Дети Зимы: Волчонок

Костяная свирель напитывает ворона грустным напевом. Представляет Эйга, как становится глина плотью, как вздрагивают лапки, как шелестят перья. Вздрогнув, моргает ворон бисеринками глаз, но недостаточно в нем волшбы, чтобы подняться и побрести по столу.

Старается костяная свирель, но отчего-то трудно выводить ноты. Отрывается от своего занятия Эйга. Прислушивается. Гул переваливается в стенах, точно глыбы ворочают. И за этим грузным грохотанием различима поступь.

Ингерда влетает в покои раненной птицей, и мальчик непроизвольно шарахается, заметив, что ворот её одежд заляпан кровью.

- Живо собирайся, – даже не взглянув на Эйгу, выуживает Белая Птица расшитую речным жемчугом объемную суму и вытряхивает в неё содержимое шкатулок и сундучков. Снуют сычики, помогая хозяйке.

Заметив, что Эйга продолжает стоять как вкопанный, Ингерда рявкает:

- Живо! Иначе брошу!

Подскакивает к своему сундуку мальчик. В панике мысли, как назло, разбежались. Что пригодится?

- Сюда, - швыряют в него ещё одну суму. – Быстрее! И теплое надень!

Сердца до горла подпрыгивает. Одежку скидывает Эйга и палитру Огневицы, заговоренные монеты и ворона с коньком, впихивает опаловое блюдце и азуритовый шар. На плечи меховой плащ набрасывает, фибулой полы закалывает. Метнувшись на «насест», сгребает оттуда шкатулку, скребки для глины и всё, что под руку попадется.

- Собрался? – Возникает рядом Ингерда, растрепалась коса. А гул горы грохочет так, что будто вот-вот обвалятся Чертоги. Покинула Матерь Куолас-хайа. Направилась в Серебряное княжество вершить проклятье.

Оседает к ногам Зимы Ингерда, зажимая рану на шее.

- Отныне не властна ты над Ладожским княжеством и над Серебряным. Изгнана из горы, пока не посчитаю я нужным вернуть тебя, - оборачивается Белая Птица на Лебедь, а та мертвецки бледна. Плакать хочется Ингерде впервые за многие десятилетия.

Поднимает она глаза на Матерь. Спросить бы, за что. Ведь не убивала. Но Матерь взирает бесстрастно, точно на вещь, на пыль, на прошлое, расправляя удлиняющиеся руки со спицами пальцев. Взмахивает крыльями, и закрывается рукавом Ингерда.

Разочаровала. Лишилась милости. Посеяла раздор в Гнезде, Младшего не уберегла. И как-то привела к смерти ещё троих.

Должна уже Лебедь объявить решение Матери сестрам. Должна они уже прийти к согласию, что раз Матерь наказала Белую Птицу, та и правда виновата. Нет Матери в горе. Ослаблена Птица. В одиночестве. Никто ей не поможет, никто не защитит. И никто не помешает сестрам наказать её по-своему.

- Будешь делать всё, что ни прикажу, - выхватывает Ингерда из рук мальчика суму и надевает её ему через плечо. Из ворона перо выдергивает и прикалывает его к броши на плаще Эйги. Запястье себе прокусывает и кровью брошь и перо мажет, а после сует руку в лицо воспитаннику горы. – Пей! Пей!

Он пьет. Тошнота сдавливает горло, когда сковывающая льдом кровь заполняет ему рот.

- Глотай!

Он глотает, и живот сводит в спазме. Шепчет что-то Ингерда. Рану зализывает, прежде чем поволочь мальчика из покоев.

- Ни звука, - срываясь на бег.

Путаются ноги у Эйги. Спотыкается он и качается что пьяный. Сычики следуют тучкой. Стенает гора. Кто-то проносится по коридору, который Ингерда и Эйга покинули мгновения назад. Не выпускает девица руку мальчика. Лестница. Мгла Нижних Чертогов.

- Ягини вас дери, - бормочет Ингерда.

Шорохи со всех сторон. Сокращается каменная плоть, что живая. Рассеянный свет режет глаза Эйге. Птичник. Вверх по ступеням торопится Ингерда, развеваются рукава.

- Слушай, - она обхватывает мальчика за плечи.

