Дети Зимы: Волчонок

Горшочки с травами и баночки с настойками, склянка с сероватой жидкостью и мешочки праха, бурдюк с кровью, которая не сворачивалась. Сундук и заветный ларчик с иглой. Голову и душу следует держать порознь.

Лютта знал бесчисленное количество историй про Каталинку и Лиехая. Куда больше чем ранее встречавшиеся Бериславу люди. Но от их россказней тоже была польза – так Берислав и очутился во владениях Владислава Влашского, а в деревнях под его замком узнал про Лютту и его «богомерзкие» наклонности, как обозвали их селяне, ведая бродяге, за которого приняли Берислава, о своих житейских горестях.

Лютта Бериславу заочно понравился. И понравился ещё больше, когда выяснилось, сколь долго он мог трепать языком про Каталинку и Лиехая. Даже свел Берислава в глушь к заброшенной деревне, куда местные не совались, и ткнул пальцем на полуразвалившуюся избу – мол, там Каталинка жила в бытности человеком.

- Бабка моя знала. Знала бабка моя, - от возбуждения у Лютты подтекали слюны. Берислав скривился. Слюни у Лютты подтекали так, как подтекали у самого Берислава когда-то...

В избе Берислав не обнаружил ничего кроме беспорядка, свойственного спешно покинутым строениям.

- Не покинутым, - хихикнул Лютта. Хихиканье у него получалось девичьим. – Она всех порезала. Всех. Бабка видела.

- Если Каталинка всех порезала, как твоя бабка это видела?

- Она маленькой была. Ей не нравилось, что Каталинку и Лиехая жгут, вот и убежала в лес. А потом увидела зарево и вернулася. Каталинка её не тронула. Она уже утолила свой голод. Но не месть, - снова хихикнул Лютта. Воздел руки, развернувшись к нависающему над округой горбатому замку. – Она сожгла их всех. Все княжье семейство. Княжичу отрезала корень и скормила ему же, а потом четвертовала. Княгиню освежевал на ложе Лиехай. Она смотрела на свою собственную снятую кожу, пока её плоть пожирали крысы. А князя, князя Лиехай и Каталинка удавили вместе после того, как он узрел муки родичей.

- А это ты откуда знаешь?

Лютта пожал плечами, загадочно пробубнив что-то про призраков, и Берислав рассудил, что это уже плод его больного ума. Хотя Каталинка и Лиехай вполне могли подобными способами расправиться с обидчиками. Каталинку обвиняли в соблазнении княжича, а Лиехая в посягательстве на княгиню.

«Ездит она верхом на Звере. В сердце её черный жар, на клыках ядовитая смерть. А зверь её прикрывается разными личинами. И даже если снести им головы, отрастят они себе новые тела из них. Даже если вырвать им сердца, сердца эти оживут, и появятся вокруг них тела. А уж коли и голову, и сердце сохранить, и одно к одному положить, то восстанут Ведьма и Зверь в мгновение ока, ничего их не удержит», - бормотал корчмарь, согласившись на Бериславовы расспросы после того, как он помог его дочке с болями в животе.

«Не сердца отращивают им тела, а кости», - бормотал травник, больно падкий на горячительное. – «Даже косточки, говорят, одной достаточно. Но с головой вернее».

«Молиться им надобно, молиться. Защитят Черноокая и Ясноокий от беды. Всё им ведомо, жизнь и смерть вершат по великому умыслу», - подобострастно бормотал староста другой деревеньки, совсем облезлой. В часовенке при ней у Великой Матери было открыто лицо, как и у Великого Отца. Черные очи, очи серо-голубые, намалеванные углем и краской. Это были уже не Великая Матерь и Великий Отец. Это были Каталинка и Лиехай, воздвигнутые в сонм Богов.

Много разномастных историй наслушался Берислав по пути во Влашскую область. Даже если походили они вовсе на бред, как например то, что Ведьма дышит огнем, что подгорный Змий, и головы у неё не одна, а аж три, Берислав скрупулёзно собирал любые сведения.

Размышлял над ними днями и ночами напролет, сам с собой рассуждая, сколь многое могла перенять Зима от своих «родителей», сколь многое могли перенять от Зимы уже её Дети. А ведь с каждой ступенью от Каталинки и Лиехая они должны становиться слабее.

