Дети Зимы: Волчонок

Шумно было в Трапезнице в разгар трапезы. Потолок колыхался живым пламенем, тени тоже колыхались точно водоросли в прибой, ветви в грозу, влюбленные в укромном уголке. Щебетали дети за длинным столом.

Эйга держался стены. Его не удостаивали вниманием, а если уж и замечали, то демонстративно отворачивались. Вылез-таки из укрытия любимец горы, почтил присутствием. Не говорит ни с кем, ни с кем дружбы не водит. Зазнался, будучи личным слугой Кышт-Кьяле.

Все мы однажды пропадем в нутре горы.

Детвора не пододвинулась, поэтому Эйге пришлось примоститься на самый краешек лавки. Ссутулившись, ел он торопливо, обжигая рот кашей – смесью пшена, трав и оленины. Влага захлюпала в носу.

Была б воля Эйги, он бы не покидал Верхние Чертоги, да тогда можно с голоду помереть. Без Ингерды Белухи отказывались приносить ему еду.

Тяготила Эйгу разлука с Белой Птицей. Вдруг она не вернется, а если вернется, не вспомнит о нем. А если вспомнит, не пожелает видеть. Тем более теперь, когда ему не нужно притворяться соперником и другом её Младшему.

Вероятно, она прекратит с ним возиться и словно проверять, насколько многое способен постичь человек. Однако вряд ли Белая Птица задумывалась, что Эйга не совсем человек. Взращенный горой, кормящийся её чарами с малых лет и продолжающий заполнять внутри себя дыру, что не имела дна.

Не поднимать очей. Эйга не хотел помнить никого из окружающих его детей, потому что будет невыносимо, подобрав очередной осколок волшбы, опознать его владельца. Белух притаился на корточках у входа в Стряпницу. Рука на косяке - синюшно-серая, с лиловатыми разводами. Обломаны ногти.

Сколько раз Эйга встречал Белухов в Верхних Чертогах, но именно в Детинце их вид вызывал особый трепет. Желтоватая кость сорванного лика, угольки глазниц.

Не они. Не они. Не выказать панику.

Куолас-хайа как и Матерь Зима. Тоже бывает голодна.

Глотал Эйга кашу, не жуя. Белух скрылся в Стряпнице. Белух у мраморной глыбы. Шестипалый Белух с родимым пятном на шее.

Кто выдумал эту жестокую мечту о том, что гора освободит? Кто запустил круг напрасных надежд?

- Ни слова про Детинец. Понял? Их нет для нас. Нет и точка, - рыкнула Ингерда.

Эйга догадывался кто, и даже уже горько не улыбался проблескам глупой надежды в чужих очах. Доев, отнес плошку к Стряпнице. Нечем дышать.

Белух неуклюже отступил в угол, когда Эйга скидал в свой мешочек припасы, чтобы не возвращаться в Детинец хотя бы какой-то срок. Старша́я молча следила за его действиями то ли с осуждением, то ли с завистью, то ли с сочувствием.

Эйга - единственный слуга Кышт-Кьяле, про которого все точно знали, что он правда им является. Не было у него покоев в Детинце. Не появлялся он здесь ни за чем кроме как за едой. Нечего ему было тут делать. Чужой. Оттого Эйга, прикрыв мешочек со съестным своим телом, робко кивнул Старшо́й и поспешил покинуть Трапезницу.

Его бегство пахло обмочившимся шестилетним мальчиком, который вдруг осознал, что случилось с теми, кого он считал семьей. Каштановые кудри, глаза цвета топей, клыкастая улыбка. Веснушки на щеках, карие очи и черно-золотая птичка-подвеска. Медная копна, звенящие поневы и игла, черпающая краски. Потоки струящихся бус и крылья заплаточных рукавов. Белесые кудри и щебет перьев. Звон монет на одеждах и зыбкая песнь вод.

Да убежать невозможно. Зажав хрусталик на бечевке и изумрудное колечко в кулаке, спустился Эйга по крутой лестнице, покидая кисель замедленного времени Детинца и меняя её на сырость Нижних Чертогов.

