Дети Зимы: Волчонок

Зарозовела полоса шрама.

- Хорошо. Хорошо! – Потрепал Берислав жертву по спутанным волосам. Сделал разрез от ключицы до пупка. Дернулась жертва. Опухли глаза, от голоса остались жалкие хрипы. Заканчивалось действие отвара белладонны, а колдун, стянув края разреза, наложил мазь щедрым слоем.

- Хорошо, - повторил, наблюдая за тем, как схватывается кожа. – Чудо мое! – Взял из ларчика иглу с душой Аксара. – Терпи. Ты так ладно справляешься.

Попытался шить, но игла была слишком тупой. Пришлось протыкать кожу обычной, прежде чем пропихивать костяную. Пропиталась кровью нить. Раз вышло с легкими ранами, то и с более серьезными должно получится. Игла поможет и душа в ней, марающая пальцы сажей...

Эйга пробудился от ощущения падения. Вздрогнув, обнаружил себя на «насесте». Темнота давила на глазницы. Отпрянули тени от вспыхнувшего огонька ладони. Гул горы слоился точно пирог.

- Гранко называл его Песней трапезы. Звуком, с которым гора пьет мысли.

Высунулся Эйга с «насеста». Никого не было в его закутке, но тревога не покидала мальчика. Тогда он спрыгнул на пол и постучал в покои Белой Птицы. Ответа не последовало. Приглушив огонек, Эйга приоткрыл дверь.

- Госпожа?

Откинув одеяло, она потерянно шарила по своему телу, словно норовила отогнать чьи-то навязчивые прикосновения, прикрыться. Шея, грудь, бока, бедра – замкнутый круг, комкая сорочку.

Эйге стало жутко. Приблизился он к Ингерде. Беззвучно шевелились её губы. Вспорхнул с них вздох.

- Молю, очнитесь, - дотронулся Эйга до её руки в попытке остановить. – Молю. Госпожа!

Она подняла на него рассеянный взор.

– Это не сон. Я здесь, госпожа, - увещевал Эйга. Огонек его ладони отражался в преданном обсидиане его глаз. - Я с вами. Ваш Эйга. Дорогая госпожа, прошу.

- Эйга? – Вздох уже громче.

Прояснилась сталь, но не признала, потому как Ингерда жаждала увидеть не мальчишку, а своего скальда, в чьих объятиях вновь ощутила бы себя ценной и желанной.

- Да, госпожа, Эйга, - отошел Эйга с почтительным поклоном. Прикусил изнутри щеку, надеясь, что не покраснел, и отчаянно стыдясь, сколь четко запечатлела его память ощущение от прикосновения к прохладной шелковистой коже.

- Затопи Купальню, - попросила Ингерда, отвернувшись от него. Съехавший ворот сорочки обнажил трогательно выступающие косточки позвоночника.

Ныло под ребрами у Белой Птицы там, где корчился отголосок души Аксара, не способный сопротивляться надругательствам. Смерть лучше такого существования.

Эйга замялся в нерешительности. Хотел как-то утешить Ингерду, да как. Окончательно сдался, захлебнувшись в омерзении к себе, стоило ей сказать:

- Иди.

- Будет исполнено, госпожа.

Когда Ингерда вернулась из Купальни, Эйга уже заправил её ложе, зажег свечи и раскурил благовония – сандал и мускатный орех, которые сипухе подарила Журавль, и отдал распоряжение Белуху, чтобы тот принес из Трапезницы лунного меда, хлеба, сыра и подвяленного мяса.

Влажные волосы ниспадали каскадом, обрамляя порозовевший после парилки лик, и у Эйги перехватило дух от красоты Ингерды. В белой рубахе и накинутой сверху шали, сколотой скорлупкой броши, она показалась непривычно близкой. И невозможно уязвимой.

Налил мальчик вина, а сам, чтобы чем-то занять руки и беспокойный ум, притащил с «насеста» заготовку куклы.

- Ещё одного ворона мастеришь?

- Да, госпожа, - скромно улыбнулся Эйга, вставляя перья стержнями в глину. – Хочу научить их летать без свирели.

- Хорошая задумка, - её голос был как свежевыпавший снег, пушистый и покалывающий, стоило зачерпнуть его в ладони.

Однажды Эйга попросил Белуха добыть ему снег. Будто бы для Ингерды, но то была ложь. Безобидная шалость, ведь мальчик не просил ничего непозволительного. И Белух принес. Скрипучий снег, сверкающий белизной на фоне прожилок породы. Дурманящий как воздух за пределами горы.

