Глава 49
Лаборатория Кормана Халлингса
Элисон смотрела на удаляющийся мир, и ее охватило оцепенение. Она словно попала в чужой, безумный сон, где была лишь незваной гостьей. Элис была разбита, видя отчаянного Садлера, и, застывшего в шоке Чарли. Как пленница галлюцинации, она безнадежно пыталась убедить себя, что это не реальность, а ошибка. Вина жгла ее изнутри. Они доверились ей, помогли пройти через все испытания, а она... оставила их позади, обрекая на поражение. Но, с другой стороны, Элисон понимала, что иного выбора нет. Ей было необходимо это сделать: добраться до лаборатории Халлингса, узнать правду и забрать «таблетку чуда».
Она смогла. Прошла семь дней на острове, преодолела преграды, которые ей уготовила судьба. Но не без помощи остальных. Особенно Садлера. Именно благодаря его плану, проницательности и уму, Элис оказалась здесь, на пороге цели.
Капсула. Именно ради нее она на Фортуне. Элисон осознавала, что прямо сейчас — последний шанс забрать ее, и вернуть маму к жизни.
Наконец, лифт остановился.
— Лаборатория доктора Халлингса, — нарушил тишину механический голос.
Широкая дверь из темного металла, украшенного сложным узором из светящихся бирюзовых линий, была схожа с порталом. В центре красовался мерцающий символ острова — изумрудный клевер.
Элис не могла поверить глазам. Знак, который преследовал ее с самого начала, теперь стоял на страже олимпа. Точно вся жизнь, страдания, надежды вели сюда, к этому входу.
На мгновение Элисон затаила дыхание. Полосы, как ожившие, медленно поползли вдоль поверхности, оплетая клевер. Раздался тихий, мелодичный звук, нежно напоминая хрустальный колокольчик. Врата, подчиняясь невидимой силе, бесшумно раздвинулись. Яркий свет ворвался в сознание Элис. Зажмурившись, она робко приоткрыла глаза, ожидая увидеть привычный лабиринт трубок, колб и искрящихся электричеством машин — то, что она всегда представляла. Но зримое значительно отличалось от ее фантазий.
Не было ничего, намекающего на научные изыскания. Вместо этого Элисон оказалась в просторном помещении, где воздух звенел безмолвием, нарушаемым едва уловимым гулом. Грядущий рассвет лился из огромного, во всю стену, витража, сотканного из тысяч осколков цветного стекла. Каждый, как драгоценный камень, переливался собственным оттенком, и все вместе они создавали калейдоскоп, отбрасывающий причудливые брызги на пол. Сквозь это великолепие проглядывала вся Фортуна, расстилаясь, будто тщательно прорисованное полотно.
В центре возвышался круглый стол, излучающий мягкое голубоватое свечение. Над ним парила голограмма острова, проработанная до мельчайших деталей: скалистые гроты, змеящиеся тропы, сверкающие волны, разбивающиеся о суровые утесы. Резко запахло озоном, а под ногами проскользнула легкая вибрация.
— Здесь кто-нибудь есть? — тихо спросила она, осторожно оглядываясь по сторонам.
Голос растворился, словно капля в океане, не оставив после себя ни эха, ни ответа. Элисон охватил не просто трепет перед неизвестностью, а первобытный, животный страх, заставляющий все внутри сжаться в тугой комок. Она чувствовала, как тысячи крошечных иголочек вонзились в кожу, а кончики пальцев резко похолодели. Мысли метались в голове, точно рой потревоженных пчел, не давая сосредоточиться, не позволяя найти хоть какую-то опору.
Завороженная, она прошла вперед, и тут ее взгляд упал на огромные экраны с их лицами, в том числе и Хельги. У каждого контура отображались странные цифры, графики, показатели пульса, и диаграммы мозговой активности.
Элис сглотнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Собравшись с духом, она громко откашлялась и вновь попыталась привлечь внимание:
— Кто-нибудь... — слова вырвались хриплым шепотом.
Из-за угла послышались неторопливые шаги.
— Здравствуй, Элисон.
Это был он.