Сегодня извилистые закоулки с ним не шутили, но Эйга всё равно размышлял, что будет, если гора вознамерится увести его в сердце своих недр. Сотворит из него очередного Белуха? Будет ли он тогда помнить, кем был? Горко ведь помнил. Крупиночку. И Самоцвет...

Но гора вела верным путем. Сменяли друг друга чудесные залы. Киноварь драконьего пламени. Алмазная пыль чешуи. Кварц рассветной зари. Рубиновый пожар заката. Малахит и змеевик лесов. Яхонт бурных рек. Берилл заснеженных равнин. Топаз первых цветов. Незабудки сверкающего хрусталя. Хвалилась гора.

Схватили пальцы пустоту там, где миг назад была Иволга.

Лестница выступила из мрака. Стало легче дышать. В Верхних Чертогах коридоры гуляли что кошки. Ажурные потолки, мозаика и барельефы. Эйга не был уверен, что они дело человеческих рук. Словно гора сама их создала, воспользовавшись чьими-то воспоминаниями. Двери, запертые иль открытые, покои, пустующие иль хранящие следы своих обитатели.

Огонь на ладони - росинка незнакомого лета. Вдохнуть её в лампадку, разноцветны стеклышки. Ловко забрался Эйга по приставной лесенке на свой «насест». Здесь его укромный уголок.

В сундуке под насестом Эйга хранил свои пожитки. Там же был один из гобеленов Огневицы - тот самый, с вересковой пустошью и четырьмя образами, покидающими зев горы, палитра красок, опаловое блюдце с азуритовым шаром и конек Горко.

Единственное, что Эйга держал под боком - костяная свирель и шкатулка Иволги. Вот и сейчас он выудил последнюю из-под одеял.

Порой Эйге представлялось, что не существует никаких Чертогов и Детинца. Есть каменные мешки и кротовьи ходы, по которым бродят заложники горы. Слепые, глухие, безголосые, изможденные. И пожирают друг друга, а красота им только снится, как последняя милость тех, в чьих глазах был хлад мира мертвых.

В покоях Белой Птицы пахло хвоей, клюквой и смородиной. Эйга любил смородину, её кисловатую сладость. Любил клюкву, её терпкость. Любил чай из еловых игл. Любил мурлыкать себе под нос, когда пребывал в добром расположении духа. Любил спать на левом боку, поджав ноги, а прежде выстроив гнездо из одеял и подушек. Любил, когда ему расчесывают волосы, черные и гладкие, и заплетают косички. Любил воронов, потому что он был на них похож, тонкокостный, легкий. Любил, как писало выдавливало на бересте черты и рези, когда Ингерда учила грамоте. Любил запах воска, когда писал уже в складной цере. Любил слушать Белую Птицу и неважно, что она говорила. И любил, когда его любили. Хотя бы чуточку, даже понарошку.

Ингерда делилась не только волшбой и знаниями, но и историями о своей вотчине. Эйге хотелось верить, что она поступает так из привязанности, хотя какая привязанность может быть у Белой Птицы к людскому отпрыску.

Косточки и шарниры чучела Эйга подготовил заранее. Скрепил их нитями мышц. Замешав глину с кровью, мял её о дощечку, выжимая пузырьки воздуха и вкладывая и в неё тьму, которую черпал из собственной тени, густой и четкой, благодаря лампадке.

Костяная свирель зашуршала рассыпавшимся бисером, творя из благозвучия нот подобие души. Не способной мыслить, но способной запоминать и выполнять поручения.

Застыли Эйга и Аксар у лестницы в Нижние Чертоги.

- Там правда есть дети?

- Правда.

Взяв Аксара за руку, Эйга встретился с ним вопрошающим взором, прежде чем Аксар согласно кивнул, и они начали спускаться.

Огоньки трепыхались над головами. Что-то с самого начала было не так. Хищно перекатывался гул. Аксара мелко потряхивало, но он не сбавлял шага, следуя за Эйгой, который тоже затрясся, когда не признал поворот. Раздался омерзительный скрежет похожий на смешок. Порыв воздуха дунул в лицо. Что-то грузно двинулось во тьме.

Эйга бежал назад, не помня себя. Сосредоточился лишь на ладони Аксара, которую сжимал до боли. Не отпустить. Не потерять. А гора путала пути, гнала ощущением преследования. Стены восставали прямо перед носом. Взмолился Эйга.