Лютта подобные истории про головы, сердца, кости и иные составляющие зачарованных тел не слышал, но, узнав их от Берислава, пришел в неописуемый восторг.

- Они правят смертию. Я тоже буду ею править, тоже, - заявил лихорадочно. Горбун, знавший любовь только своей почившей бабки. Горбун, помешанный на её сказках.

Лютта стал нравиться Бериславу куда меньше, когда Берислав понял – Лютта не следует какому-то плану. Просто пробует все, что взбредет ему в голову. Конечно нельзя отрицать, порой взбредали дельные мысли, но все по итогу сводилось к кровавым ваннам для князя.

Берислав разочаровался. А разочаровываться он не выносил. Лютта прекратил быть ему нужным. У него закончились истории про Лиехая и Каталинку, у него закончилось все, что он мог дать Бериславу.

Лютту так и не сыщут в колодце в катакомбах, переломанного, но жившего ещё какое-то время, после того как Берислав с ним расправился. Душу горбуна он себе не взял. Пусть обернется призраком катакомб и окончательно сведет с ума Владислава Влашского.

Взвесил Берислав топор в руке. Его тяжесть навевала воспоминания. Могуч был воевода Яруш, могуч был батюшка, да оба сгинули нелепо и просто как все люди.

Саян не доверял Бериславу. Нервный, смурной.

Нравится власть? По душе тебе?

Берислав старался не попадаться ему на глаза. Не из боязни, а чтобы не сорваться и не прикончить Саяна. Ослушался, поганый лис. Он ведь велел ему сохранить жизнь воеводе и княгине. Провел бы заново Ритуал как в свои шестнадцать лет, сделав самого Саяна первой Жертвой.

Вдохнуть. Выдохнуть. Не беда. Всегда есть другой план. Заперся Берислав в темницах под капищем. «Играться» с новыми «игрушками» и вверенными ему из княжьих темниц осужденными.

Перевернуть топор обухом вперед. Завязаны глаза жертвы на столе, потрескались воспаленные губы. Прищелкнул Берислав языком.

Эх, Лютта. Что-то от тебя все-таки да перенял.

За спиной звякнули оковами узники. С вырванными языками, обмотанные повязками. Не заживали их раны, в каких бы долях Берислав не смешивал кровь, прах и то, что выделялось из головы Аксара мутной жижей без запаха и вкуса, заполняя сундук. Но сегодня он испробует новое.

Рованы подвернулись Бериславу нечаянно, хоть он все равно взялся бы за них следующими – больно часто местные упоминали, что те владеют темной волшбой, от которой непременно кто-нибудь да издохнет.

Берислав брел по проселочной узкой дороге, когда внезапно ощутил, как земля под ногами закопошилась множеством змеиных тел. Кто-то поблизости занимался волшбой да не простой.

След привел к группе людей. Диковинное было зрелище, и не только потому, что творилось под покровом ночи у кромки леса. У свежей могилки, явно принадлежащей заложному покойнику, стояла селянка с дочкой – то, что они селянки Берислав понял по их одежке. Напротив них было три рована – их тоже легко было распознать по одежке, цветастой, свободного кроя, щедро украшенной сорочьими перьями. Старуха, мужик и девка. Ворожила из них старуха.

Шептала на рокочущем языке. Прищурившись Берислав разглядел, что она держала в вытянутой руке нить, к концу которой была привязана птичья косточка. Раскручивалась нить против солнца. В другой руке старуха держала свечу. А у ног старухи на могиле стояла глубокая миска.

Что бы не шептала старуха, это сработало. Прокатилась по деревьям волна, словно дыхнуло нечто громадное. Заметался огонек свечи, зашептала быстрее старуха, девочка прижалась к матери, напряглись плечи мужика-рована, поддалась вперед девка-рованка, держа наготове кривой нож. Усилился ветер, задышал чаще. Гул раздался из-под земли. Погасла свеча, взметнулся дымок, стремительно обращаясь тенью.

Старуха действовала для своих лет необычайно проворно. Воткнув свечу в рыхлую землю, начертила вокруг неё круг и, достав из-за пазухи деревянную спицу, принялась наматывать на неё чернеющий дымок. А как намотала, завязала магический узелок науз, закрепив душу.