- Подай таз.

Медный таз всегда стоял на низком столике, как и кувшин, который не бывал пуст.

- Госпожа, - молвил Эйга, завершив приготовления. Пригубила мед Ингерда.

- Теперь когти.

Открыл Эйга крышечку из родонита и гематита. Мягко звякнули сочленениями серебряные когти на девичьих руках. Вернулся Эйга к своему ворону. Пожевав губы, покосился на Белую Птицу.

- Могу спросить, госпожа?

Она кивнула, скользя когтями по водной глади. Проступили нити.

- Вы всё ещё наказываете жителей Онарского княжества?

Что-то мелькнуло возле нити князя.

- Тебе их жалко?

- Нет, госпожа. Просто... не они ведь виноваты.

- Не тебе судить.

Понурился Эйга.

- Прошу простите. Я не желал оскорбить.

- Молчи, - клацнули когти, и Эйга представил их на своей шее, а потом на груди, прямо над местом, где заколотилось сердце. - Если бы я желала, то давно бы их извела. Однако они живы. А теперь подумай, зачем я с ними так поступаю. Ты умный мальчик.

«Умный мальчик». Звучало не похвалой, а разочарованием. Уж мог бы догадаться. Впитываешь науку Птицы. Будь добр, соответствуй.

- Чтобы они были недовольны лисьим князем? – Предположил Эйга. - Чтобы князь испугался и взмолил вас о помощи? И преподнёс душу Аксара в виде покаяния?

- Если ты способен уяснить столь простые вещи, то более не спрашивай. Не серди меня.

Чтоб эту Кукушку и её пушки! Точно приложила руку к случившемуся. А лис! Пригрели Тоичи у себя на груди изменника. Аксар... Как можно было сломя голову нестись в бой, забыв обо всем на свете?

Укол под ребра. Вздохнула Ингерда.

Кто бы говорил. Сама так же неслась, когда умер скальд.

- Госпожа, а нельзя навести морок на князя? - Почесал подбородок Эйга.

- Нет.

- А на слуг или стражника?

- Нет.

- Госпожа, - пристальный взгляд Белой Птицы отозвался давлением на поясницу. – А нельзя ли... нельзя ли проклясть его родных? Жену, детей, если они есть, - Эйга не узнал собственный голос. Бесстрастный, доносящий словно издалека. Кромешная тьма кликала. Брошен. Брошен. – Обычно люди души не чают в близких, - рассказывал взахлеб о своей семье Аксар. Завидовал Эйга. - Если что-нибудь с ними сделать... что-нибудь, что вынудит Саяна подчиниться.

На лице Ингерды отразилось небывалое удивление. Почему она раньше не замечала у Эйги подобного выражения глаз? Тоскливого, темного. И требующего. Воздаяния.

- Их род защищен. Как - объяснять не буду. Это знание не для тебя.

Сник Эйга. Вновь блеклая тень просочилась по водной глади, обволакивая нить князя растрепанной тучей. Сощурилась Ингерда. Разбухала туча грозовой чернотой с красноватыми прожилками точно кровоточащая язва. Простиралась и к нитям Саяновых отпрысков. Задела Ингерда тучу кончиком когтя, и пронзила её чужая ярость. Ярость Аксара. Испепеляющая, мучительная.

- Проклятье, - ошарашено прошептала Ингерда.

- Госпожа? – Поднял голову Эйга, не расслышав, а Ингерда вдруг наклонилась к нему, погладила по щеке. Её внезапная ласка вызвала в мальчике бурю. Прильнул он к ладони Ингерды, потерся беззастенчиво.

- Разве Матерь не поможет, госпожа?

- Аксар сам виноват в том, что с ним случилось.

Зажмурился болезненно Эйга.

- Раньше умирали Младшие Дети?

- Умирали. И будут умирать. Зима не вмешивается в их дела, пока они не станут Старшими, - переменился тон.

Приоткрыл Эйга глаза и узрел улыбку, нежную как кинжал, спрятанный в рукаве для первой брачной ночи.

- Лисий князь получит свое.

- Ответьте мне, мудрые Вёльвы, что за проклятье повисло над княжеской нитью?

- Прозрела! – Радостно воскликнула третья Ягиня.

- То предсмертное проклятье твоего брата, - молвила вторая. Гордость объяла сердце Ингерды. – Неумелое, а оттого не способное самостоятельно проклюнуться.