Выпусти. Выпусти, милая жестокая мать. Признаю свою дерзость и каюсь. Только выпусти.

Она выпустила. Взлетели мальчишки по лестнице в Верхние Чертоги, повалились на пол.

- Ты потерял дорогу? – Тихо уточнил Аксар, отдышавшись.

- Не знаю, - соврал Эйга, потому что ему было страшно от одной только мысли, что ему снова придется ступить в Нижние Чертоги. А ему придется.

Но куда страшнее оказался гнев Ингерды. Переступив порог покоев, Эйга невольно втянул голову в плечи. Аксар прикорнул на коленях названной сестры. Его лик был бледен, а веки припухли, точно он продолжительное время рыдал.

- Подойди, - клацнули серебряные когти

Стоило Эйге приблизиться, они вонзились в его плечо и дернули так, что мальчик прикусил себе язык. Зажмурился Эйга, испугавшись, что Ингерда сейчас выколет ему глаза.

- Ещё раз сделаешь подобное, я убью тебя.

Спал Аксар. Спал, после того как осмелился тайком последовать за отправившимся в Трапезницу Эйгой, посчитав, что так точно удастся проникнуть в Детинец. Да гора вновь вмешалась. Потерял Аксар Эйгу из виду, заплутал. Гора не стала с ним церемониться. Повела к Ягиням. Угодил бы Аксар им на съедение, если бы Ингерда не подоспела. Все ж гора, хоть и восприняла как добычу, но дала шанс Зимову Сыну спастись, превратив казнь в строгое предупреждение, что куда-то ему соваться не следует.

- Понял меня? Ни слова про Детинец! Их нет для нас! Нет и точка!

- Да, - выдавил Эйга, плача.

По пробуждении Аксар не вспомнил о своем опрометчивом проступке и Детинце, а Эйга больше не заикался о живущим там детях.

Никто не желал знать о них. Они - собственность горы. Её неотъемлемая часть.

Пора смириться с утратами. Покрыться щетинистой коркой и беспробудно заснуть внутри самого себя. Но кто знал, что даже Акк-Кьяле сгинет и пробьет этим очередную брешь в душе Эйги.

- Как ловко у тебя получается! – Склонился Аксар к ворону, деловито ковыляющему по столу. Эйга оторвался от свирели. Ему было странно получать похвалу от кого-то кроме Ингерды.

Порой всё ещё подмывало спросить Аксара, слышит ли он голоса в стенах горы, различает ли осколки перемолотых душ до того, как они сплавляются с его собственной душой, утрачивая себя? Но безмятежно улыбался Зимов Сын, и Эйга чувствовал, будто его нагло обманывали.

- У меня пока не получается оживить куклы, - продолжил Аксар, не придав значения мрачности Эйги. – Ты мог бы сыграть ещё разок, а я повторю на тальхарпе? Или я сыграю, а ты скажешь, где я допускаю промах?

Какая разница. Пускай лицемерит, сколько его душе угодно. Лишь бы не отвернулся, не забыл, не бросил. Инструмент, который не знает, что он инструмент. А Эйга знает, что Аксар для него инструмент?

- Хорошо. Я сыграю.

Бережно накладывал Эйга тонкие полосы глины на каркас. Словно ваял скульптуру. Улыбка топей обозначилась в уголках губ. Вороньи перья в шкатулочке.

Все они мертвы. Даже Зимов Сын.

***

- Долго добираешься, - придралась Ваерга, когда Берислав вышел из леса под громовой раскат. На двух ногах, а не на четырех, как передвигался меж Изнанкой и этой стороной.

Справедливости ради Ваерга придралась исключительно чтобы придраться, потому как Берислав не опоздал. Она сама прибыла раньше срока с двумя своими Младшими.

Облетела гору – пологую, с бурно заросшей вершиной, скрывающей под навесом крон древнее капище. Кому там приносились жертвы объяснять не надо. Придирчиво осмотрела Ваерга и окрести, удостоверяясь - хорошее место, ничем не привлекающее внимания. Речушка в паре верст - белая змейка.