Последовавшие затем через старуху разговоры призванной души с её как выяснилось матерью и сестрой Берислав слушал вполуха, обдумывая, чему стал невольным свидетелем и сколь сильно ему необходимо завладеть умениями старухи. По окончанию разговора разрыдавшейся селянки и души, молодая рованка перерезала науз нити.

- Упокоится ваш сын, - пообещала старуха селянке на удивление сильным грудным голосом.

Проследить за рованами у Берислава не получилось. Молодая рованка отчего-то всполошилась. Что-то зашептала мужику-ровану, тот тоже насторожился. Одна старуха была спокойной, но почему-то Бериславу подумалось, что она в отличие от спутников могла почуять его ещё раньше, просто виду не подала.

Кость сломалась не с первого раза. Пришлось, схватившись за рукоять обеими руками, опустить обух повторно, дробя в двух местах под заглушенный кляпом вой. Кость вспорола кожу подобно наконечнику копья.

Её звали Черген. Девку-рованку, сопровождавшую старуху. Преследуя табор Берислав вскорости вызнал, что Черген приходилась старухе, которая в свой черед возглавляла табор и звалась Старой Сорокой, внучкой и что заменит её, когда та помрет.

Танцевала Черген на узорчатом ковре, развеваясь пышными юбками, отбивая дробный ритм бубном и голыми пятками, многочисленными браслетами на запястьях и тонких щиколотках. Смуглая, верткая, гибкая. Тяжелая грива вороных волос, а глаза страстная ночь.

Берислав откровенно залюбовался, а девка его узнала – сложно было проглядеть его в толпе, когда он даже сутулый возвышался над ней, опираясь на посох, и буравил немигающим взором, являясь на каждое представление.

По первости знакомство не задалось.

- Зачем за нами ходишь? – Молвила Черген, скрестив руки на груди. Это была их пятая встреча, а до того Черген была свидетелем, как Берислав крутился у их кибиток и пытался разнюхать про её бабку, прикрываясь ложью будто ему нужна помощь с мертвецом.

- Ты красиво пляшешь.

Черген не польстилась. Строптиво встряхнула гривой кудрей. Звякнули вплетенные в неё колокольчики, зашуршали сорочьи перья.

- Я не о том спросила. Зачем за нами ходишь? Что тебе надо? Мы дворняг не подбираем.

Её презрение Берислав счел дюже очаровательным.

- Я хочу поговорить с главой табора. Кажется, это твоя бабушка.

Её злость Берислав тоже счел очаровательной.

- Откуда знаешь?

Берислав пожал плечами, и Черген нахмурилась. Нырнула рукой как будто бы невзначай себе за пояс за ножичком. Берислав ощутил приятное волнение от мысли, что она попробует его пырнуть. Конечно, он ей не позволит этого сделать, но само желание его возбудило.

- Зачем она тебе?

- Я видел, как она призывала душу из могилы.

- Тебе незачем это знать. Это магия рованов. А ты гаджо! Чужак.

Тогда он развел пламя в ладони, но Черген сильнее замкнулась. Зажгла тщедушный огонек на собственной ладони. Мол, не один ты так умеешь и нечего запугивать, хотя Берислав ещё не приступал к запугиваниям.

- А ты неприветлива, - улыбнулся криво, погасив свое пламя.

- Что это значит? – Поколебавшись, погасила свое и Черген.

- Те люди на площади тоже гаджо, но им ты улыбалась. А мне нет.

- Те люди заплатили за представление.

Когда Берислав отсыпал ей из кошелька, Черген смерила его взглядом и, пожав плечами, сунула монеты за пояс.

- И так. Проводишь к своей бабке?

- Нет, - в черных очах заплясали бесенята.

- И даже не станешь приветлива?

- Нет.

- Но я заплатил.

Черген бы рассмеялась ему в лицо, если бы не видела, что он играется, а не всерьез ждет, что она будет с ним обходительна за деньги.

- Да, но представление уже закончилось. Уходи, странный гаджо. Иначе мой дядька, который и так не рад тому, что ты за нами таскаешься, возьмет двух парней покрепче и поколотит тебя, если не прирежет. Правда. Уходи. Тебе не надо знать.

