Глава 40
Тишина. Не просто отсутствие звука, а тяжелое, давящее молчание, проникшее в каждый кирпич и треснувший асфальтовый квадрат улицы. Элисон чувствовала его кожей, холодным дыханием на шее, как немую, бесконечную песню. Внезапно, их окутал туман. Плотный и тягучий. Точно живая сущность проникала в легкие, и мешала дышать. Элис сделала резкий вдох, но в грудь ударил не свежий воздух, а холодная, влажная масса, приносящая с собой вонь ржавчины и застоявшейся воды. Мир вокруг сжался. В поле зрения Элисон остались лишь белесые очертания домов позади и призрачные фигуры спутников.
— Что это за место? — тихо спросила она.
— Почти пришли к лаборатории, — ответил Иджен оборвав мысль, оставляя подозрительную недосказанность.
— Профессор, видимо, не ждал гостей, — забеспокоился Чарли, оглядываясь по сторонам.
— Мой отец и сам бывает тут редко.
Они шли долго, Элис заметила, что даже слишком. Каждый шаг отдавался в уставших ногах, отражаясь в болезненной вибрации висков. Мысленно Элисон предположила, что это путь к забытым научным станциям Халлингса, когда-то пульсирующих жизнью и энергией. Даже запах — тот приятный аромат выпечки и масла, который раньше витал в пространстве, — исчез, сменившись мерзким зловонием бетона и сырости.
Садлер, как всегда, шел впереди. И пока они пробирались сквозь туман, Иджен рассказал новую историю, после которой Элис еще долго утопала в размышлениях.
Эрик Хельм — генетик и селекционер мировой известности, настоящая громада в мире науки. Руководил собственным институтом по изучению ботаники. Иджену он запомнился мечтательным идеалистом, и именно из-за этого ему приходилось слышать недовольства отца по вечерам. Хельм упорно отстаивал этическую сторону всех проектов, часто вступая в конфликт с прагматизмом Халлингса и Райли.
Ирен Райли — специалист по нейроинженерии, эксперт по развитию мозга и интеллекта, резкая и независимая женщина. При ее упоминании Чарли вскинул брови, издав удивленный звук, а Садлер и вовсе остановился. Оказалось, Райли совершила революцию в понимании человеческого сознания и его взаимодействия с искусственным интеллектом. Вместо того, чтобы просто считывать и передавать команды от мозга к машине, она разработала алгоритм, готовый расшифровывать сложнейшие схемы нейронной активности, связанные не с моторными функциями, а с эмоциональными переживаниями. Это не просто регистрация «радости» или «страха» – ее система была способна реконструировать тончайшие оттенки настроения, «переводя» их в математически точные модели. Более того, алгоритм мог не только считывать, но и симулировать эти состояния, записывая их обратно в нейронную сеть. Так система Райли позволяла «перепрограммировать» негативные эмоциональные симптомы в мозге, заменяя их более здоровыми. Например, фобии и посттравматическое стрессовое расстройство лечились путем «перезаписи» нейронных импульсов связанных с ними.
На момент этого открытия Элисон было не больше десяти, но она вспомнила, как около года назад Юстас рассказывал об истории некого профессора, чья разработка вызвала зависимость у больших групп населения. Наряду с этим, возникли случаи развития новых, непредсказуемых психических нарушений, связанных с искусственной стимуляцией эмоций. Случаи агрессии, депрессии и других негативных последствий резко возросли, а отсутствие строгого контроля привело к незаконному применению технологии, включая психологическое оружие и создание «эмоциональных зомби». Инциденты массовых манипуляций и чрезвычайно опасного контроля над сознанием стали достоянием гласности. Затем судебные иски, и организации подняли вопрос о полном запрете устройства. Сейчас имя Ирен Райли стало синонимом одновременно гениальности и катастрофических последствий научного прогресса.
