Дети Зимы: Волчонок

Питала костяная свирель куклу ворона. В деталях представлял Эйга, как глина становится плотью, как вздрагивают лапки и крылья, как моргает бисеринка глаза, но отчего-то привычные ноты давались с великим трудом.

Прервался Эйга. Гул переваливался в стенах, точно кто ворочал глыбы. Что-то было не так. Снова это мерзкое чувство. Погрузиться в него Эйга не успел.

Ингерда влетела в покои раненной птицей, и мальчик опешил - ворот её одежд был заляпала кровью.

- Живо собирайся, – выудила Ингерда из сундука расшитую речным жемчугом объемную суму и принялась вытряхивать в неё содержимое ларцов и сундучков. Засновали сычи, помогая хозяйке.

Заметив, что Эйга все еще стоит как вкопанный, Ингерда рявкнула:

- Живо! Иначе брошу!

Это вывело из ступора. Кинулся Эйга к своему сундуку.

- Сюда, - швырнула ему Ингерда ещё одну зачарованную суму. – Быстрее! И теплое надень!

Скидал Эйга в суму одежку, палитру, ворона, конька, опаловое блюдце и азуритовый шар. Надел меховой плащ и заколол его фибулой. Метнувшись на «насест», сгреб оттуда ларчик Иволги и скребки для глины. А гул горы грохотал лавиной. Покинула Зима Куолас-хайа.

- Отныне ты не властна над своими княжествами и изгнана из горы, пока я не посчитаю нужным тебя вернуть.

Зажимая рану, осела Ингерда. Захотелось плакать впервые за многие десятилетия. Зима бесстрастно взирала сверху, точно на вещь, на пыль, на прошлое, расправив в стороны удлиняющиеся руки со спицами пальцев.

Разочаровала. Разочаровала!

Лебедь должна была уже объявить остальным решение Матери. Должны были сестры согласиться, что раз Зима наказала Ингерду, та правда виновата. Нет Матери в горе. Ослаблена Птица. Никто ей не поможет. Никто не помешает наказать её по-своему.

- Будешь делать всё, что ни прикажу, - выхватила Ингерда из рук Эйги суму и перекинула ему через плечо. Выдернула из ворона перо и приколола к фибуле на плаще Эйги. Прокусив себе запястье, смазала кровью перо и брошь, а затем сунула запястье в лицо мальчику. – Пей!

Он присосался неловко что щенок к груди матери. Тошнота сдавила горло.

- Глотай!

Он проглотил, и желудок свело в спазме. Выволокла Ингерда Эйгу из покоев и побежала, взяв его за руку.

- Ни звука.

Спотыкался Эйга что пьяный. Сычи следовали за ними. Стенала гора. Кто-то пронесся по тоннелю, из которого Ингерда и Эйга только что свернули.

- Вёльвы вас дери, - пробормотала Ингерда, окунаясь во тьму Нижних Чертогов.

Сокращалась каменная плоть, что живая. Шатался Эйга. Свет ударил по глазам. Птичник. Заторопилась Ингерда вверх по ступеням. Развевались рукава.

Эйга никогда не забирался так высоко и не подозревал, что тут под оконцами крыши есть пробоина. Небо истекало еловыми сумерками. Сычи зорко следили за подножием лестницы. Встали перья дыбом на их загривках.

- Лети к лесу, понял меня? – Ухватила Ингерда Эйгу за подбородок, но взгляд мальчика метался туда-сюда. Жарко, топко, липко ему было. Отвесила Ингерда пощечину. – Соберись! Хотел летать... - коснулись серебряные когти солнечного сплетения. Ветер обнял Эйгу со спины. – ...так лети!

Он беспомощно забил руками, когда Белая Птица столкнула его. Завращался мир, перекрутились внутренности. Струна в груди натянулась до предела и вдруг порвалась.

Взмахнул Эйга крыльями, барахтаясь в воздухе. Взмахнул с такой силой, что мышцы спины сковала боль. Подавился истошным криком - глотка исторгла карканье. Ветер подхватил, любезно перевернул.

Сипуха пронеслась над Эйгой, направив его когтями к Тайге через вересковую пустошь. Сама устремилась влево, заклекотав, и ветер отпустил Эйгу, заворошил тучи. Призывала сипуха буран, потому как юркие тени покинули Птичник, пустившись за ней в погоню. Не задержали надолго сычи.