Он не ушел. Явился к Черген на следующее представление, и её дядька действительно вздумал с ним разобраться. Однако все завершилось не в его пользу.

- Что ты сотворил с моим дядей, мерзкий гаджо? – Вспылила Черген, опять увидав Берислава.

- Ничего, - ответил он буднично, чем вывел из себя. Черген затащила его в узкий переулок, ухватив за рукав.

- Да неужто? Такое ничего, что дядька мой поседел и нормально говорить разучился! Ты заколдовал его? Проклял? Раз так, снимай проклятье живо! - Ножичек уперся под ребра. Берислав и бровью не повел, прижавшись спиной к стене.

- Они напали, я защищался. Я не виноват, что они так испугались.

- Прекрати. За нами. Ходить. Прекратишь? – Вдавился ножик. Зеленца в глубине зрачков.

- Нет.

Лучше бы она его прирезала, хотя ему было бы жаль сворачивать ей шею. Больно хорошенькая и пылкая. Но Черген отступила, а Берислав вручил ей свой кошель и ушел.

Чтобы вернуться в крайне удачный для себя момент. Людская ненависть порой играет на руку, когда того не ждешь.

Разделившись со своими спутниками, убегала Черген во всю прыть, ошибочно рассудив, что сумеет оторваться, что достаточно хорошо знает улицы, но её загнали в тупик. Резал ножичек. Она отбивалась как могла, но возникший за спиной двух разъяренных мужиков Берислав справился лучше. Застучала косточками погремушка.

Когда Черген пришла в себя, отделавшись от свалившего её морока, Берислав закончил. Его зрачки пылали что две Шездарские звезды из бабушкиных легенд, в его тени сновали ещё белесые зрачки.

Моргнул Берислав, измазанный в крови с ног до головы. Потухли зрачки.

- Теперь будешь приветлива? – Поинтересовался хрипло.

- Ха! – Черген рвано дышала, но Берислав не увидел других ран кроме глубокого пореза на её щеке и разбитой губы. – У меня все было в порядке.

- Правда?

Она старалась не смотреть ему под ноги, когда он переступил через то, что осталось от мужиков.

- Не думаю, что им хотелось увидеть твое представление. А если хотелось, то в весьма неприятной для тебя форме.

Черген хмыкнула. Убрала пряди, свесившиеся ей на лицо, отлепилась от стены. Покачнулась. Берислав не шелохнулся. А она пнула руку одного из мужиков и спрятала свой ножичек. Утерла порванным рукавом кровь, сочащуюся по щеке.

- И что теперь, наглый гаджо? Выручил меня, чтобы я проводила тебя к бабушке?

- Если в благодарность, захочешь...

- Не захочу. Что тогда? Убьешь меня?

- Нет, - Берислав несколько удивился её ходу мыслей.

- Продолжишь волочиться за нами?

- К сожалению для вас, да.

Она сморщилась, когда залезла босой ступней в расползающуюся лужу крови. Брезгливо отпрянув, обтерла пятку о землю, выругавшись на рованском.

- Зачем тебе моя бабушка?

- Поговорить про волшбу.

- Зачем тебе про неё говорить?

- Она красива.

Черген оторопела. Недоверчиво взглянула снизу вверх. Берислав не отводил глаз до тех пор, пока Черген не издала нервный смешок. Лишь когда она показала следовать за собой, двинулся с места.

- Я погорю с бабушкой, но не надейся на согласие.

- Спасибо.

Она снова издала нервный смешок.

- Ты наконец приветлива.

- Я не приветлива, дрянной гаджо!

Дальнейшие её ругательства Берислав не понял, а Черген ругалась долго, витиевато. Весь путь до табора крыла горожан таким хитросплетением рычащих звуков, что Берислав попросил им его научить. Черген расхохоталась уже куда расслабленней. Научила парочке слов и вернула кошель. Пустой.

- Я все детям раздала.

- Я не против.

Сытое мурчание заклокотало в глотке. Отложил Берислав топор. Извлек кляп кончиками пальцев. Давилась жертва, глотая то плотное, что он насильно вливал ей в рот. Закашлялась, и кляп снова разжал зубы.

За полгода жизни в таборе Берислав ещё не раз побывал на ритуале. Черген настояла. Милая Черген. Старая Сорока не возражала.