Никогда он так высоко не забирался. И даже не знал, что тут под самыми оконцами есть пробоина. Небо набухает еловыми сумерками. Сычики следят за подножием лестницы, перебирая коготками по жердочкам. Готовы дать бой. Перья дыбом на загривках.

- Просто лети к лесу, понял меня? – Ингерда ловит Эйгу за подбородок, но взгляд мальчика затуманен. В желудке уже не спазм, в желудке ворох игл. Горло скребет, копится слюна. Жарко, топко, липко. Хрипло выдыхает Эйга, и Ингерда отвешивает ему пощечину. – Соберись. Хотел летать, - серебряные когти касаются грудины. Там под рубахой горный хрусталик. Там под рубахой колечко изумруда. Ветер пробирает до костей несмотря на плащ. – Так лети.

Он беспомощно взмахивает руками, когда Белая Птица толкает его. Соскальзывают ступни с камня. Крик рвется. Кувыркается мир, а внутренности перекручиваются. Струна в груди натягивается до предела и вдруг рвется с хлопком.

Он взмахивает крыльями, барахтаясь в воздухе. Взмахивает ими с такой силой, что мышцы спины отзываются ноющим уколом. Где верх, где низ. Всё вращается. Давиться истошным криком Эйга, но вместо крика карканье. Молотит крыльями ворон. Подхватывает его ветер.

Сипуха проносится над Эйгой, направив его когтями, прежде чем устремляется вперед, заклекотав. Усиливается ветер. Тучи вспарывает. Метель кличет сипуха, потому как юркие тени вылетают из птичника и пускаются в погоню. Не смогли надолго задержать сычики, но и так многое сделали.

Семь оставшихся сычиков, что держались позади сипухи, устремляются навстречу теням. В вышине гром вдруг трескается словно копье пробило землю. Мрак обрушивается шквалом. Свистит что-то близко от Эйги, и сбивает сипуху рухнувшая на неё скопа. Разрастается метель.

Эйге кажется, она пережует его и выплюнет. Иль расшибет о горные склоны в беспорядочное месиво. Азуритовый шар почему-то где-то под горлом. Среди ребер застряли пластинки палитры. Страшно Эйге до одури. Точно ли вороном он выглядит, а не чем-то наподобие Белухов, спаянным из перьев, человеческой плоти и вещей из сумы.

Тени прорезают снежные клубы пернатыми телами. Ищут, где сипуха притаилась. Налетает Ингерда на своих недругов, от их когтей уворачивается, собственные когти в них запускает.

Устал Эйга. Устал как ни разу в жизни не уставал. Тесно ему будто заперли в крошечной шкатулочке, похоронили в каменном мешке. Азуритовый шар ползет по глотке. Кости скрипят. Несмотря на дикий свист ветра, тишина и пустота просторов оглушают. Нет гула, нет горы, нет волшбы её стен. Будто ребенка вынули из материнского чрева раньше срока. Громовой раскат сотрясает мир. Сотрясается и Куолас-хайа.

Моргает ворон, неуклюже заваливаясь то вправо, то влево. Ни зги не видит. Летит туда, где лес проступает очертаниями, пока метель встает дыбы, пока дерутся птицы. Сипуха сцепляется с вынырнувшей с другой стороны Пустельгой. Исчезают они.

Что-то налетает на Эйгу, когтями меж лопаток впивается, клювом в висок метит, но неожиданно становится легче. Сносит Кукушку поток ветра, а ворона напротив прячет в вихрях. Это конец. Точно конец. Госпожу растерзают, и он рухнет, когда развеется её волшба. Что толку что летит. Но летит.

Эта краткая мысль придает сил. Вырвался. Вырвался! Истерично бы расхохотаться, ступив на грань помешательства, да как хохотать вороньей глоткой, где засел азуритовый шар. Тайга всё ближе. Сверху вновь налетают, ловя в когти. Каркает Эйга, с жизнью прощается. Расступаются верхушки елей.

Закапывается в снежную перину ворон, проломив наст, и замирает. Вздымается и опускается грудь. Овладевает Эйгой печаль.

Разбился? Разбился ведь? Но тихонько клювом щиплют.

«Дыши», - шепчут в голове голосом Ингерды.

Приоткрывает глаз ворон. Сипуха подле него ворочается, поглядывая наверх. Ветер раскачивается деревья. Трещит Тайга. Совсем ненастье разыгралось. Но то и хорошо. Не увидят сестрицы сипуху в её укрытии, а её запах ветер давно унес.