- Могу ли я с его помощью вернуть брата?

- Можешь.

- Но зачем? - Вдруг спросила третья Ягиня.

- Вызволить душу брата и его голову и принести в Куолас-хайа, чтобы возродить как Старшее Дитя.

- Больно он слаб. И больно много бы крови ему понадобилось, - пожала плечами третья Ягиня.

Обычно люди души не чают в близких.

Понимание смяло губы Ингерды.

- А если я напою брата кровью детей его убийцы?

- Тогда к нему вернутся силы, - глаза второй Ягини - агат с белесыми крапинками. - Не рождалось ещё подобным образом Старшее Дитя. Но способно родиться.

- Как мне помочь проклюнуться проклятью?

- Проси Матерь. Пусть цветет Пустота, - голос третьей Ягини стал зычным. – Вечная, неподвластная.

- Но разве это не будет вмешательством?

- Отнюдь, дитя, - движение челюсти первой Ягиня. Жевала старуха собственный язык. – Проклятье уже существует. Нужно лишь вскрыть его как нарыв.

- Иди к Матери.

- Плетет она нити.

- Творит жизнь.

- Покажи нам, как Младшее Дитя обернется Старшим иль потонет в собственном безумии!

***

Войдя в палаты, где обычно собирались Гнездовые, Ингерда обнаружила Лебедь, Кукушку, Скопу, Пустельгу и Лунь. Обнаружила, хотя для собрания было рано.

- Сестры?

Они повернулись. Разом. И в их глазах сквозила злоба. Металлический запах витал в воздухе.

- Что вы здесь делаете?

- На дела твои любуемся, - выплюнула Скопа. Белизна рубахи, крапчатое ожерелье ворота, бурый кожаный доспех, крючки в светло-русых косах. Изогнут клинок меча.

- Ты ещё не Матерь, - поддакнула Лунь. Темно-серый кафтан с разделённым прорезями подолом поверх рубахи и портков. Колчан за спиной, лук через плечо.

- О чем вы?

- О том, сестра, что ты далеко зашла в своем гневе, - вступила Лебедь – истинная царица, выше сестер на голову, с крепкой шеей, гордыми плечами и печальными темно-синими глазами. Платно спускалось златом до пят. Оплечья, наручи и кика, отделанная самоцветами. Адамантовы коготки на пальцах, а в пальцах платок.

На первый взгляд при Лебеди не было оружия, но Ингерда знала – стоит ей скрутить платок в жгут и явится боевое копье.

Запах крови обволок душным облаком. Опустив глаза, наткнулась Ингерда на его источник: Кукушка сидела у ног Лебеди, держа на коленях девицу, которую Ингерда опознала спустя гнетущую минуту молчания.

- Агнешка моя, - молвила Кукушка, буравя Ингерду взглядом. – Довольна?

- Чем?

Рокот прокатился по сестрам.

- Что убила моих Младших.

Обвела Ингерда обескураженным взором сестра, но не встретила ничего кроме осуждения, гнева и страха. Страх, что сипуха поступит так и с их Младшими.

- Я никого не убивала, – Ингерда намеревалась произнести это уверенно, но голос подвел. Это стало сигналом.

- Конечно, - сказала Кукушка. – Ты и моего младенца не губила, и ко мне не прилетала.

- Младенца я не трогала! – Ощетинилась Ингерда, и предало её уже выражение лица. Ложь. Ложь! Наступали сестры.

- Ты прилетала к Ваерге после того, как твой Акк-Кьяле пал? – Словно из ушата окатила Лебедь. Взяла на себя роль судьи. – Не таи. Говори, как есть.

- Прилетала.

- Что же?

- Я поговорила с ней. Никого не трогала.

- Поговорила? - Усмехнулась Кукушка. – Слюной от ярости аж брызгала. Улетела да вернулась. Зачем я только сказала тебе, что собираюсь улетать! Зачем только Младших с собой не взяла! Но я даже помыслить не могла, что ты на них покусишься! Думала, только я тебе нужна, раз уж решила меня в чем-то винить. Но их... их за что? В чем они провинились? Или ты рассудила, что раз лишилась Младшего, то и моих надобно сгубить? Чтобы уж точно на твои земли не позарились?

- Да что ты несешь! – Рыкнула Ингерда, замахнувшись, чтобы отвесить оплеуху, да Ваерга, трясясь, сама ринулась ей на грудь.

- Ледяная сука! Матерью себя возомнила?!