Ранее она видела профессора лишь на мониторе и в парящей проекции, нечеткие образы, лишенные жизни и глубины. Теперь же он стоял перед ней во всем своем обличии: немного выше, чем ожидала Элис, с прямой, почти военной осанкой. На голове виднелись редкие волосы, тронутые серебром седины. Мелкие морщинки, исчертившие уголки глаз и губ, не придавали ему возраста, а скорее, наоборот, подчеркивали статность, как знак опыта и мудрости. Щетина, которую Элисон помнила, исчезла, оставив гладко выбритые щеки и квадратный подбородок. Но больше всего ее поразили глаза. Они мерещились Элис... неестественными. Левый глаз сиял зеленым оттенком, правый же был мутно-карим, блеклым и почти прозрачным.
— Признаюсь, я удивлен видеть именно тебя. Ты в каком-то роде... обошла систему.
Он небрежно махнул рукой в сторону экранов, и в тот же миг, как по невидимой команде, образы погасли. Все, кроме анкеты Элисон.
Халлингс подошел к столу. На рельефной голограмме острова тут же вспыхнули разноцветные траектории. Элис увидела, как крошечная светящаяся точка перемещалась вперед и назад, оставляя за собой пунктирные дороги. Изумрудная нить тянулась от точки ее прибытия, петляя среди Квартала необдуманных мыслей, обозначая первые, исполненные растерянности шаги. Сапфировая линия — след встречи с Гидеоном — сплеталась с ее собственной, образуя сложный узел не только взаимопомощи на Арене Фортуны, доверия на Рынке чувств, и первой симпатии в старой башне профессора, когда Гидеон едва не погиб. Алая змея — символ опасностей и испытаний — извивалась по Сердцу Разума и Улице часов. Аметистовые проблески обозначали моменты слабости, когда силы покидали ее, и лишь упрямое желание выжить заставляло двигаться вперед.
Картина напоминала карту прохождения сложной игры, где каждая ошибка, или верное решение, любая найденная подсказка зафиксированы в деталях. Однако это было не развлечение, а ее жизнь, и всякий шаг, казалось, был задокументирован и проанализирован.
— Интересное выдалось приключение, не так ли? — слова прозвучали, как издевка, или укол тонкой иглы, призванный проверить реакцию.
— Скажите... я победила? — вымолвила Элисон, и ее голос дрогнул, вопреки всем усилиям, выдав трусость.
На ее слова Халлингс даже не поднял взгляд, но Элис заметила едва уловимое движение губ — загадочную, почти насмешливую улыбку, которая промелькнула на губах и тут же исчезла.
— Я знаю, чего ты хочешь, — наконец заявил он на выдохе, будто ему уже наскучила эта беседа. — И это благородно. Стремление спасти близкого — основа человеческой цивилизации. То, что отличает нас от диких зверей.
Он изрекал слова медленно, растягивая гласные, словно смакуя их, и от этой нарочитой неторопливости по телу Элисон пробежал озноб. Это было не просто спокойствие, а ледяная отстраненность, будто профессор говорил не о живом человеке, а о какой-то сложной, но совершенно отвлеченной научной проблеме.
Халлингс двинулся вперед, и от этого движения Элис невольно вздрогнула. Расстояние между ними сократилось, и теперь она чувствовала на себе его взор, точно физическое прикосновение.
— Но... — снова вздохнул он, — знаешь ли ты, какова истинная цена этого благородства?
Элисон застыла, лишившись дара речи. Вопрос профессора повис в воздухе, давя незримой тяжестью. Халлингс выдержал ее задумчивость, не торопясь, как бы наслаждаясь замешательством. Даже ткань его безупречно белого халата, казалось, излучала едва заметное свечение, придавая вид ангела, сошедшего с небес. Но в этом образе не было ни капли сострадания.
— Что ж, — наконец произнес он, вдруг сменив интонацию, уступив место мягкому, почти дружелюбному тону. — Не будем забегать вперед. Обо всем по порядку.
В глазах его мелькнула тень, то ли одобрения, то ли презрения. Он плавно отвернулся от Элис, будто потерял к ней всякий интерес, и медленно направился к витражному окну.
— Ты видишь остров, Элис? Эти технологии? Чудеса, которые я создал? — он обвел рукой вид, представляя свое детище. — Что ты думаешь об этом?
Собрав остатки смелости в кулак, Элисон выпрямилась. Взгляд ее, ранее прикованный к полу, теперь устремился прямо. Она отказалась быть запуганной, ведь мама учила не бояться правды, какой бы горькой она ни была.