Семь оставшихся сычей, следующих за сипухой, развернулись и полетели навстречу преследователям. Разбился в вышине гром. Мрак обрушился шквалом. Что-то просвистело совсем близко от Эйги, и скопа сбила сипуху.

Взорвалась метель. Азуритовый шар почему-то очутился у Эйги под горлом. Среди ребер застряли пластинки палитры. Страшно стало Эйге до одури. Точно ли он выглядел как ворон, а не как подобие Белуха, спаянное из перьев, человеческой плоти и вещей из сумы?

Тени за спиной прочесывали снежные клубы, всё усиливалась метель. Эйге казалось, она пережует его и выплюнет. Иль расшибет о горные склоны в беспорядочное месиво.

Он устал. Устал как ни разу в жизни не уставал. Тесно было в маленьком теле. Азуритовый шар полз по глотке. Несмотря на дикий свист ветра, пустота просторов оглушила. Не было гула, не было горы и её волшбы. Будто ребенка вынули из материнского чрева. Новый громовой раскат сотряс мир.

Когда пустошь кончится? Что внизу показалось седой пенной лентой? Нъямза? Хордкар? Неважно. Заваливался Эйга то вправо, то влево. Лес мелькал впереди смутными очертаниями. Метель встала на дыбы. Сипуха сцепилась с Пустельгой и пропала в молочной белизне.

Кукушка вдруг догнала Эйгу. Впилась ему меж лопаток, нацелилась клювом в висок, но неряшливо стряхнул её ветер, спрятал ворона. Это конец. Точно конец! Госпожу растерзают, её волшба развеется, и он рухнет! Что толку что летит. Но летит!

Эта мысль придала сил. Вырвался. Вырвался! Расхохотаться бы, ступив на грань помешательства, да как хохотать вороньей глоткой, где засел азуритовый шар. Тайга становилась все ближе. Сверху вновь налетели. Закаркал Эйга, прощаясь с жизнью. Расступились перед ним верхушки елей.

Проломив наст, закопался ворон в снежную перину. Вздымалась и опускалась его грудь. Смертная тоска им овладела.

Разбился? Разбился ведь?

Кто-то тихонько ущипнул клювом.

«Дыши», - прошелестел в голове голос Ингерды. – «Это я».

Приоткрыв глаз, удостоверился Эйга – действительно сипуха. Ветер раскачивал деревья, скрипела Тайга. Совсем разыгралось ненастье, но то хорошо. Потеряли сестры сипуху.

«Отдыхай», - молвила Ингерда, и Эйга смежил веки.

Ни тошноты, ни боли, ни усталости. Безбрежное небытие. Он не знал, сколько так пролежал, пока сипуха не встрепенулась, не поднялась на крыло.

Она бросит. Бросит его. Разбитого. Ненужного. Даже как-то радостно сделалось. Вот и закончились призраки, волшба, гора. Он умрет на свободе.

Но сипуха подхватила ворона и понесла в ночь.

***

Давился лис медным солнцем.

Последние седмицы Энже с детьми не выпускали из покоев, охраняя денно и нощно, отчего Энже уверилась, что весь мир ополчился на их семью.

Лишь когда приходил муж, она обретала хрупкое душевное равновесие. Просила объяснить, что происходит. Разве он не законный правитель? Почему их заперли? Почему ни о чем не рассказывают?

Но сколько бы Саян не клялся, что это временные меры и ничего серьезного им не грозит, Энже не верила ему. Плакала, пока муж усыпал её поцелуями и умолял довериться.

Не ведала Энже ни об атаке Белой Птицы, ни о распространяющихся кривотолках. Тяжело было принять народу бывшего Златославского княжества, что их князь может оказаться душегубом, поправшим священные законы.

Небось все слухи о его причастности к смерти Тоичей - погнанные наветы завистников и Смаргдовичей, провоцирующих смуту! Праотец и Праматерь не воспротивились, когда возложили венец на голову Саяна. Помазан он на правление по чести и закону.

Но в западных уездах, где молились исконно марошским Богам, где любовь к Тоичам была велика, Саян не мог похвастаться подобной народной защитой. Зрело недюжинное недовольство.

Резали карты жертвенных животных, стараясь задобрить Матушку Зиму, чтобы отпустили морозы, прекратились глад и разорение, и пришла весна, ведь пора уже звенеть капели, но куда там. Жёг люд костры, последнюю снедь в кусото сносил подаяниями.

Перебирал Саян пшеничные локоны Энже, пока она спала на его груди. Думы его были безрадостны. Не спешил подействовать отвар и снять головную боль.