«Отдыхай».

Закрывает глаза ворон. Ни тошноты, ни боли, ни усталости. Пустота безбрежная. Он не знает, сколько так лежит в полузабытье, пока сипуха не встряхивается и не взлетает.

Бросит. Бросит его. Разбитого. Ненужного. Даже как-то радостно. Вот и закончилась призраки, волшба, гора. На свободе умер.

Но когти ощутимо впиваются. Подхватывает сипуха ворона и несет во тьму ночи.

***

Метет снег. Лис давится медным солнцем.

Энже прикорнула на груди мужа. Извелась за последние дни. Не выпускают её с детьми из покоев. Охраняют денно и нощно. Полкан постоянно приходит справиться, всё ли хорошо. И оттого кажется Энже, что весь мир ополчился на их семью.

Лишь когда приходит Саян, она обретает шаткое спокойствие, способное проломиться как первый лед по осени. Просит женщина объяснить, к чему такие предосторожности. Разве он не правитель?

Но сколько бы не клялся Саян, что это лишь временно и ничего им на деле не грозит, не верит Энже. Не верит и потому тихо плачет, пока муж покрывает её лик поцелуями. Не ведает женщина, что рухнул храм. Не ведает о кривотолках, что проникли в Старгород.

Тяжко принять жителям бывшего Старгородского уезда саму мысль, что их князь может статься душегубцем и лжецом. Небось клевета то и наветы поганые недоброжелателей и завистников, которым возвышение Пястов поперек горла. Вот и толкуют всякое. Ведь Праотец и Праматерь не воспротивились, когда возложили венец на голову Саяну в церкви, когда к образам святым он приложился и знамением себя осенил и люд честной, пред ним склонившийся. Помазан на правление. Всё по чести и закону.

Но в восточных уездах, где молятся в березовых рощах, и где Тоичи испокон веков правили, нет у Саяна подобной защиты и народной любви. Куда быстрее зреет там недовольство, куда шипучей подозрения. Барашков и козлов режут туно, стараясь задобрить Матушку. Чтобы отпустили морозы и прекратилось разорение, чтобы весна пришла, ведь должно бы и капели зазвенеть, да куда там. Жжёт люд костры, последнюю снедь приносит в рощи. Вороны каркают, ожидая пришествие Киямата.

Перебирает пшеничные волосы Энже Саян. В висках свинец, что опоясывает череп. Не спешит подействовать отвар. Отдал князь приказ раздавать люду в граде и ближайших деревнях еду из запасов детинца, но это не уймёт страх.

Соблазнила бабка Прасковья речами лестными. Соблазнил колдун проклятый, явившийся ко двору, своими обещаниями, когда Земовит был ещё жив. Чтоб пусто им было.

Шумно выдыхает Саян.

Сам соблазнился. Никто не заставлял предавать Тоичей. Да нет толку жалеть о былом. Взял власть, так вцепись клыками как лис в солнце и грызи.

Не снимает перстни Саян. Не намерен сдаваться. Всё равно Тоичи мертвы. Кроме одной, но та слоняется рысенком в башенке. На что годится? И раньше малахольная была, а теперь-то точно повредилась рассудком. Позлится Матерь, позлятся её Дети да примирятся. Иначе кто будет править? Сын Иляша из Падницы? Этот чахлый и тощий как жердь мальчонка, прячущийся под подолом овдовевшей матери?

А собаки по всему граду надрываются. Ветер воет истошно, просит впустить. Холод по загривку пробегает. Прислушивается Саян. Потрескивают поленья в печи. Молчит стража, пушки молчат. Окунулся мир в безликую белизну.

В соседних покоях, где почивают дети, тоже тихо. Томаш и Матеуш привыкли спать вместе с малых лет. Кияр в люльке. Вацлав и Мирослава посапывают с нянькой. И неведомо им, что за тень приникла к окну. Проникает в разумы шепотом. Не проснется нянька, не проснется Мирослава и Кияр с Вацлавом. Матеуш не проснется. Зачарованные хрустальной колыбельной.

Обрывается вой собак. Прорези туч. Стучится Матерь, и вздрагивает Томаш. На локтях приподнимется. Холод дерева под ступнями не пробудит, когда, покачиваясь на заплетающихся ногах, подойдет к окну мальчик. Почему нет слюды? Почему снежинки влетают в оконный проем?

