Дети Зимы: Волчонок

Безутешна Энже. От Томаша не отходит, а надрывный плач не стихает, пока слезает кожа, пока лопаются нарывы. Разлагается мальчик. Неведомая хворь его поразила.

Обрабатывает знахарка Людка гноящиеся раны отваром из березовых почек, мазь их еловой живицы, воска и масла накладывает. Пичкает отварами мальчонку. Полынь и можжевельник раскуривает, но не заглушить тошнотворный запах. Кладут в постель к Томашу полено, чтобы впитало оно хворь, а после сжигают, да и это не помогают.

- Забери недуг, осинка трясуча, забери недуг, липка-липочка. Оставь, недуг, дитя, не дери когтями, не клюй булатным клювом, - квохчет Людка. – Отговариваю дитя от хвори. Пади сия хворь на землю, с земли на воду, с воды на бел камень, с камня на буйны ветры, в темны лесы на осинку, на липку, на боярышник, на ель колючу. Там тебе бывать, а дитя не хворать.

Садят осинку в саду, поливают её водой, которой омывают мальчика. Пусть засохнет она, пусть поправится наследный княжич. Заменены все обережные ветви в хоромах, перенесён Томаш под иконы красного угла. Молится Энже, опухли её колени. Озаряет себя знамением женщина, полукрыльницу целует:

- О, святая госпожа-владычица Праматерь, исцели телесны раны дитя моего Томаша. Согрей его огнем своим благодатным, о, святая госпожа-владычица Праматерь, укрой крылиями своими, погони напасть. Да будет жизнь под взором твоим. Услышь дочь свою земную, смилуйся над ней и дитем её несчастным.

Приказывает Саян высадить осину и на могиле бабки Прасковьи. На собственных предплечьях прячет россыпь мелких зудящих пятнышек. Не прекращается звон церковных колоколов.

Кружится колдун над княжичем, что ворон над падалью. С Людкой переговаривается, в её запасы заглядывает, свои настои приносит. Без толку. Ничего не меняется. Тает Томаш как лед под торопливыми касаниями солнца.

Из Энже словно выпили душу.

- Хозяйка, вам бы поспать, - боязливо предлагают служанки.

Но она отворачивается. Прикрыв воспаленные глаза, прислушивается к тому, что бормочет колдун. Терпкий дым. По утрам лучше Томашу, и надежда зажигается в Энже, но стоит опуститься сумеркам, снова кричит сын. Кричит-кричит-кричит.

А спустя три дня к нему присоединяется Матеуш. Покрывается густой сыпью. Хнычет мальчик. Не дают ему расчесывать кожу до крови, повязки накладывают, да охватывает Матеуша жар. Тошнота его спутница. Крутит мальчонку. Скукоживается он на ложе, за живот держится.

- Ма-а-а-ту-у-шк-а-а, - воет. - Ма-а-а-ту-у-шк-а-а, ма-а-а-ту-у-шк-а-а.

И Энже готова вскрыть себе горло, лишь бы как-то облегчила муки сыновей. Рвет Матеуша. Не съесть ни крупиночки. Выходит вода кровавыми сгустками. Не помогает отвар из листьев малины. Не помогает никакое другое средство.

Зовет священника Энже. Свечи храмовые зажигает. Поит сыновей освященной водой. А Вацлав вступает в хор стенаний на следующий день. Волдыри на плечах Мирославы. Полны страха её синие очи.

 - Что вы сделали?

Если бы не багрянец одежд, то Саян решил бы, что призрак пересекает его покои. Непривычная жесткость плавных черт.

- Ответьте мне, мой Саян, - отчаянье повисает на ресницах. – Что вы сделали?

- Я не понимаю, - врет. Он видит в её взгляде и мертвую княгиню-рысь, и её сына-наследника, и Миноша, и Аксара.

- Как пал род Тоичей?

- Энже.

- Как он пал?!