Распорядился Саян раздавать в граде и ближайших селениях запасы из детинца, то же повелел сделать в крупных городах, но не уймет это людской страх. Не уймет бояр, что начинали сомневаться, а так ли необходим им Саян.

Подвела под монастырь бабка Прасковья, чтоб Чернчервъ её замучил. Подвел под монастырь колдун, чтоб ему неладно было. Хотя сам-то тоже хорош. Никто не принуждал предавать Тоичей. Да чего попусту убиваться. Взял власть, так вцепись в неё клыками как лис в солнце и грызи, грызи, пока не издохнешь.

Всё равно мертвы все Тоичи, способные возглавить бунт. Что до Миштавы – слонялась она рысенком по башенке. И раньше была малахольной, а нынче точно рассудком повредилась. Считай, нет её.

Нельзя не признать – Саян не предполагал, что Зима и её отпрыски столь значительно вмешаются в его дела, но ведь наверняка позлятся, позлятся и сдадутся. Кто править иначе будет? Болезный сын Иляша из Падницы? Этот змееныш, спрятавшийся под подолом матери?

Собаки вдруг взвыли. Холодок пробежал по шее Саян. Прислушался он, но кроме воя все было тихо. Молчала стража, пушки молчали. В соседней опочивальне, где находились дети, тоже царила тишина.

Близнецы Томаш и Матеуш спали в одной постели. Вацлав, Мирослава и Кияр посыпали по обе стороны от няньки. А к одному из окон приникла тень.

Нянька не проснется, не проснутся Мирослав, Кияр, Вацлав. Матеуш тоже не проснется. Зачарует их хрустальная колыбель, которая пропустит лишь Томаша.

Оборвался собачий вой. Прорези туч открыли звездное небо. Постучалась Зима когтем, и Томаш поднялся с ложа. На заплетающихся ногах направился к окну. Почему не было в нем слюды? Почему снежинки свободно сыпались в оконный проем?

Мерцающее марево умыло мальчика. Умостилась Матерь на наличнике, просунувшись в окно. Свесилась к Томашу седыми космами. Захватила все внимание мальчика бездна её очей. Звон проник в его уши.

Оторопело приоткрыл рот Томаш, намереваясь охнуть, но воздух не покинул его легких. Вспышка боли прошила нутро. Скользнула коготь Зимы по губам Томаша, поддевая его нить. Лопнула туча проклятья, закружились радужные поцелуи, поглощая немой визг Томаша.

- Будешь первым, - молвила Зима. И пропала.

На месте была слюда, закрыто было окно. А Томаш, рухнув, забился в припадке, будя няньку, братьев, сестру. Распахнулась дверь в родительские покои. Оттолкнув кинувшуюся к мальчику няньку, подхватил Саян своего пускающего пену сына.

- Томаш? Томаш! Стража! Знахарку! Немедля!

Дрожали мокрые ресницы. Он ведь слышал дурные слухи от дворовых о темнице под капищем, а потому обходил стороной. Но кто знал, что необязательно заходить в ту часть детинца, чтобы там очутиться.

Он ведь слышал дурные слухи от дворовых про колдуна, а потому обходил его стороной. Но кто ж знал, что тот сам ему повстречается. Подсобите калеке, разболелась нога. Грех – не помогать ближнему...

- Так не годиться, - выплеснулась мимо часть отвара, когда жертва упрямо сжала губы. Взял Берислав воронку. По-плохому, так по-плохому. Принялся вливать насильно. – Глотай. Глотай, паршивец, - задергался кадык. Часть жидкости пошла носом. – Вот так.

Задумка с мертвецами потерпела сокрушительный провал. Пустые сосуды не приняли души. Не срастись живому с мертвым. Но что если поместить чужую душу в ещё живого человека?

Приготовил Берислав топор на всякий случай. Малейший намек, что что-то идет не так, и он зарубит жертву, вырвет из её неё иглу.

- Сила эта тебе причитается. Твоя она по праву.

Чотто могла бы что-нибудь подсказать, но она охотилась для горы, да и вряд ли Берислав спрашивал бы совета. Его гордость никуда не делась.

Хотя Берислав несомненно соскучился по Чотто, её жадным прикосновения и раздору, что она несла за собой. Всколыхнулась пылкая страсть. Авось они с Чотто свидятся, как уляжется пурга, и Белая Птица утратит свою власть.