Об отце Иджен высказался красноречиво, но без гордости, выделив, что руки его всегда были истерты от работы с металлом и механизмами. Халлингс — человек деталей, он видит в любой машине не просто совокупность запчастей, а сложный организм, поддающийся его воле. Но несмотря на железную логику, эмоции он считает слабостью, а любое отклонение от плана — недопустимой роскошью.
Чего не скажешь о Бруно Фальконе, который по словам Иджена был не просто конструктором ракет, космических кораблей и спутников, но и хорошим другом отца. В отличии от остальных, именно о Фальконе Иджен отозвался с улыбкой, вспоминая его не по сложным расчетам, а по веселым историям. Он часто оставался у них дома и, засидевшись над чертежами допоздна, засыпал прямо за рабочим столом. Иджен даже тепло засмеялся, пальцем указывая на области лица, где у него на утро отпечатывались разные схемы. А затем и вовсе громко захохотал, рассказав, как однажды, готовясь к запуску очередного спутника, Фальконе спокойно играл с бродячими кошками, которых постоянно приводил в кабинет отца, утверждая, что «кошки обладают лучшим инстинктом нахождения ошибок в работе сложных механизмов». Фальконе был человеком, способным сочетать гениальность с невероятным спокойствием и чувством юмора. По воспоминаниям Иджена, ему, будучи ребенку, эти замысловатые рисунки двигателей и сплетение проводов, нравились больше любых игрушек. Он сравнивал их с волшебными картами, ведущими в неведомые миры, пытаясь понять, как эти маленькие детали соединяются в огромные, могучие ракеты, уносящие людей к звездам. А Фальконе тем временем, помогал фантазии Иджена приобретать смысл в собственных космических аппаратах из подручных материалов – палочек, камешков и кусочков проволоки.
Хельм, Райли, Халлингс, Фальконе — четыре фамилии, которые когда-то были неразделимы. В своей молодости, будучи аспирантами в одной лаборатории, они представляли единый творческий тандем.
— И что же случилось? — нетерпеливо спросил Чарли. — Почему остальные ученые не на острове?
— Разногласия начались задолго до создания Фортуны. Тогда они работали над проектом «Орион» — программой по созданию самовоспроизводящегося зонда для исследования дальнего космоса.
— Я знаю об «Орионе», но ничего не слышал об участии в нем твоего отца, — скептически отозвался Садлер.
Элис также сохранила в памяти рассказ Юстаса о запуске аппарата для изучения космических объектов и пространства между ними. Дальше она помнила лишь то, что при тестировании возникли проблемы. Вскоре ученые не смогли починить систему, и проект провалился.
— Мой отец был самым старшим, но единственным кто не отличился важным открытием. Он всегда отстаивал постепенный подход, предлагая проверять каждую технологию по отдельности. Хельм, напротив, был увлечен смелыми, иногда рискованными идеями, ставя в приоритет скорость. Райли со своим беспощадным прагматизмом, заинтересована лишь эффективностью, отвергая любые идеи, которые не приближали проект к конкретным результатам. Она часто критиковала новаторские, но не всегда практичные разработки Фальконе, пока он, как руководитель программы, пытался держать баланс, чтобы примирить эти темпераменты.
— Неужели четверо ученых не смогли найти подход друг к другу? — слегка расстроено пробурчал Чарли, но вопрос звучал скорее риторически.
— Да, — кратко ответил Иджен. — Система связи «Ориона» начала передавать искаженные данные, будто в нее попал вирус. Только это был не он. Хельм и Фальконе подставили моего отца, после неизбежности катастрофы. Им удалось внести изменения в код уже после объявления провала, и свалили вину на отца, который, якобы не обнаружил эти ошибки. Проект был заморожен, а четыре друга, или просто коллеги, оказались на враждебных сторонах.
— Фальконе предал Халлингса? — не верила сказанному Элисон, судя по тому, как Иджен рассказывал о товарище отца.