- Мы убили их. Убили, будучи гостями, - сжимается кулак.

Зачем эти покатившиеся по щекам слезы? Зачем этот прикрытый рукавом рот? Зачем этот шаг назад, точно она боится его, точно ей омерзительно находиться близко к нему?

- Земовит никогда бы не выбрал меня, а Божана, сделавшись княгиней, не позволила бы мне ни унаследовать титул, ни вернуться к службе в дружине Тоичей. Я бы остался пленником своего отца. Сыном пленной халлазарки. Земовит бы взял тебя, Энже. Он бы забрал тебя у меня. Он бы сгубил наших детей. Ему это ведь ничего бы не стоило. За нас бы никто не вступился, – Саян пытается не повышать голоса, но не выходит. Клокочет гнев. - Или ты была бы не против греть моему отцу постель? Не против, чтобы наши дети стали слугами? А может тебе бы пришлось по нраву, если бы мне отрубили голову, а ты безутешная вдовушка, стала бы миловкой моего оцта? А может и его новой хотью?!

Пощечина. Заставляет оторопеть. Всхлип. Распахнуты очи. Беспредельный ужас в них. Она не двигается, когда Саян обходит стол. Срываются слезы с женского подбородка.

- Мы могли бы убежать. Спрятаться. Разве не были вы дружны с воеводой Миношем, мой Саян? Разве не рассказывали мне о нем лишь хорошее? Разве не мог он принять вас в дружину? А если бы Божана воспротивилась, то я бы пошла к ней. Я бы упала ей в ноги, я бы молила, - он вздрагивает словно она вновь его ударила. Перстни на мизинцах, златой и серебряный. Жмут. – Да, это было бы унизительно. Но нашим детям не было бы больно. Было бы больно только нам.

- Не всё так просто, Энже, - рокот. Но она поводит головой.

- Я бы пошла за вами куда угодно и сделала бы всё что угодно. Была бы служанкой, грела бы чужую постель, стерпела бы, - она громче всхлипывает. Саян порывается взять жену за локоть, но она отстраняется. Ужас жжет клеймом. – Вы выбрали власть, мой Саян. Нет, молю, не спорьте, вы выбрали именно её. Потому вы убили отца, потому вы сгубили людей, которые принимали вас как доброго гостя. Потому наши дети гниют заживо, а я ничего не могу исправить.

- Прекрати! – Саян рявкает так, что впору бы вздрогнуть и замолкнуть, но Энже не опускает головы, когда он грубо хватает её за плечи. Глядит ему в лицо. И принимает жестокую правду. – Что ты смыслишь, глупая баба?! Забылась, дочь торговца?! Если бы я тебя не выручил, где бы ты была? Я ради вас старался! Ради тебя, ради будущего нашего рода!

- Не смейте! – Визг. Норовит стряхнуть его руки Энже, но он усиливает хватку. – Не смейте говорить, что вы убили вдову и её детей ради нас!

- Убей или будешь убит! И не важно, как и кого. Выживает тот, кто способен проявить силу тогда, когда никто иной не отважится. Открой глаза!

- Я уже открыла их, мой Саян! И вижу так ясно, как никогда прежде, - она вдруг прекращает вырываться. Презрительна усмешка синевы. – Вы довольны теперь? Да, я всего лишь дочь торговца. Благодарю, что напомнили мне об этом, - стыд приливает к его щекам, когда жена выдыхает с горькой улыбкой. – Я не княгиня-рысь и могу лишь рожать детей, и воспитывать их. В остальном я бесполезна. Глупая баба. Правильно вы сказали! - Саян выпускает её плечи. Саян чувствует, как что-то, что их связывало, вдруг рвется с оглушительным треском. - Но лучше бы я сгинула, чем видела, как мои дети страдают за мое благополучие.

Поднимается рука. Она уворачивается от его пальцев. Взгляд её жесток. Чужая.