- Ваерга, - втиснулась между ними Лебедь. Всё мрачнее становились сестры. А Ваерга, всхлипнув, осела. Слезы потекли по щекам.

- Чтоб Ягини тебя сожрали!

Ингерда не верила свои ушам.

- Вы... вы разума лишились? – Пробормотала.

- Покажи свое оружие, - потребовала Лебедь. – Все мы видели раны Агнешки. Такие раны можно нанести только твоими серпами. Заговоренным оружием, выкованным здесь, в Куолас-хайа. Покажи серпы, Ингерда!

Сглотнула Ингерда. Щелкнула когтями, и в палаты влетели сычи.

- Принесите серп, - распорядилась Ингерда, стараясь сохранять хладнокровие.

- Серп? – Переспросила Лунь. – Почему один серп?

- Оба неси! – Взвилась прежде молчавшая Пустельга. Пятнисты юбки, лийстик в черную полоску, наплечный виллайне с крапчатой каймой. Шелковый урбус был подвязан на затылке. Лезвие косы резало при одном взгляде на него.

- Ингерда, - молвила Лебедь. – Почему ты сказала принести всего один серп?

Покосилась Ингерда на Ваергу. У той не было ни намека на улыбку. Лишь незамутненный ужас в очах весенней капели.

Неужели правда?

Раздался шелест крылышек.

- У меня нет второго серпа.

- Куда он делся?

- Я потеряла его. В Старгороде.

- Ты и потерять оружие?

Ингерда кивнула. Приняв от сычей серп, передала его Лебедю. Провела та по лезвию адамантовыми коготками.

- Агнешку убили твоим серпом, но не этим. Значит, тем, что ты потеряла.

- Якобы потеряла, - вмешалась Лунь. – Как удобно, сестра, не так ли? Ни в жизни не поверю, что ты потеряла оружие. Куда ты его спрятала?

- Я не прятала, - огрызнулась Ингерда. – В Старгороде серп.

- А чего не забрала?

- Не смогла. Защита не позволила.

- Что-то у тебя всё нескладно выходит, - вставила Пустельга. Обнимала древко косы точно милую подругу. – Даже если ты его потеряла, никто бы не смог им орудовать. Только другое Дитя Матери.

Вновь покосилась Ингерда на Ваергу, и последняя покрылась красными пятнами, аж задохнувшись при виде немой догадки.

- Если посмеешь мне в лицо заявить, что это я твоим серпом убила своих Младшеньких, я тебе прямо тут сердце вырву.

- А отчего не ты? В Старгороде твои пушки, так почему бы кому-нибудь и серп ...

Ваерга не дала договорить. С визгом кинулась на Ингерду, но Лунь подхватила под пояс, прижала к себе Скопа.

- Сестра, сестра, не слушай её яд, - заворковала взвывшей Ваерге.

- Знаешь, Ингерда... - протянула серп Лебедь, но отпускать его не торопилась. – ...я тебя не узнаю. Ты единственная из Дочерей второго колена участвуешь в Гнезде. Так почто ты так жестока с той, кто появилась позже тебя? Почто клевещешь? Признайся, где Анка и Алка?

- Я... не понимаю.

- В покоях Ваерги зарезали трех. Крови там было столько, что я бы даже подумала, что убили большее количество людей. Но нашлось только тело Агнешки. Анка и Алка сражались с тобой? Что случилось, Ингерда? Зачем ты забрала оставшихся Младших? Они ещё живы?

- Я никого не убивала.

Разжались пальцы Лебеди.

- Тогда пойдем с тобой к Матери. Она рассудит, врешь ты или нет.

- Приветствуем вас, великая Матерь. Пусть будут светлы ваши дни и бесконечны ночи, пусть волшба ваша преумножается и во век не рассеивается. Дочери ваши, Настасья и Ингерда, пришли к вам c низким поклоном.

Расступались пушистые клубы тумана перед Лебедью и Белой Птицей. Бережно несла Настасья Агнешку. Хрустела заледеневшая трава под ногами. Сиреневые цветы покрывал иней. Свода будто бы не существовало, как и стен. Редкие снежинки кружились в воздухе, остро журчала вода. То там, то тут вспыхивали паутинки чар.