- Такого я ещё не видывала. Живая могила, что ходит-бродит. Скажи-ка, эта могила сможет меня освободить?

За Берислава ответило людоедское выражение. Старуха его оценила. Спросила:

- Что ты желаешь знать про мое ремесло?

- Всё.

Отсюда у Берислава появятся тени-кереметки, тени-навьи, тени-служители, зови, как пожелаешь. Пленённые наузами души покойников.

Берислав не ограничится человеческими душами. Посягнет на дочерей вод и детей леса. Поставит себе на службу до тех пор, пока их узелки не развяжут или не разрубят. Сплетет Берислав эти нити с узелками в пояс и будет носить под рубахой. Но это случится уже после того, как он покинет табор.

За полгода жизни в таборе Берислав не раз удостоился и приглашения в кибитку Старой Сороки.

- Ты встречала Каталинку и Лиехая? Черген упоминала...

- Черген, золото мое. Слабо девичье сердце.

- Я не принуждал, - оправдался Берислав, сам не понимая, зачем, и старуха улыбнулась.

- Когда я была чаюри, дае мне поведала, что есть на свете шувани с очами и волосами ночи, с кожей луны, а нутром горных недр. Пламя в её груди черное-черное. Не согревало, а разило.

Следовал за шувани её муж, великий Зверь. Очи его - небеса, суть – мгла. Умел он себя перекраивать, оттого становился то млад, то стар, то девка, то мужик, то человек, то четырехлапый.

Были Зверь и шувани бессмертны, потому как сколько ни губи их, они восстанут. Но и защита от них имеется. От Ведьмы по крайней мере. Слыхивал про упырей наших? Слы-ы-ыхивал. Люд от них защищается пеплом, освещенным в костелах, но мы, рованы-то, знаем, что самое действенное – это от упыря пеплом другого упыря защищаться. А теперь подумай-ка, как от Ведьмы можно защититься. То-то. Правда пепел её раздобыть дело опасное настолько, что уже и защищаться не понадобится, - захохотала старуха.

Прыгал свет по лезвиям. Разрезать плоть, убрать мелкие осколки кости, зашить и покрыть мазью – смесь праха, трав, чар, крови и серой жижи. Потеряла жертва сознание.

А по прошествии полугода жизни в таборе состоялся у Берислава и Старой Сороки последний разговор.

- Дэ васт, - потребовала старуха, и Берислав дал ей руку. Уколола старуха ему ладонь невесть откуда взявшейся иглой.

- Что ты делаешь?

- Кровь в тебе чую, - облизнула иглу. – И не ошиблась. Кровь, что берет исток от шувани. Ох, я-то её кровь знаю. Говорила дадо, не принимайте бродяжку в табор, очи у неё нечеловеческие. А дадо пожалел. Взял. Она не называла себя Каталинкой. Заявила, что память потеряла. На вид молоденькая, годков двадцати. Красивая как звездная ночь.

Кто она есть, я поняла в ночь летнего солнцестояния. Праздновали мы под полной луной, пели, плясали.

Шувани плясала с нами, но в разгар веселья, когда ярче всего пылали костры, громче всего звучали голоса, и сам воздух пьянил, она вдруг остановилась. Глянула на нас, на веселье наше, и будто осознала сколь далеко оно от неё.

Я же увидела её истинную суть. Увидела обреченное на вечность существо, тоскующее по тому, кем оно раньше было. Мертвое существо, желающее быть по-настоящему живым.

А потом все сошли с ума. Мужики, бабы. Принялись грызться, всяк на всякого полез. Может, то тоска шувани незримо выплеснулась и помутила рассудки. А может, то была злость, когда поняла Каталинка, что не быть ей своей среди нас, - перебирала старуха гадальные камешки и косточки. - К утру от табора мало кто остался, а за Каталинкой явился её муж. Она ушла с ним в свою вечность, но напоследок дала мне, раненной, своей проклятой крови. Жизнь продлила так, что я всё не помру, хоть под вторую сотню мне.

- Зачем она это сделала?

- Кто знает. Видать, пожелала, чтобы знание о ней я хранила. Или ей понравилось, как я с ней время коротала, пока она при таборе была.