Стоило Бериславу поцеловать Кукушке ручку, она сбросила маску напускного раздражения. В отличие от неё Анка и Алка уставились на колдуна с подозрением.

Хотелось им спросить, кто он, и что они забыли в этой глуши, хотя направлялись к Лебедю в гости. Но Ваерга велела держать рты на замке.

- Помилуйте, у меня нет крыльев, как у вас, пани, и ваших паночек, - промурчал Берислав. – Приходится по-своему добираться.

По-своему – это призывать собственную шкуру, которую он с помощью теней-кереметок уволок на Изнанку, после того как Лютта извлек её из-под его кожи.

Владиславов лекарь был не точен, назвав Берислава волкодлаком. Волкодлаки свои шкуры под кожей не таскали, как перевертыши. Обычно волкодлаками становились проклятые колдунами или колдуньями люди.

Прежде всего колдун хитростью заставлял человека коснуться волчьей шкуры, а лучше накинуть её на себя, закутаться. После раздобыв крови этого человека - годится и пара капель, мазал сей кровью шкуру, окончательно привязывая её к человеку, слова проклятия произносил и поручал прислуживающим духам утащить шкуру на Изнанку.

Так волкодлак и получался. Приставала к нему шкура на оговоренных колдуном условиях, и ничего поделать он с ней не мог. Только если кто волкодлаком изловит и освежует, но попробуй ещё его поймать, здоровенного, помесь волка, человека и мрака. Разума нет у него, нет чувств, кроме голода. Ни боли не ощущает, ни страха, ничего. Не узнает даже родных, когда рвать их будет.

Берислав, разведав обряд обращения в волкодлака, приспособил его под себя. Шкура и без того ему принадлежала, потому проклинать себя для привязки было без надобности. Лишь добровольно поместить шкуру на Изнанку. Это позволило сохранить власть над собственными обращениями, однако не над полноценным разумом – существенный недостаток.

Берислава тем не менее он мало тревожил. Волкодлаком он перекидывался в двух случаях: если собирался пересечь большие расстояния в короткий срок, и если намеревался убить. В обоих случаях полноценный разум не требовался. Требовалось помнить свою цель.

Что ж, братец, тебе для обращения не нужно было раздеваться. Теперь и мне не нужно, но я приобрел сие умение более извилистыми путями.

- Пойдемте, пани Ваерга.

Зев пещеры скрывали оплетенные корнями валуны. Покатилось раскатистое эхо.

- Берегите голову, пани, - хрипотца над ухом. Повел Берислав кистью руки, и повисли илистые огни. Странная улыбка наметилась на лице Ваерги при виде их оттенка.

Тоннель вывел в пещеру. Вспорхнули огни под сталактитовый свод, выхватывая из мрака несколько прялок, корзин с куделями, ларцы нитей и ткацкие станки для поясков и рушников.

- Вам велено остаться, - обратился колдун к Анке и Алке, и те запротестовали, но Ваерга призвала успокоиться, а Берислав ей вкрадчиво шепнул: - Ягиня ждет вас. Я тоже с вами не пойду.

Они прогуливались мимо фресок и кандил, икон и лампадок. Ваерге нравилось в храмах и церквях. Было что-то в их свете и тягучих сладковатых запахах, в прибое голосов и торжестве службы, в стенах, что ограждали, но в отличие от Чертогов не несли угрозы. Гул, творящийся внутри церкви, был воздушным, что яблочная пастила.

Когда-то Ваерга, совсем малютка, ставила свечку за помершую матушку, тихую и кроткую. Мачеха была другой. И её дочери, ставшие Ваерге сводными сестрами, тоже не отличались лаской.

- Гора зиждется на жертвах и душах, - говорил колдун. – Вобрав смерть, стала её воплощением, подпитывая хозяина.

Шептали прихожане, прикладываясь к образам.

- В Рове некоторые покойники восстают созданиями, ничуть не похожими на тех, кто после смерти связан с природой. То иные покойники, пани Ваерга. Они пьют кровь. И чтобы их мощь росла, они вынуждены приносить жертвы. Приводить в объятья смерти родных, друзей, знакомых, односельчан. Вырезают свои деревни и принимаются за следующие.