— Да, и, возможно, именно поэтому об этом мало что известно людям, чтобы не портить репутацию трем известным ученым, а отец... о нем никто толком и не знал.
Элис медленно переваривала услышанное. Слова Иджена отражались в ее фантазии отдельными фрагментами, как кусочки мозаики, которые она пыталась сложить в единую картину.
Чувство несправедливости жгло Элисон изнутри, оставляя после себя горечь и негодование. Ей было трудно понять, как люди, которые когда-то были приятелями, коллегами, способны на такую подлость.
В памяти всплыл яркий, солнечный день. Элис тогда едва исполнилось пять. Мама заплела ее темные волосы в тугие косы, и та спешно убежала к песочнице, где часто сосредоточенно трудилась над своим городом. Ей казалось, что каждое зернышко песка было на нужном месте. Для Элисон это был целый мир, созданный детским воображением: с извилистыми дорожками, миниатюрными садами и высокими, гордо стоящими зданиями. Она придумывала истории для песочных жителей, шептала им на ушко секреты, забывая о шуме и суете игровой площадки.
И вдруг, соседский мальчик Томми, с легкостью разрушил творения, со смехом раскидав песок. Элисон ничего не сказала. Она не умела давать отпор, не могла защищать свои интересы, а только плакала, глубоко переживая обиду.
В школе, более старшие девочки часто распускали о ней сплетни, называя «занудой». На уроках физики учитель прилюдно посмеялся над ее неправильным ответом. А в старших классах несправедливость приняла более коварную форму. Элис исключили из проекта по биологии, отдав место дочери директора.
Элисон не позволяла себе кричать, но и не могла обороняться словами. Ее протест выражался только в молчании. И сейчас, слушая Иджена, она снова почувствовала тот же острый укол. Знакомый вкус бесчестности и ощущение беспомощности перед силой, которая ломает и разрушает. Она думала о Халлингсе, о его потерянной репутации, о неизмеримой боли. Эмоции бушевали внутри, но она скрывала их, словно держала дикого зверя в клетке.
Они медленно приближались к воротам, с каждым шагом ощущая, как густеет воздух, наполняясь невыразимым напряжением. Туман окончательно рассеялся, оставив после себя лишь легкое изумрудное сияние.
Стены казались Элис огромными, непреодолимыми, но в то же время манящими и привлекающими своей загадочностью. В них было нечто пугающее, похожее на границу между жизнью и смертью. Хаотично сплетенные прутья были выкованы из темной стали, поверхность которой смотрелась идеально гладкой, словно отполированная до зеркального блеска. В какой-то момент Элисон почудилось, будто ворота дышат, а столбы изгибаются, как тела гигантских змей, готовых в любой момент наброситься. Каждая волнистая линия орнамента напоминала Элис нервные волокна. Там же она заметила различные спирали, сложные математические формулы и абстрактные геометрические фигуры.
— Это и есть лаборатории профессора? — заикаясь спросил Чарли, смотря, как высоко тянется конструкция.
— Нет, — внезапно ответил Иджен.
— Что это значит? — недовольно произнес Садлер, но тот делал вид, что не слышит его возмущений.
Иджен подставил руку, словно хотел коснуться холодной стали ограждения, но остановился, не дотянув пару дюймов. Его пальцы сжимались и разжимались, словно он боролся с каким-то невидимым сопротивлением.
— Это лаборатория Ирен Райли, — прошептал он сдавленно, будто ему трудно было произносить эти слова. — Именно здесь... здесь она проводит эксперименты.
— Что? — одновременно произнесли Элисон и Чарли.
— Та самая Ирен? — подхватил Садлер. — Одна из четырех?