— Я думаю, — голос ее звучал ровнее, чем она ожидала, – что это... потрясающе. И ужасно.
Халлингс развернулся, и слегка приподнял бровь, явно ожидая продолжения. Элис сделала глубокий вдох, упрямо держа зрительный контакт.
— Вы создали невероятное. Нечто, что, как вы говорите, может спасти жизни. Но... — она запнулась, подбирая слова, — я не понимаю, зачем все это. Для чего устраивать испытания? Вводить в замешательства, не договаривать? Если у вас есть устройство, что может помочь, почему просто не отдать всем, кто нуждается?
— О, наивность, — прошептал он скорее себе, чем ей. — Пожалуй, самая очаровательная черта юности. Ты упускаешь одну фундаментальную истину, Элисон: нужда, как и страдание, является двигателем прогресса.
— Но мир — не только абстрактные цифры в отчетах, и не безликие жертвы статистики! — взбунтовалась Элисон. — Это реальные люди, с именами, мечтами, и надеждами. Разве можно оправдать их муки разговорами о прогрессе?
Сердце Элис сжималось от невыносимой боли. Она вспомнила историю маленькой девочки, умершей от дизентерии в лагере беженцев, о которой она не так давно читала. Ребенок не дожил до пятого дня рождения. Разве в этом заключается развитие? Она видела бесконечные ряды пыльных могил, где покоятся те, кого мир предал и забыл. Дети, чьи жизни оборвались, не успев даже начаться, — немые свидетели той жестокой правды, что человечество умеет создавать чудеса, но не может защитить самых уязвимых.
В мыслях Элисон всплывали лица миллионов, чьи страдания не попадают в заголовки газет и чьи судьбы теряются в потоке новостей о прогрессе и достижениях. Она понимала, что за блеском технологий и громкими триумфами скрывается не менее страшная реальность — мир, где человеческая жизнь стоит меньше, чем амбиции и алчность. Разве можно считать цивилизацию развитой, если она допускает, чтобы такие трагедии оставались незамеченными?
Халлингс скривил губы в легкой, почти незаметной гримасе. Усмешкой это назвать было сложно — скорее, тень иронии скользнула по его лицу, а в уголках глаз залегли мелкие морщинки.
— Для этого учат историю, Элисон, — прозвучало в его устах с интонацией превосходства, будто он снисходительно пожурил капризного ребенка, мечтающего о невозможном. — Величайшие открытия, гениальные произведения искусства, революционные прорывы — все они рождены в мучениях, в борьбе с потребностью. Именно она заставляет искать новые решения, преодолевать себя, расти. Человек, живущий в абсолютном достатке, лишается стимула к развитию. Он засыпает в самодовольном болоте, довольствуясь малым.
Лицо Халлингса оставалось почти неподвижным, лишь едва заметное подергивание мускулов у левого глаза выдавало внутреннее напряжение. Подбородок приподнялся, подчеркивая властную линию челюсти.
Он вернулся, подошел к столу, где тут же проявилась трехмерная картинка земного шара.
— Посмотри, Элисон. Что ты видишь? — сильной рукой он придал глобусу стремительное вращение, запуская в движение все мировые процессы. — Войны, голод, эпидемии, экологические катастрофы. И все — результат человеческой деятельности. Мы сами создаем себе проблемы, а потом героически их решаем. Это замкнутый круг, но именно в этом кольце и заключена наша жизнь.
— Я никогда не пойму, как можно так цинично относиться к человеческим жизням! — воскликнула Элисон, чувствуя закипающий гнев в груди. — Нельзя оправдывать страдания ради прогресса!
Халлингс посмотрел на нее с фальшивой грустью в глазах.
— Я не оправдываю страдания, дорогая. Но думаешь, общество готово к такому дару? К власти над жизнью и смертью? Люди разорвут его на части, превратят в оружие, используют для эгоистичных целей. Нет, дитя мое. Вы все еще слишком дики, подвержены примитивным инстинктам и глупости. И я не всесилен. Не могу изменить человеческую природу.