- Вы и свою мачеху на сносях убили? И её не пожалели? Тоже во благо нам?! Праматерь, - всхлип. – Её бедное даже не родившееся дитя. Невинное.

- Моя жемчужина...

- Нет, мой Саян, - он бы поверил, что к презрению примешивается ненависть, если бы не знал её. Нежную, милую, прелестную Энже. Энже что шарахается, стоит ему поддаться к ней в попытке всё же коснуться в извинении и приголубить. – Нет. Вы были моей душой, моей храбростью, моим миром. Тем, кем я безмерно восхищалась. Кому верила. Но отныне это не так. Когда вы позовете меня ночью, я исполню свой супружеский долг как подобает по законам церкви и жизни. Но я не желаю, чтобы вы дотрагивались до меня в другое время. И я больше не желаю любить вас.

Хруст его сердца.

- Я не думал, что так будет.

- Не думали, - она утирает слезы. – Но сделайте всё, чтобы наши дети прекратили расплачиваться за ваши грехи.

Потерял. Потерял.

Энже даже не оглядывается, удаляясь из покоев. Коротать очередную ночь, боясь, что прервется дыхание сыновей и дочери.

- Матерь Зима!

Хрипит взмыленный конь. Спешивается Саян. Не взял с собой людей. Сорвался из Старгорода что безумец к ближайшей березовой роще. Свалилась меховая шапка. Сугробы по колено.

- Матерь Зима! Я знаю, ты слышишь!

Взлетают вороны с могильным карканьем. А в падающих хлопьях вдруг слышится хрустальный хор. Слышится гул.

- Покажись!

Завывают волки и от их воя кровь стынет в жилах. Саян поворачивается по кругу.

- Я погубил их! Княгиню-рысь и её сына-наследника! И твоего отпрыска Аксара тоже я обезглавил!

Не мигают очи березок.

- Меня покарай! Я виновен! Но оставь моих детей в покое! - Кияр единственный пока не болен, но постоянно плачет. Пинает снег Саян. - Покажись! Покажись, проклятая!

- Какие речи.

Дрожь пробирает от её вида. Невероятно высока Матерь Зима по сравнению со всеми женщинами, которых когда-либо встречал Саян. Кости да жилы. Приобняла березу и смотрится рядом с ней ещё одной черно-белой березой. Развеваются седые волосы.

Покидает клинок ножны. Свист рассеченного воздуха. Зима не двигается, когда меч ломается, даже не коснувшись её. Ухабиста усмешка. Отброшено в сторону то, что осталось от меча. Бьет себя в грудь Саян.

- Вот я пред тобой. Можешь пытать. Можешь истязать...

- Зачем?

Её вопрос вводит в ступор.

- Я убил твоего отпрыска и сгубил род Тоичей.

- И что с того? – Хладны крупные черты лика. Застывшая маска без возраста.

Не так представлял встречу Саян.

- За что ты меня тогда наказываешь?

- Потому что могу.

Её большие очи – первозданная мгла. Притягивает против воли. Будто сама смерть беспристрастно наблюдает из-под тяжелых век за тщетными потугами.

- Чего ты желаешь? – С каждым мигом Саян ощущает себя всё более мелким и ничтожным. – Голову вернуть? Иглу? Всё отдам.

- Жертву, - хрусталь радужных бликов.

- Что?

- Жертву.

- Будет тебе жертва. Десять лучших коней забьем в Старгороде и пять быков. Повелю, чтобы и в деревнях тебе жертвы вознесли. Зерном, молоком, тканями. Слышал, через Тоичи с инассами дань передавали. Так мы заплатим в два, нет в три раза больше чем обычно.

- Инассов вы не увидите. Не нужна мне дань. И не нужна такая жертва. Ты забрал моё Дитя, - лик Саяна мрачнеет. – Так отдай своё.

Смешок нервный. Облизывается Саян, головой мотает, но Матерь Зима продолжает скучающе. Когти её по стволу березки прогуливаются.