— Да, — подтвердил Иджен, сделав глубокий вдох. — Я почти не помню, как она здесь оказалась. В тот день был сильный шторм. Маленькую рыбацкую шхуну с забавным, как мне тогда казалось названием «Морская Змея», бросало, как щепку на волнах. Дождь хлестал по палубе, превращая ее в бушующий водопад. Я лежал внутри, в тесной каюте, лихорадочно бредя. Не забуду, как горели щеки, губы шевелились беззвучно, а тело сотрясалось от глубокого и надрывного кашля. Лицо отца тогда сильно обветрилось морскими ураганами, но каждый раз, когда я ненадолго приходил в себя слышал его бормотание: «Держись, сынок, скоро мы будем на месте». Но «скоро» тянулось бесконечно. По его рассказам шторм бушевал три дня, изматывая и людей, и судно, несмотря на усталость, отец не смыкал глаз, постоянно проверяя курс, и подбадривая меня.
— А как же лекарства и врач? — обеспокоенно спросил Чарли.
— Медикаментов не было, — пояснил Иджен. — Мне нужен был только покой и теплый климат. Остров был моим единственным шансом. На четвертый день, шторм стал стихать, а мои непонятные слова превратились в смесь бессвязных криков. В голове картинки: темная земля с высокими, обрывистыми берегами и заросший густой лес. Отец с трудом высадил меня на берег. Я был слаб и истощен, почти не сопротивлялся. Глубоко дыша, лежал на влажном песке с бледным лицом, как мертвец. Несколько недель я ощущал лишь жалящую боль в легких и непрерывный кашель, который выворачивал наизнанку. Перед глазами постоянно все плыло.
Иджен помолчал, уставившись в пустоту.
— Проснулся в хижине... — продолжил он, голос его стал тише, еще более неопределенным. — Отец был рядом, но... он мало что объяснял. Ирен уже была здесь. Просто... она была.
Он отвел взгляд от ворот, посмотрев на Элис.
— Она никогда не была ко мне добра, — прошептал Иджен, словно боясь нарушить хрупкий мир своих воспоминаний. — Не пыталась узнать, кто я. Лишь ругань, презрение и полное игнорирование. Она, будто видела меня сквозь, не замечая. Как призрак.
Иджен сжал кулаки, кости пальцев побелели под кожей. Зеленый свет плясал на его теле, выхватывая из полумрака тени усталости и тревоги.
— И как нам попасть внутрь? — прервал его Садлер.
Иджен кашлянул. Его глаза горели необычным блеском, смесью страха и фанатичного интереса. Он указал на запястье Садлера, где красовался браслет, практически незаметный под черной рубашкой.
— Ваши браслеты. И у меня был такой. Я думал, их создал отец после моей болезни, чтобы всегда отслеживать здоровье...
— Профессор так и сказал, — кивнул Чарли, и Иджен ухмыльнулся.
— Их сделала Ирен Райли, — Иджен сделал паузу. — Она называла их «ключами к сознанию». Они считывают ваши эмоции и состояния. Радость, страх, гнев... все это записывается и... используется.
— То есть, — начал Садлер, — мы продолжение ее проекта манипуляций и контроля над сознанием?
Элисон медленно дотронулась до своего браслета. Холодный металл неприятно прилегал к коже. Слова Иджена эхом отдавались в ее голове:
«Ключи к сознанию, ключи к сознанию, ключи к сознанию...».
Элис почувствовала резкий прилив тревоги, словно невидимые щупальца обхватили грудь в железных тисках. Мысль о том, что они – пешки в большой игре Райли, с ужасающе высокими ставками, провоцируя головокружение.
— С тобой все хорошо? — послышался чей-то голос.
Элисон не могла ответить, слова застревали в горле. Она вспомнила первый день на острове, как быстро она протянула руку. В тот момент это казалось странным, но не вызывающим особых подозрений. Теперь все выглядело как спланированное действие, хладнокровный расчет. Страх смешивался с гневом и отчаянием. Элис почувствовала тошноту, тело ослабло, а ноги пошатнулись. Теперь она поняла, — нет никакой гарантии выбраться из этого живой, и, что еще хуже – сохранив свой разум.