Помолчала старуха. Продолжила:

- Кости и камни говорят мне, тебе дали похожую проклятую кровь.

- Дали. Чтоб излечить увечья.

- Нет. Я про кровь, что удержала тебя от смерти. Много ты крови пил, то верно, но первой была та, что не дала тебе уйти к дэвэлу.

Нахмурился Берислав. Как ещё Зимова кровь могла к нему попасть кроме как не через Чотто. Если только...

- Значит, ты отведала кровь Каталинки, исцелилась и долго живешь?

- Живу. Но то шувани. Первородная.

- Но даже кровь её отпрысков может иметь схожее действие?

- В некой мере. Ты ведь сам тому доказательство, - улыбнулась шире старуха. Босые ноги выглядывали из-под юбок. Задумался Берислав. А старуха смела камни и веточки. - Узнал, что хотел?

Берислав кивнул.

- Тогда делай со мной то, что делал с другими. Авось помру. Жаль, Черген огорчится. Привязалась к тебе.

- Я ничего не делал, чтобы она привязалась.

- Тебе только так кажется, глупый гаджо. Но ничего, так лучше. Коли бы ты ей навредил, я бы тебя со свету сгноила, а так... Она переживет. Ты же беги, волчок.

Жертву Берислав бросил валяться без сознания у стены.

Лучше бы ты, брат, ничего Ингерде не разбалтывал. Лучше бы дал мне погибнуть. Теперь ты мертв, а я жив. Найду, как срастить себе правильно кости, чтобы погас очаг в раздробленном берде, плечо выправилось. А если не выйдет у меня восстановить свое тело, придумаю, как переместить душу в здоровый сосуд. Я терпелив. Я не спешу. Вдоволь душ, которыми я могу питаться на своем долгом пути.

Следующая жертва попыталась сбежать, стоило снять с неё кованный ошейник, но в следующий миг повалилась на колени, послушная стуку погремушки.

Ай-я-яй. Пятерня в сальных волосах. Потащил Берислав за собой. Нельзя так. Он по-хорошему с вами. Не причинит боли кроме той, что ему необходима. Подкармливать не забывает, поить. Неблагодарные. Нет вам веры. Никому на свете веры нет. Кроме себя.

Привязав жертву к столу, запихнул ей в рот Берислав тот же кляп, что был у предыдущей.

Все вы окажетесь в яме.

Изогнутый нож резал, как по маслу. Не стремился к ровным линиям. Тварь с телом медведя и человеческим черепом трепала грубо, безжалостно. Кровь катилась бодрыми струйками. Следующая склянка - её содержимое было более жидким, чем первый состав.

Раздалось шипение. Прогнулась жертва так, словно норовила сломать себе хребет. Задержалась на кончиках пальцев и макушке, прежде чем рухнуть, и опять подкинуть вверх грудную клеть рывком невероятной силы. Заскулили за спиной колдуна.

Рана разрастались гнилостными пятнами, источая горклый запах. Берислав был готов поклясться, что услышал влажный хруст, когда жертва впечаталась затылком в стол. Билась исступлено, выворачивая себе суставы. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Бесконтрольные судороги. Насколько хватит?

Громче заскулили узники, а жертва, наконец, дернулась и застыла. Пробила себе затылок, ободрала кожу на ушах. Гулкая тишина установилась в темнице.

- Беда с вами, - досадливо зачесав пятерней волосы со лба Берислав. Топор в руке перевернулся лезвием вперед. Не тащить же тело целиком. – Беда...

***

- Слыхал, у тебя беда стряслась.

- Зачем пожаловал, Бьерн?

Медвежья шкура раскинулась на плечах стоящего перед Ингердой мужчины. Кожа брони, топор на поясе.

- По Матери затосковал, - лукаво блестели очи, темно-серые, как штормовое море.

Ингерда не пыталась его обойти. Сцепив руки на животе, ждала, когда ему надоест её доставать.

- Птицы поведали, что ты потеряла одно княжество и Младшенького в придачу, - огладил свою бороду Бьерн. – Как же он так. Желаешь, я подсоблю?

Пусть подавится своим злорадством. Злопамятен был медведь, но Птица тоже была злопамятна.