Берислав сомневался в плане Кукушки, но раз она была уверена, что все пройдет как нужно, то почему бы не попробовать. Коли провалится, то Берислав сбежит из Старгорода. Пусть князь сам расплачивается за содеянное.

Жертва уже не скулила. Не было у неё выхода. Только в яму. Стук-стук. Стучали зубы черепов. Стук-стук. Клети ребер. Стук-стук. Косточки таза. Воодушевляла эта мелодия.

Обмакнув в прах Аксара подушечку большого пальца, провел Берислав по губам жертвы, прежде чем засунуть палец ей в рот и оставить след на языке. Ворожба резвилась на кончиках ногтей. Резануло лезвие.

Ох, Лютта. Именно с ним и его многочисленными вскрытиями Берислав выучил человеческое нутро так, что мог бы аккуратно разбирать его с закрытыми глазами.

Протолкнуть иглу к содрогающемуся сердцу, полить живительным снадобьем. Снова прах...

Ожидая результата, Берислав откинулся на спинку кресла. По бедру словно огрели булавой. Минош, сукин сын. Боль обострилась сегодня так, как давно не обострялась. Испарина выступила на лбу.

Скучающе тянулось время. Дремал Берислав, скрестив руки на груди, пока не раздался судорожный вдох. Добыча с трудом перевернулась на бок.

- Помогите, - прохрипела пересохшей глоткой.

Фыркнув, задел погремушку на своем поясе Берислав, и давящая тяжесть в голове жертвы уменьшилась.

- Посмотри на меня.

Жертва подняла мутный взор, прежде чем неловко отодвинуться от подошедшего вплотную Берислава. Оперевшись на стол, наблюдал он с угрюмым любопытством, что жертва предпримет.

- Не бойся. Как ты себя чувствуешь? Можешь сесть?

Жертва ошалело заморгала.

- Сядь!

Жертва села. Провела ладонью по повязкам. Плаксиво скривила губы.

- Отпустите.

- Отпущу. Встань. Пройдись.

Надежда творит чудеса. Берислав невольно облизнулся, когда жертва подчинилась.

- Голова кружится.

- Не ной. Делай, что велел.

Придерживаясь за край стола, жертва сделала пару шагов. Заозиралась. Решетки клетей, крутая лестница наверх. Боги, что за место! Волны илистых огней под потолком, тени-кереметки на стенах.

Стук косточек закопошился пауками. Мысли жертвы стали чище, появилась легкость в конечностях.

- Пожалуйста, - нахмурилась жертва. – Пожалуйста, - хватила ртом воздух.

Румянец схлынул с щек, широко распахнулись очи. Открыла рот жертва, но не смогла вдохнуть. Боль пробила грудь. Берислав отступил, когда подкосилась жертва. Кровь хлынула из всех отверстий.

Забилась жертва об пол словно выброшенная на берег рыба. Мрак лишил зрения. Истошный визг. Вспышка воспоминаний.

Горели костры. Опустился меч.

Рассеялось эхо. Неподвижно лежало тело в луже зловонной крови.

Раздосадовано цыкнул Берислав. Втащил жертву на стол. Не осторожничая, вскрывал грудную клеть. Черное разъеденное сердце, белая игла. Закрылся ларчик.

Ненавистная лестница вывела из темницы в утро. Неправильно тихое утро. Словно вымер детинец и весь град в придачу. Ни лая собак, ни крика петухов. Низкие тучи над крышей. Берислав как раз запер дверь в темницу, когда его окликнули.

- Ты говорил, мой род защищен!

Сломать бы ему шею. Вырвать голыми руками кадык. Но приходилось Саяну вымещать гнев не на Бериславе, а на всем, что под руку подвернётся, громя свои покои.

- Всё так, – обескуражено произнес Берислав. - Кровь Зимова Сына дала вашему роду защиту ото всех ему подобных...

- Тогда почему мой сын умирает?! – Притянул к себе за грудки Саян. - Отвечай! Иначе я не побоюсь твоей ворожбы! На лоскутки раскрою, из черепа чашу сделаю.

- А ну цыц! – Сжал колдун запястье Саяна, и у того запнулось сердце.

- Почему мой сын умирает?

- Почем мне знать?

Оттолкнул Саян.

- Мой сын должен встать на ноги. Ты понял? Иначе я прикажу вышвырнуть голову Зимова Сына за стены вместе с паршивой иглой!

- В ножки Матери падете? Вы убили её Дитя.

Саян сплюнул в сердцах.

- Чтоб Праотец тебя покарал!

- Сначала он вас покарает.