Размытый свет луны. Мерцающее марево. Умостилась Матерь на наличнике. Угловатая и костистая. Свешивается серебро волос. Не запомнить черт лица. Лишь омуты очей. Звон проникает в уши Томаша.

Оторопело приоткрывает он рот. Дергается от того, что пронзает его нутро. А Матерь мрачно улыбается. Перегнувшись через подоконник, скользит когтем по детским губам, поддевая нить. Туча проклятья. Раскалывается скорлупкой. Радужные поцелуи. Вскрывают, поглощая немой визг мальчика.

- Будешь первым.

На месте слюда. Закрыто окно. Ни следа Матери. Призрачен шелест совиных крыльев. Бьется в припадке Томаш под визг няньки. Плачет Мирослава. Плачет Кияр. Застыли в ужасе Вацлав и Матеуш. А дверь в родительские покои распахивается. Бросается Саян к захлебывающемуся пеной сыну.

- Томаш? Томаш! – На руки его подхватывает. - Стража! Знахарку сюда! Живо!

Ларчик украшен птицами. Искусная работа, кропотливая. Бериславу подходят эти слова. Как и слово «одержимость». Что за сочетание звуков. Осязается чем-то гладким и металлическим, без единого изъяна, как лезвие, прижатое к языку.

- Чтобы никому не разболтал.

Темнота капает с каменного потолка. Тянет влагой и ржавым металлом.

- Тише, - жертва давит всхлип. Дрожат мокрые ресницы.

- Прошу, - судорожный вдох. Не сдвинуться. Не закричать.

Он ведь слышал дурные слухи от дворовых о старых темницах, утопленных в земле за садом. Слышал, а потому обходил их стороной. Но кто ж знал, что необязательно заходить в ту часть детинца, чтобы там очутиться.

Он ведь слышал дурные слухи от дворовых про колдуна, что служит князю. Слышал, а потому старался обходить его стороной. Но кто ж знал, что тот сам ему повстречается.

Помогите калеке, разболелась нога, спину ломит. Не оставьте во имя Праотца и Праматери. То ведь грех – не помогать ближнему...

- Нет, так не годиться, - выплескивается часть отвара. Прижимается край чаши к губам, закашливается жертва. – Глотай. Глотай, паршивец, - дергается кадык. Часть жидкости идет носом. – Вот так.

С мертвецами не вышло. Пустые сосуды не приняли души. Видно, неспособно живое срастись с мертвым. Но что будет если поместить душу в живого человека? Завладеет ли она телом? Наготове топор. Погремушка на поясе. Лишь намек на то, что что-то не так, и Берислав убьет жертву да вырвет из неё иглу. А прежде получит знание и надежду.

- Сила эта тебе причитается. Твоя она по праву.

Была бы Чотто рядом, могла бы что-нибудь подсказать. Но охотится она для их маленькой горы. Да и вряд ли Берислав стал бы спрашивать совета. Несомненно, соскучился по речам Чотто, по её жадным прикосновениям, по дикости и раздору, что она несет, но меж тем опасается. И чует, что и Чотто словно страшится, что он её предаст.

Пылкая страсть затопляет Берислава. Скоро они свидятся. Когда уляжется пурга, и Белая Птица утратит власть. Сомневается колдун в плане Кукушки, но раз Ваерга уверена, что ж. Не выйдет, так полетит медноволосая головушка, а Берислав уберется из Старгорода. Пусть князь сам отвечает за свои поступки.

Жертва уже не скулит. Нет выхода. И не будет. Только в яму. Стук-стук. Стучат зубы черепов. Стук-стук. Клети ребер. Стук-стук. Косточки таза. Воодушевляет их мелодия.

Берислав - творец. Непризнанный мастер. Прах Аксара. Берислав обмакивает в него подушечку большого пальца. Проводит по губам жертвы, прежде чем погрузить палец ей в рот и оставить след праха на языке. Ворожба струится с уст и резвится на кончиках ногтей. Разрез. Впивается игла в сердце. Льется живительно снадобье, останавливая кровь. Новый след праха...

Колдун ожидает, откинувшись на спину стула. Поддергивается уголок губ. По бедру словно булавой бьют. Проклятая боль разошлась так, как много лет уже не расходилась. Испарина на лбу. Не слечь бы. Течет время. Он привык к его бегу. Не замечает, задремав. Пока не раздается судорожный вдох.