- Лучше своим гитъольдам подсоби. Ещё раз явятся к берегам Ладорского княжества с чем-то кроме торговых дел, я их умою кровью.

- Если только кровью своих подданных.

Шагала Белая Птица по владеньям брата, вдыхая гарь и выдыхая зеленоватое пламя. Став Старшим Дитя, вершила месть. Потоплен флот, разорено поместье, вырезана дружина. Облачились в траур небеса.

Смотри, приемный сын конунга, что ты сотворил. Смотри, к чему привел твой последний набег. И готовься поплатиться.

- Острожней. Или желаешь вспомнить былую вражду?

По лбу Бьерна пролегла морщинка.

- Одиноко тебе.

Ингерда непонимающе нахмурилась и тут же устало вздохнула.

- У Каталинки был Лиехай...

- Матерь Зима, избавь меня от этого.

- От чего же? – Поддел Бьерн прядь бела злата около височных колец-трилистников. Угрожающе потемнело лицо Ингерды, и Бьер убрал руку.

– Мы оба второго колена. Защищу тебя от сестер, поделюсь Младшими. Да и тоскливо тебе на пустом ложе. Я с тобой слажу.

Шапки волн седого моря были что барашки на пастбище. Звучала песнь тальхарпы в почтительной тишине. Сказывал грудной голос о деве-тролле и воине, что ею бессовестно воспользовался. Задержался задумчивый взгляд скальда на приемной дочери ярла.

Сидела Ингерда подле отца, держа чашу с брагой из диких ягод. Рукава рубахи из льна украшала зубчатая вышивка, пояс оплетал стан хангерока. Сверкали стеклянные бусы меж скорлуповидных брошек словно слезы, проливаемые обманутой девой-троллем.

Развлекал пришлый скальд ярла, двух его жен, сыновей и приемную дочь, что несла в себе волю Зимы, ещё не помышляя о доле Кышт-Кьяле.

Встретилась Ингреда взором со скальдом. В его глазах можно было утонуть. Тень длинных ресниц, непослушная прядка на высоком лбу, медный торквес шеи. Ответила Ингерда скальду не менее откровенным взглядом, ведомая пьянящим томлением, что стекало медовыми каплями по животу меж бедер.

В то лето Белая Птица позволила себе быть простой женщиной. Женщиной, которая желала любви и разглядела в скальде не только поэта, но и мужчину, который был ею очарован.

- А как со своей ризкой поступишь?

Окостенел Бьерн. Кислая улыбка свела скулы.

- Неужто думал только тебе птицы щебечут? – Произнесла с наслаждением Ингерда. Каков вид. Хуже, конечно, чем тот, когда Бьерн срывал себе связки, пока она потрошила его заживо. За убитого скальда. За свою погубленную любовь. – Что это ты? Раньше у девок не задерживался. Придешь, уйдешь, поминай как звали. А тут к одной единственной полгода захаживаешь. Пригожая она у тебя, нравом вольная. И видно греет ночами хорошо. Глядишь, понесет медвежонка.

- Тьфу ты. Язва ты, сестрица!

Она приподняла уголок губ. Бьерн потер затылок в смятении.

- Пришлю дар твоему новоиспеченному князьку. Ему придется по нраву. Страха наведет. А девку мою... - понизил голос. - ...не трожь. Она не для забавы. По весне возьму супругой, как привыкнет ко мне.

Пасмурное небо и буйное море. Росли бок о бок Ингерда и Бьерн, пока не разошлись их дорожки. Пока не прибыл Бьерн на змееглавых кораблях к берегам ярла, которого Ингерда звала отцом...

Напоследок Бьерн бросил на Ингерду взгляд через плечо.

- Пусть живет, - прошептала она не ему, а себе. Злопамятна была Птица, да не настолько. Сколы на стеклянных бусах повторяли шрамы её сердца.

- Медведь!

- Медведь повадился по людское мясо!

- Это всё оттого, что Тоичи погибли!

- Надобно что-то делать!

- Гнать лисьего князя! Неугоден он Богам! Небось он то и сгубил нашу княгиню и княжича-наследника!

Вытекала кровь из козьего горла, клубился дымок над пучками полыни.

- Прости нас, Матушка Зима. Заклинаем, не губи.

Цыганское, девочка

Цыганское, мать

Цыганское, отец