В отдельной подклети стояла икона, изображающая женщину, черноглазую, беловолосую. Её улыбка была всепонимающей и всепринимающей, но Ваерга ни разу не встречала подобной улыбки у Зимы. Она вовсе её улыбок не видела.

- В Рове сих созданий кличут упырями и всячески силятся извести. А упыри стаскивают жертв в собственную могилу и, коли получают ранение, спешат в неё вернуться, чтобы вновь зачерпнуть сил с изнаночной стороны у смерти, поселившейся в опустевшем гробу, - сказывал Берислав.

- Старшая сестра, - прошептала Анка в нерешительности, и Ваерга цыкнула.

- Делайте, как велено. А ты... - колдун загодя знал, о чем она его спросит, потому уже расстегнул тулуп. – ...добыл?

- Да.

Младшие было хотели последовать за Ваергой наперекор приказу, но Берислав преградил им дорогу.

- Паночки, пока ваша старшая сестра изволит беседовать, выберете то, что вам по нраву, - обвел рукой пещеру. – Кто из вас что выберет, такую судьбу и получит.

Новая пещера была куда меньше предыдущей. Порожек, обитый железом. Илистые огни облепили наросты сталактитов. На лавке сидела старуха – одежка белое, красное да черное, на коленях два полотна – медово-багряное и сливочно-синее. На прялке - рисунок ясноокого змия, за спиной - начертанный углем знак. На стене слева была изображена дверь с тем же знаком.

- Ты – Ягиня, - ошеломленно выдохнула Ваерга, и старуха продемонстрировала свои зубья. Свернулся в кольца полусгнивший хвост.

- Ягиня.

Черепа на каменных выступах мигали угольками глазниц. Ваерге пришло на ум одно единственное слово– Белухи. Только без тел.

- Твои слуги?

- Други. Я их пригрела, теперь мне не одиноко. И им не одиноко.

- Ты можешь создать для меня гору?

- Коли б не могла, тут бы не сидела.

- Какой тебе в этом прок?

- Все просто. Я осталась одна, а три сестрицы-Ягини служат твоей Матери. Отчего и мне не послужить. Раз не Матери, то Дочке. Всяко веселее чем доживать век в глуши.

Ваерга недоверчиво изогнула бровь. Вытянула Ягиня нить из кудели.

- Если станешь когда-нибудь Матерью, то и меня не забудешь. Сказать, зачем я тебе?

- Ну скажи.

- Я тебе нужна потому, что я стара, а ты молода. Сестрица твоя Ингерда дольше тебя при Матери ходит. Плетет паутинки, помогая создавать Детей, и изящны её паутинки, переливается мертвая жизнь в них, что вода под луной. Твои ж паутинки грубы что рыболовные сети. Матерь Зима, увидав их, не посчитала нужным тебя учить. Чегой краской заливаешься?

- И что? Будешь учить меня ремеслу?

- Отчего не учить? Зима, думаешь, у кого понабралась? Напросилась ученицей к одной из старейших Ягинь, а освоившись всех сгубила, кроме трех сестриц, которые заключили с ней соглашение, поддавшись затее обуздать смерть. Потому пока стоит Куолас-хайа, будет жить Матерь. Позволяет ей гора творить ворожбу, что была подвластна лишь Ягиням. Извратила её Зима.

Деловито постукивали хрящики хвоста.

- Научишься у меня, и Зима обратит на тебя взор. Пригреет, когда сгинет Белая Птица. Тебе не впервой избавляться от сестриц.

Дрожь пробрала Ваергу. Откуда узнала старуха? А Ягиня похлопала рядом с собой. Присядь, мол.

- Я ниточки-то твои посмотрела, - провела по медово-багряному полотну на своих коленях. - Дочка зажиточного купца. Пользовался он уважением бояр, ходили они к нему за ссудами, в больших долгах были. Даже посадник старался быть твоему батюшке другом. Но померла твоя маменька, а мачеха и сводные сестрицы позавидовали твоей красе и волшбе. Не стерпела ты издевок.

Папенька зря привел этих ничтожеств. Папенька поймет. Папенька ещё поблагодарит.