- Беда пришла, великая Матерь. Раздор возник среди твоих Дочерей. Рыжая Кукушка обвиняет Белую Птицу в смерти своих Акк-Кьяле. Убиты они серпом Белой Птицы, кричат о том их раны, - опустила Настасья Агнешку у незримой черты, и у Ингерды сжалось сердце. Происходящее казалось затянувшимся кошмаром. – Белая Птица не смогла представить сей серп, потому мы просим рассудить нас, великая Матерь, правду ли говорит Белая Птица, что не вредила Младшим Рыжей Кукушки. И коли не она, то кто их убил. Просим вас покарать виновного.

Поток слабого ветра запутался в кварце рясн.

Медленно приближалась белая медведица, смакуя, как подтянула её Дочь ноги к груди, прикрывая живот. Животный ужас выступил на голой коже Ингерды по́том, скрутил нервы в лозы. Но против челюстей рожденной теми, кого называли живым воплощением Богов, не выстоят даже зачарованные кости.

Нет, Ингерде не померещилось движение в тумане. Расправились два белоснежных в угольную крапинку крыла, и туман отхлынул к стенам. Необычайно крупная сова доедала разворошенное месиво на алтаре. Удел тех, кто не принял дар – вернуться в Пустоту.

Завизжала Ингерда, когда медвежья лапа вспорола ей грудь. Навалилась всем весом медведица, припечатывая к камню. Нашли челюсти живот. Застыли, принюхиваясь, на несколько бесконечных секунд, прежде чем закопаться во внутренности. Когти пропороли бедра крюками.

Помутнел взор Ингерды. Прижалась щека к холодному камню. Россыпь брызг. Сочились слезы, пока тело дергалось в такт рывками массивной медвежьей головы.

Подлетев, пропала крошечная ножка в клюве. Выдохнула Настасья сквозь зубы, смиренно прикрыв веки. Значит, это был её младенец.

- Великая Матерь, уповаем на вашу мудрость.

Медведица приходила к прикованной восстанавливающей Ингерде семь дней, пока та не познала несокрушимое отчаянье. И смерть. В муках и страдании, беспомощная перед чужой волей, но знающая, ради кого она на это согласилась. Разгорелась первозданная ненависть.

Тогда коснулись треснувших губ Ингерды губы Матери. Забрали последний выдох и даровали первый вдох. Ожила Ингерда. Познав Пустоту и Тишину, вернулась Старшим Дитя.

Клёкот заменил свистящий смешок. Заструились радужные блики.

- Подойди, Ингерда, - бездонные очи Зимы заключили в себе многовековую мглу.

Сидела на алтаре согнувшись по-звериному седовласая женщина - сплетение костей и жил. Шарила по поверхности алтаря, подбирая мелкие кусочки, чтобы убаюкать их в ладонях, прежде чем отправить в свою окровавленную пасть.

- Матерь, - Ингерда поклонилась так низко, что её коса свернулась на траве белой змейкой.

Спустилась Зима с алтаря. Невероятно высокая, обманчиво истощенная, облаченная в полупрозрачные одеяния, сотканные из паутин волшбы.

- Я не убивала, - прошептала Ингерда, уставившись на ступни Зимы, темные ногти, серовато-синеватую кожу.

- Ты хотела ещё что-то мне поведать, - стон горы. – Выпрямись.

- Да, Матерь, - запрокинула Ингерда голову, чтобы встретиться со взглядом тьмы. Постаралась говорить кратко. О смерти брата, об измене, о проклятье.

- Молю, помогите, Матерь, - побелели костяшки стиснутых пальцев. - Вскройте проклятье.

- Как ты хочешь, чтобы оно звучало?

Паутинки искрились хрустальными слезами. Звон доносился с Изнанки, и Ингерда погрузилась в него.

- Пока Саян добровольно жертвует своих отпрысков моему брату, род Пястов будет процветать. Пока Саян несет бремя убийцы и передает его по наследству, а наследник его продолжает совершать приношения, род Пястов будет процветать. Пусть длится это до тех пор, пока мой брат не окрепнет.

- Но если они воспротивятся?

- Если жертвы прекратятся, собственная кровь обернется отравой для Саяна и его потомков. Сгниют они заживо. Однако если один из потомков, принявших бремя убийцы, покается, проклятье развеется, а вы обретете нового Кышт-Кьяле.

- Вынесет ли твой брат сие испытание?

- Если Аксар утратит разума и сгинет, я отгорюю его и изничтожу Пястов, чтобы не осталось о них даже памяти.

- Да будет так.

Растерянно подняла брови Ингерда, когда Зима внезапно резко склонилась к ней, и охнула, когда острые зубы впились в шею.