоть, обнажив кости и вырывая из тела жизнь. Звук был не ударом — криком мира, когда тот не выдерживает слишком большой силы. В воздухе запахло горелой кожей и кровью.
Тело Синего выгнулось дугой, как струна. Плоть дрожала под натиском магии, мышцы рвались, словно пытались выбраться из кожаной тюрьмы. Вены вспыхнули ядовито-синим под кожей, и в следующую секунду его отбросило назад. Он ударился коленями о землю так, что песок брызнул вокруг тёмными комьями.
— Ааааа!.. — крик, сорванный не из горла — из самого нутра, из той глубины, где у человека ещё теплится что-то человеческое... пока его не убьют.
Боль сдирала его изнутри. Она вонзалась в каждую жилу как тысячи игл, раскалённых докрасна, как змеи, впивавшиеся прямо в нервные окончания. Лёгкие не слушались, дыхание стало рваными комками воздуха. Казалось, грудь вот-вот прорвёт изнутри эта чужая, хищная сила молнии. Но он всё ещё держался.
Синий поднял голову. Губы дрожали. На висках проступил холодный пот. На плечи ложилась пыль — тяжёлая, серая, похожая на пепел павших воинов — тех, чьи тела давно стерло ветром. Он встал на одну ногу, затем на другую, и, превозмогая ломоту в костях, поднялся. Не упал. Не позволил.
Синий вытер кровь со губ тыльной стороной ладони. Его пальцы дрожали, но взгляд — нет. Взгляд был стальным. Он пытался рассчитывать, не просто выжить — понять, кто перед ним. Откуда такая точность ударов, такая скорость реакции.
И тут синий осознал: «Он играет с нами. Один — против четверых. И он ни разу ещё не двигался всерьёз».
— Осторожно, — прошептал Синий. — Он не просто сильный. Он... что-то другое.
Однако сероволосый сделал глубокий вдох и снова удар молнии сорвался с его руки, и небо — закричало.
Позади стояла Зелёная — будто тень, забытая миром на краю битвы. Её плечи вздымались рывками, грудь сжимала судорога, глаза метались, как у зверя, загнанного в ловушку. Пальцы дрожали, впиваясь в воздух, словно она пыталась ухватиться за невидимую опору, что могла бы удержать её на ногах. Песок под её стопами будто ожил — сжался, стал плотным, как камень, и в то же время липким, удерживая её на месте. Казалось, сама пустыня не желает отпускать её вперёд, чувствуя бессмысленность её попыток.
Холодный страх пробирался по её позвоночнику. Он был не тем животным ужасом, что охватывает человека на поле боя, а иным — тяжёлым, беззвучным, обволакивающим. Страхом перед силой, которую невозможно постичь. Перед живой стихией, что обретает форму человека и может одним взглядом лишить воли.
Двигайся... прошу... двигайся... — слова звучали в её голове, как шёпот умирающего. Она приказывала телу — но тело не подчинялось. Ноги стали чужими. Вены под кожей налились болью, магия, которую она пыталась призвать, бушевала в груди, как буря за каменными стенами.
Перед ними, на расстоянии каких-то нескольких шагов, стоял он. Тот, чьё имя станет предвестием гибели. Тот, кто смотрел на мир, как на поле эксперимента.
Он поднял голову медленно — так, будто знал, что никто не осмелится напасть на него, пока он не разрешит. Его взгляд был безжизненным. Не злым, не гневным — хуже. В нём не было ни капли человеческого тепла, ни тени сомнений. Тишина между двумя ударами грома.
— Удивительно, — сказал он, окидывая четверых взглядом, как крестьянин смотрит на увядшие поля. — Вы настолько слабы.
Эти слова не были издёвкой. Он не возносился над ними. Не пытался унизить. Он лишь констатировал — спокойно, ровно, как учёный, фиксирующий результаты неудачного опыта.
Его рука поднялась — почти лениво, без резкости. Но в этом движении было что-то чуждое миру живых. Казалось, даже воздух вокруг его пальцев посерел, опустел, вытянулся в сухую плотную нить, как перед вспышкой молнии. Мир содрогнулся — не от силы, но от того, что он ощутил присутствие того, кому не место среди смертных.
— Имя мне — Денки Рейбан, — произнёс он, будто объявляя начало казни. — Запомните его, если сможете. Потому что я — последнее, что вы увидите в этой жизни... Пока вы пустые.
Он не кричал. Он не угрожал. Он просто сказал.
Слова упали в песок тяжело, как камни на крышку гроба. Ветер стих. Даже дюны не смели шелохнуться. Его имя пронзило пространство, оставив след — обжигающий, неизгладимый, как клеймо. Зелёная почувствовала, как сердце её сжалось, как грудь перестала слушаться.
Слова пронзили пространство. Даже ветер стих. Это как клеймо, отпечаталось в их сознании, оно словно несло смерть. Будто раскалённое железо коснулось живой плоти.
Красный стоял неподвижно. Песок скрипел под ногами, глаза его горели, отражая небо, исчерченное следами молний. Он чувствовал, как дрожит внутри всё — мышцы, дыхание, даже пульс в висках. Почему? От страха ли? От ярости?
Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. В груди поднялась волна гнева, смешанного с памятью. Он шагнул вперёд. Песок скрипнул. Ещё шаг — и мир, казалось, потемнел.
На небесах что-то зашевелилось, словно гроза, услышав зов своего ребёнка.
Разряд сорвался с пальцев Денки, бело-голубой, быстрый, как удар клыка. Он вонзился в Красного с грохотом, от которого звенели кости. Но в этот раз — не пробил.
Воздух вокруг вспыхнул алым, пламя сомкнулось щитом, и молния, ударив, рассыпалась, оставив лишь шлейф дыма. На миг всё остановилось. Даже песчинки, взвившиеся вокруг, будто замерли в воздухе. Тишина растянулась между ними, как тонкая нить перед разрывом.
Денки слегка приподнял бровь. На лице, где не было эмоций, появилось еле заметное движение — как будто равнодушие треснуло.
— Что ж... любопытно, — произнёс он.
Слова его упали мягко, но в них чувствовалось не удивление — интерес, почти хищный.
Красный стоял, тяжело дыша, но глаза остались ясными, холодными, как сталь в лунном свете. Он поднял взгляд, встретившись с глазами Денки — без страха.
Его взгляд стал глубже, как бездна перед штормом. Пальцы едва заметно дрогнули — и небо снова затрещало. Над песками разверзлась тьма, где вспыхивали цепи молний, скручиваясь в узоры древнего гнева.
Красный не отступил. Он встал прямо, грудь вздымалась в рваном ритме. И где-то позади, в гуще пыли, Синий, Зелёная и Желтая. Красный шагнул вперёд — без крика, без лишнего движения. Он ударил. Быстро. Решительно. И в тот миг, когда кулак рванулся вперёд — рука вспыхнула лишь тонким, дрожащим огоньком, крошечной искрой, как умирающая свеча на ветру.
Огонь дрожал, будто неуверенный, будто сам не знал — родиться ему или исчезнуть. Он жил одно мгновение... и потух. Никто из стоящих рядом этого не заметил. Только Денки.
Его взгляд дёрнулся. На лице мелькнуло нечто — редкое для него чувство. Испуг.
Он отпрянул, будто сам воздух вокруг Красного обжёг его, будто узнал запах, который не должен был вернуться в этот мир.
Он отлетел назад, ступая по песку, будто не верил собственным глазам. А потом — медленно, очень медленно — уголки губ поднялись. Сначала дрожью. Потом безумием.
Глаза сверкнули, как две молнии под кожей.
— Не ужели он... — прошептал он, и голос его был хриплым, как дыхание после смерти.
Он засмеялся. Глухо, надтреснуто. Смех перешёл в громкий, безумный хохот, от которого песок поднялся вихрем. Ветер подхватил этот смех, унося его над дюнами, будто сам мир отшатнулся.
— Ха... ха-ха-ха!.. — Денки смотрел на Красного с восторгом, почти с благоговением. — Я думал, их не существует.
Денки словно сорвался с цепи. Его лицо — когда-то спокойное, уверенное, — исказилось, будто в нём что-то треснуло. В глазах мелькнул не холодный расчёт, а безумие — дикое, всепожирающее, то, что прячут глубоко, чтобы не дать себе стать чудовищем.
Он двинулся без предупреждения. Зелёная не успела даже вздохнуть, как его кулак врезался ей под рёбра. Воздух вырвался из груди со свистом, тело согнулось, пальцы вцепились в песок. Она пыталась поднять голову, но он уже шагнул дальше.
Синему досталось следом. Денки схватил его за руки, резко вывернул, суставы хрустнули, будто ломались сухие ветви. Мгновение — и хруст сменился бы треском кости, но Денки бросил его наземь, словно отбросил ненужную игрушку.
— Слабаки, — процедил он, и в голосе звенел металл, глухой, как гул грозы.
Он повернулся. Всё вокруг будто исчезло — ветер, крики, дрожь земли. Остался только Красный. Его дыхание сбилось, но в глазах ещё тлело упрямство, словно уголь в золе.
— Ты, — прошептал Денки.
И одним рывком оказался перед ним.
Воздух стал густым, тяжелым, как перед бурей. Искры пробежали по его коже, словно сама молния готовилась сорваться. Молния вспыхнула в ладони, и прежде, чем Красный успел моргнуть, холодная, неестественно сильная рука сомкнулась на его горле.
Песок под ногами завибрировал, тело поднялось над землёй, будто невидимая сила выдирала из него дыхание.
— Электрический диссонанс! — голос Денки прорезал воздух, как раскат грома.
Вспышка света, звук, похожий на рев чудовища. Красного отбросило. Его тело пролетело несколько шагов, ударилось о землю и обмякло.
Тишина. Лишь ветер прошелестел по расплавленным осколкам.
Жёлтая закричала — отчаянно, надорвано, так, что крик прорезал даже грохот урагана:
— Красный!
На лице Денки мелькнула улыбка, хищная и страшная. Он впервые почувствовал, что жив.