Возьмет его кинжал родная дочурка. Проучит сводных сестриц и мачеху, пока папенька будет в отъезде. Слуг и охрану усыпит. Морок и вода, заговор и настойка из трав – маменька её частенько принимала от бессонницы.

Но не рассчитала Ваерга дозу. Не все потом проснулись. Не все обнаружили, что сталось с мачехой и её дочками. Не все их кусочки собрали. Раз любили их, так отведайте. Раз они были вам милы, возьмите грех на душу.

Папенька тоже взял. В наказание, что посмел жениться заново. Вкусно было папеньке, хвалил он пироги дочурки. Но правда его убила.

Лебедь ругалась на чем свет стоит, но кому в трезвом уме взбредет в голову, что это старшая купеческая дочка учинила столь немыслимую расправу? Разве способна на такое прелестная девица? Не правда! То был чей-то злой умысел, а бедняжка осталась сиротушкой. И наследницей. И кинжал папеньки до сих пор спрятан в её рукаве.

Хищные птицы носили оружие напоказ, но птицы подобные Кукушке его прятали.

- Слой за слоем ты резала. Кормила мать дочерями, а дочерей матерью и друг другом, пока не закончила расправу.

- Да что тебе знать, старуха, о том, как стать чужой в своей семье! В семье, что уже бросала однажды, – горчила усмешка показного надорванного веселья. – Маменька думала, я не знаю, что это она меня выкинула. Помутился у неё рассудок после родов. Папенька тоже не знал, в отъезде был. Когда вернулся, всё наладилось, его дитя возвратилось. У Лебеди дивное чувство «правильного».

- Верно. Я не знаю, каково быть чужой в семье. Но и каково быть своей я испытала лишь единожды, когда приняла от прежней Стражницы её долю. - Наставницу в печь, чтобы ее дух навеки застрял на пограничье. Прах развеять в избе, подполом косточки закопать. – Белая Птица тоже этого не знает, - провела Ягиня уже по полотну сливочно-синему. - Дочь ярла. Пользовалась почетом, а когда соседний ярл пришел с войной, схватилась за серпы.

- Ты намерена расписывать, сколь хорошая моя сестрица?

- Тебе с ней не тягаться. Честным путем нет. Но кто запретит обман? Она и сама схитрила, когда не дала появиться твоему Младшему.

Всё знает старуха! Истинно Ягиня!

- Что мне делать?

- В Куолас-хайа три Ягини, потому как наставницы брали себе всегда по три ученицы, но только одна из них наследует ремесло, остальные две погибают. Те единокровные сестрицы не пожелали соблюдать порядок. Свою Ягиню они убили и силу её отняли силой. Потому Зима им и приглянулась, а они приглянулись ей. Моих соучениц постигла участь отправиться к Киямату, - кивнула старуха на два свертка. – Там их косточки, но надобна плоть. Твои Младшие...

- Мои?

- Они станут Ягинями. Не такими как должно, но часть моих трудов возьмут на себя. Да не страшись, паночка, - Ваерга презрительно сморщила носик. – Все чем-то жертвуют. И пусть Матерь Зима пожертвовала Куолас-хайа куда больше дочерей, да и потом гора напиталась многими душами, у тебя это тоже будет. Дай срок. Берислав!

Освободив серп Ингерды от ткани, примерилась Ваерга, как он лежит в руке. Когда Алка и Анка вошли следом за колдуном, Ваерга завела серп себе за спину, чтобы преждевременно не напугать Младших.

- Так тому и быть, - меж тем одобрительно молвила Ягиня, увидев, что Анка держала ларчик с нитями, а Алка - станок для тканья поясков.

Погладила Ваерга Алку и Анку по щеке. Следил Берислав за ними с порога. Илистые огни спустились ниже, тоже желая запечатлеть, как взметнется серп. Рассечет глотки, обрушится на рухнувших на колени девиц.

Придется избавиться от этого платья.

Пока Ваерга разделывала Младших, Ягиня подвинула к себе кувшин с водой и закатала рукава, обнажая знаки, набитые иглой на её предплечьях. Корпеть ей ближайшие дни над трупами. Раздевать, омывать, письмена на коже чертить, вытаскивать некоторые кости и заменять костями соучениц, латать и одевать в свежие одежды.