Он ненадолго замолчал, убрал руки за спину, и гордо расправил плечи, демонстрируя подавляющее превосходство, а затем продолжил:
— Но я создал инструмент, который поможет тем, кто готов взять ответственность за свой выбор. Использовать не для собственного обогащения, а в целях создания лучшего мира.
Элис судорожно сглотнула.
— Какой смысл для планеты от вашего устройства, если вы так уверены в безнадежности мира? Зачем создавать нечто, что, по вашим же словам, будет лишь усугублять хаос?
Она смотрела прямо в глаза профессору, стараясь разглядеть в них хоть искру надежды, хоть каплю веры. Но в ответ видела лишь ледяное спокойствие.
— Ты задаешь правильные вопросы, Элисон, — произнес он тихо, словно разговаривая сам с собой. — И на эти вопросы нет простых ответов. Мое исследование — не подарок, а испытание. Проверка на то, насколько люди готовы к этим переменам.
Внезапно, все пазлы в голове Элисон, казавшиеся случайными фрагментами, сложились в пугающую, зловещую картину. Халлингс не говорил о спасении, он говорил о перестройке. Профессор хочет незаметно внедрить армию совершенных, бездушных машин, созданных по его образу и подобию. Идеальные исполнители, не знающие сомнений, не ведающие усталости, запрограммированные на беспрекословное выполнение его воли. Элис понимала, что возможно, первое время все будет идеально: отсутствие преступности, голода, болезней. Но какой ценой? Человечество, превратившееся в потребителей благ, производимых машинами, постепенно утратит смысл своего существования. Зачем творить, если все уже создано? Для чего любить, если чувства можно смоделировать? Какой смысл мечтать, если будущее уже предопределено?
Самое страшное — Халлингс считал, что делает благо. Он видел себя спасителем, избавителем от грехов и пороков. Но его помощь равносильна смерти, и это и есть проект Капсула Фортуны.
— Вы говорите, что люди не способны к состраданию и ответственности, — возразила Элисон, чувствуя, как ярость закипает в венах. — Но это неправда! Я видела доброту и самопожертвование в самых неожиданных местах. Я знаю, что мы способны на большее, чем вы думаете!
Она приблизилась, стараясь достучаться до его разума, пробить броню его убеждений:
— Но роботы никогда не смогут понять, что такое любовь, дружба, жертвенность! Они не способны создать ничего великого, потому что у них нет души!
Элис остановилась, переводя дыхание, после чего взглянула в глаза профессору, стараясь передать ему всю силу своей непоколебимости.
— Откажитесь от своего проекта, — попросила она еле слышно.
В ответ на ее пылкую речь Халлингс вдруг запрокинул голову и разразился смехом, неожиданным и резким, отражающимся эхом от стеклянных витражей и металлических стен. Это был не веселый, добродушный звук, а сухой, надтреснутый, почти болезненный крик, в котором чувствовалось разочарование, горечь и легкая истерия. Постепенно он начал стихать, превращаясь в хриплое клокотание, а затем и вовсе затих, оставив после себя звенящую тишину. Халлингс выпрямился, вытер слезы с глаз, и посмотрел на Элисон потухшим взглядом.
— Как наивно. Как глупо. Ты действительно думаешь, что мир можно спасти красивыми фразами?
Слова Халлингса обрушились на Элис, как холодный дождь после долгой жары — безжалостно и беспощадно, смывая последние крупицы надежды. В груди взорвалась острая, жгучая обида, сковавшая дыхание и заглушившая голос. Это было не просто непонимание, а полное отрицание всего, что она носила в сердце, как святыню.
Боль от бессилия сжимала ее, словно железные тиски, и ей хотелось выть, рвать на себе волосы, разбить все вокруг, чтобы выплеснуть этот огонь, раздирающий ее изнутри. Но она стояла, неподвижная, будто вцепившись в землю, боясь даже дышать. Слезы едва не прорвались из глаз, но она сдержала их — не для Халлингса, не для мира, который считал ее слабой и пустой. Она прятала боль, как последний рубеж, за которым таилась ее истинная сила.
Впервые за все время, проведенное на острове, Элис ощутила себя маленькой песчинкой в огромном запущенном механизме, который уже невозможно остановить, и убедилась, что она не может спасти мир.
— Но ты все еще можешь спасти мать, — внезапно послышался голос профессора, и казалось, что он прочитал ее мысли.