- Выбирай, лисий князь. Иль сгниют твои дети и ты сам, ведь Акк-Кьяле, которого ты обезглавил, проклял тебя. Или я сделаю так, чтобы проклятье поражало лишь одного. И жертву для сего проклятья ты сам будешь выбирать. Пока жива жертва и пока принимает на себя всю тяжесть проклятья, ты и другие твои отпрыски будете здоровы. Признают тебя посадники. Даже Смаргдовичей одолеешь. Торговля бойко пойдет, урожай всякий год будет. Благоденствие ждет Серебряное княжество под властью Пястов. Того ты желаешь?

Он молча кивает. Открыты мысли взгляду. Слова. Он жаждет их услышать, как жаждет и сбросить с себя бремя. Потому верит.

- Твой старший, Томаш, обречен. Проклятье глубоко въелось. Если пожертвуешь им, то он спасет остальных.

- Пока будет жив?

- Пока будет жив, - подтверждает Матерь. – То могут быть года иль десятилетия.

- Значит, я могу обеспечить наше процветание, жертвуя любого отпрыска, в котором течет моя кровь? – Вознамерился пойти на хитрость. Но ведает Зима грядущее. И ничем не рискует.

Сгниете вы. Всё равно сгниете.

- Верно, - полуулыбка ничуть её не красит, потому что безучастны очи.

Жалкий смертный. Все вы одинаковые. И потому утомили Зиму, как и этот бренный мир.

- Решай, – протянута узкая и длинная ладонь, серо-синяя как у мертвеца. – А надумаешь бежать, проклятье сожрет вас.

Березы - немые свидетели.

- И для чего тебе всё это?

Рев лавины в её хохоте. В её хохоте дребезг небес и раскалывающаяся земля, поглощающая целые горы.

- Мне скучно.

Да спасите нас Праотец и Праматерь.

Опускается на колени Саян. Снег разгребает да щепотку земли отскребает, прежде чем положить её себе на язык, произнося клятву, что нерушима, и пожимая ладонь Зимы:

- Да будет так.

Брыкается Энже, но Саян её удерживает.

- Тише, - осыпает поцелуями, пока она, впившись зубами в рукав его кафтана, глушит надсадные рыдания. - Тише.

- Мой мальчик! Томаш! Я хочу взглянуть! Хочу! Ему стало лучше! Клянусь! Ему стало...

- Тише. Его душа с Праотцом и Праматерью. Он будет играть в ветвях Древа с белыми змейками. Тише, моя жемчужина, - она не увидит тела сына, одурманенная отварами. Ей покажут только могилу. Пустую, но полную для неё. - Тише. Больше такого не повторится. Обещаю. Не повторится, – обман. Всё обман.

Оттепель наступила. Лед на реке тронулся. Выдохнул люд. Церковь повелел поставить князь за пределами града в роще, где Зиму встретил.

Выздоровела Мирослава. Выздоровел Вацлав. Выздоровел Матеуш, да словно потерялась его душа. Ввалились щеки. Часто грустит старший княжич, часто в безмолвии пустоту созерцает, и подозревает Саян в чем дело, ведь близнец его отныне заперт.

Заводит миловок князь. В ладанку кусочек заговоренной березовой веточки прячет да носит.

- Пока при тебе она, пока проклятье не передашь, ни навет, ни сталь, ни камень, ни пламя, ни вода, ни сыра земля тебя не возьмут, лисий князь.

Хранит свою тайну Саян. Заточено проклятье под куполом старых темниц. Дали мальчику отведать праха Зимова Сына. Дали отведать крови его убийцы и того, что наполнило сундук мутью. Зашили в сердце иглу под невидящим взором стальных очей отрубленной головы. И оставили эту голову на ночь у изголовья.

Чтобы с брызгами рассвета тот, кто звался Томашем, распахнул глаза, принадлежащие уже не ему, и лязгнул оковами со звериным рыком.