- Пролей свою кровь. Станешь хозяйкой горы.

Чиркнула себе по ладони Кукушка, но Берислав за её спиной тоже порезал свой большой палец о кинжал.

Его кровь окропила пол раньше. Спешно зализал свою ранку Берислав, чтобы Ваерга не заметила. Не стала Кукушка единоличной хозяйкой.

Агнешка не находила себе места. Взяла пяльцы. Отложила. Наполнила таз водой, зашептала заговор, чтобы показались её дражайшие сестрицы, но вода ничего не показала. Замутило Агнешку. Перепугал её внезапный визит Ингерды.

Влетела сипуха в окно, выбив стекла. Хлынул за ней колючий воздух, затушил свечи. А Ингерда очутилась у Ваерги в мгновенье ока. Опрокинув на пол, замахнулась серпом, но Алка и Анка встали преградой.

- Прочь! – Закричали на Ингерду. Она не отступила, но серп опустила.

- Это ты? – Зашипела Кукушке.

Агнешке бы тоже следовало встать на защиту Ваерги, но она от страха приросла к стене. Гнев сотрясал покои волнами Северного моря.

- Ты сгубила моего Младшего?! – Чернели подтеки на крапчатых рукавах. Порвалось платье на боку, но затянулись раны, даже боли не осталось. Боли кроме той, что колотилась в груди тяжело дышащей Ингерды. – Твои пушки? В Старгороде отродясь их не было, как и во всем Онарском княжестве!

- Не знаю, о чем ты, - процедила Кукушка. Анка и Алка придержали её под руки, помогая подняться. – Что стряслось с твоим Младшим? А пушки... что мешало Старгородскому наместнику их купить? Я ведаю заботами Пржемысла, а не слежу за всеми оружейниками господарства! Может вовсе из Ровы они их взяли. Это твои земли, тебе и ведать, откуда и что там взялось! Или опять виноватую нашла? Мне нет дела до твоего княжества и твоего Младшего. Я чужих Младших в отличие от тебя не гублю! А чтобы ты мне ещё что-нибудь в вину не вменила, сей же час отправлюсь к Лебедю! Раз теперь принято хорониться у сестер от твоих сумасбродных нападок!

Ингерда улетела ни с чем, а Ваерга с Анкой и Алкой отбыла к Лебедю.

Агнешка ждала возвращения сестер как на иголках. С Анкой и Алкой воспитывалась с малых лет. Ваерга не отдала их в приемные семьи, но и настоящую мать им не заменила. Больно отстраненная, не принимающая детской непосредственности. Многочисленные няньки справились за неё. Ваерга меняла их как колечки, чтобы Анка, Алка и Агнешка не привязывались ни к кому, кроме неё. Так орлицы росли под крылом кукушки...

Ваерга явилась глубокой ночью. Несказанно обрадовалась Агнешка. Но застыла как вкопанная, увидав окровавленное платье. Безошибочно распознала Ингердов серп в руке Кукушки. Каждому Кышт-Кьяле полагалось своё заговоренное оружие, и каждое словно вопило имя своего владельца.

- Что случилось? – Спросила Агнешка севшим голосом. – Где Анка и Алка? На вас напали? Белая Птица?

Устало улыбнулась ей Ваерга. Прежде чем атаковать. Первым делом перерезала связки. Потом сухожилия. Обрубила проклюнувшиеся крылья. Не дала чинить шум, зато позаботились о том, чтобы кровь хлестала так, чтобы можно было бы уверовать, будто убивали не одну Акк-Кьяле, а троих.

Вылетев из покоев, как ни в чем не было отправилась Ваерга к Лебедю. По пути выбросит серп в безымянное озеро посреди Тайги. Пусть покоится на его дне, как и знание об очередном грехе.

А Ваерга напустит на себя панику, разрыдается, ввалится к Лебедю как есть окровавленная, задыхающаяся в истерике и поведает о визите Ингерды, о том как затем полетела к Лебедю да на полпути повернула, испугавшись за своих оставленных без присмотра Младших, а как вернулась, так узрела. Узрела то, что сотворила Ингерда!