Он ненадолго замолчал, и Элисон вновь стало страшно.
— Ты действительно добралась до лаборатории первой, — продолжил Халлингс, подтверждая ее самые смелые мечты. — И ты доказала, что обладаешь необходимыми качествами. Силой воли, хитростью, решимостью... и, что самое важное, — он сделал паузу, — готовностью пойти на жертвы.
Внезапно, одна из стен лаборатории бесшумно отъехала в сторону, открывая нишу, в которой стояла она — Капсула Фортуны.
Элис застыла, не в силах отвести взор. Перед ней предстало устройство, которое она видела лишь на экране монитора Юстаса, когда колесо удачи подарило ей билет на остров.
В нише, как драгоценность на троне, покоился стеклянный пузырек, чьи изящные плетения напоминали корни. Внутри прозрачного флакона ритмично сокращалось маленькое сердце. Алая мышца излучала зыбкий, пульсирующий свет, а мелкие детали вен плавно приподнималась с каждым стуком трепещущей мышцы.
Элисон понимала, перед ней — тот самый шанс. Возможность вернуть маму к жизни. Но она также вкушала, как на ее плечи ложится груз совести.
— Ты смотришь на трофей, Элисон, — его голос стал более громким. — На символ победы. Но не заблуждайся. Капсула сама по себе не исполнит твои желания. Она – лишь отражение, доказательство того, что я могу создавать невозможное.
В глубине души Элис отзывался леденящий сквозняк сомнений. Она не могла просто поверить профессору на слово, отдаться в руки странного, гениального и, в то же время, пугающего ученого. Стараясь сохранить остатки самообладания, она глубоко вздохнула и произнесла:
— Вы говорите, что исцелите маму. Но... как вы можете быть в этом уверены, если даже не знаете, что с ней случилось.
Плечи Элис напряглись, и она машинально провела ладонью по лицу, пытаясь скрыть предательские слезы.
— Истинная сила в моих разработках, — ответил он. — Я понимаю, чего ты жаждешь. И готов тебе помочь.
В разуме Элисон метались противоречивые мысли. Она отчаянно хотела поверить Халлингсу, схватиться за эту соломинку надежды. С другой стороны, рассудок твердил, что все слишком хорошо, чтобы быть правдой. Чересчур легко.
— Понимаю, Элисон, терзают сомнения, — прошептал Халлингс мягко. — Ты видела теплицы, где я выращиваю растения, способные исцелять и забирать жизни. Фортуна — не просто остров. Она живой организм, лаборатория, где каждая травинка и микроорганизм подчинены моей воле. Признаться, я вложил сюда не только науку, но и часть себя.
Его разноцветные глаза, казалось, заглядывали прямо в душу Элис, проникая в самые сокровенные уголки.
— Представь, Элисон, что болезнь твоей матери, это сорняк, пустивший корни в теле. Но я знаю, как его уничтожить. Я видел, как прорастают зародыши этой отравы, как они питаются жизненной силой. В моем распоряжении — арсенал средств, способных вырвать его навсегда, не повредив нежный цветок жизни твоей матери.
Халлингс перевел взор на Капсулу, призвав Элис сделать тоже самое.
— Истинная магия в знаниях.
Элисон не сомневалась в его гениальности. Видела ее собственными глазами. Воспоминания о маме, ее улыбке, добрых глазах, нахлынули на Элис с новой силой. Она помнила, как та всегда твердила ей никогда не сдаваться и всегда бороться за то, что веришь.
И Элис верила.
Бессознательно Элисон протянула руку. Пальцы трепетно приблизились к прохладному стеклу, желая ощутить биение маленького механизма. Но, прежде чем она успела коснуться, Халлингс перехватил ее запястье, сжав крепко, но не причиняя боли.
— Не так быстро, — заявил он. — Ты прошла испытания, все шесть. Доказала силу, хитрость, выносливость. Но сегодня... сегодня — новый день.
Он отпустил руку и отступил, внимательно изучая ее лицо.
— Ты стала моим... почти главным звеном, Элисон. Раскрыла потенциал эксперимента. Но, если действительно хочешь спасти маму, ты закончишь то, над чем я работал десятки лет.
— Но... — запнулась Элис, — что я должна сделать?
— Стать частью проекта «Капсула».