Стоит жертве двинуться, Берислав размыкает веки и горбится, словно хищная птица, заметившая добычу. А добыча с трудом поворачивается на бок.

- Помогите.

Берислав, фыркнув, задевает погремушку. Уходит давящая со всех сторон тяжесть.

- Погляди на меня, - и жертва поднимает мутный взгляд.

Прежде чем неловко отодвинуться от стоящего вплотную мужчины, который не предпринимает попытки коснуться. Оперевшись на стол, наблюдает с угрюмым любопытством.

- Не бойся, - у Берислава плохо выходит утешение. Как и сострадание. – Как ты себя чувствуешь? Можешь сесть?

Жертва ошалело моргает. Приходится надавить.

- Сядь, - властно. Это у него выходит куда лучше.

Жертва послушно садится. Касается повязок, стянувших торс. Слезы раздражают. Дергается подбородок. Кривятся губы.

- Отпустите.

- Отпущу. Встань. Пройдись.

Надежда очаровательна. Колдун невольно облизывается, когда жертва соскальзывает со стола.

- Голова кружится, - лепечет, но Берислав отмахивается. Приказывает жестом продолжить.

Цепляются пальцы за край стола. Жертва честно пытается делать шаги. Решетки. Узкая крутая лестница, убегающая вверх. Боги, что за место! Волны илистых огней. Отчего-то хочется зажмуриться от их света.

- Так, так, - Берислав выглядит довольным. Вновь стук косточек. Точно копошатся пауки. Мысли становятся чище. Легкость в конечностях.

- Пожалуйста, - шепчет жертва. Прежде чем замирает. Резь в груди. Ломаются болезненно брови. – Пожалуйста, - повторить до того, как воздух застрянет в глотке.

Румянец покидает щеки. Широко распахнуты очи, открыт рот. Но не вдохнуть. Резь пронзает копьем. Отступает Берислав. А ноги жертвы подкашиваются.

Захлебываясь кровью, бьется она, словно выброшенная на берег рыба. Звон в ушах. Темно. Темно. Истошный визг всё же вырывается. Краткий как вспышка воспоминания. Горят костры. Опускается лезвие.

Гаснет эхо. Недвижно тело в луже зловонной крови. Брезгливо морщится Берислав. Жертву на столе втаскивает. Нож не осторожничает. Застывшее сердце. Игла. Закрывается ларчик. Прижат к груди, как драгоценное дитя.

Ненавистная лестница. Какое тихое утро. Словно вымер детинец и весь град в придачу. Ни лая собак, ни крика петухов. Низкие тучи. Вороньи стаи. Берислав успевает запереть дверь в темницу, когда его окликают.

- Ты говорил, мой род защищен!

Сломать бы ему шею как щепку. Вырвать бы голыми руками кадык, а затем покореженный хребет. Но приходится Саяну вымещать гнев на подвернувшихся под горячую руку вещах и громить собственные покои.

- Всё так, – обескуражен колдун. - Кровь Зимова Сына дала вашему роду защиту ото всех ему подобных...

- Тогда почему мой сын умирает?!

Берислав сдавленно выдыхает сквозь зубы, когда его хватают за грудки.

- Отвечай, отродье! Иначе я не побоюсь твоей ворожбы! На лоскутки раскрою, а из черепа чашу сделаю.

- А ну цыц! – Сжимает колдун запястья Саяна, и того пробирает дрожь. Тени извиваются змеями. – Пусти немедля!

- Почему мой сын умирает?

- Да почем мне знать?

Саян дергается точно готов вгрызться колдуну в горло, но Берислав предупреждающе ощеривается клыками. Глядит исподлобья.

- Если только Хан-Кьяле не вмешалась.

- Хан-Кьяле не Хан-Кьяле. Но чтобы мой сын встал на ноги, понял?! Иначе голову Зимова Сына я велю выкинуть за стены града. И иглу паршивую!

- И в ножки Матери падете? – Усмешка. Вздрагивает Саян, отталкивает. – Вы ведь убили её Дитя.

- Чтоб Праотец тебя покарал! - Сплюнуть в сердцах.

Берислав оправляет ворот.

- Сначала он вас покарает.