Дети Зимы: Волчонок

Розовата полоса шрама.

- Хорошо, - треплет жертву по спутанным волосам Берислав.

Порез протягивается от ключицы до пупка. Дергается жертва. Опухли глаза, от голоса - хрипы. Заканчивается действие отвара белладонны. А колдун, стянув края разреза, накладывает щедрым слоем мазь.

- Хорошо, - повторяет, наблюдая за тем, как схватывается кожа. – Чудо мое, - игла в ларчике. Взять её с осторожностью. – Терпи. Ты так ладно справляешься.

Пытается шить Берислав, но затуплен кончик. Приходится протыкать кожу обычной иглой, прежде чем пропихивать костяную. Тонка нить, скользко от крови. Раз вышло с легкими ранами, то и с более серьезными должно. Игла поможет и душа, что в ней заключена, марающая пальцы сажей...

Эйга просыпается от ощущения падения. Вздрогнув, находит себя на «насесте». От темноты давит в глазах. Огонек в ладони. Хищно отступают тени, а гул Куолас-хайа слоится точно пирог.

- Мой наставник, Гранко, называл его Песней трапезы. Звуком, с которым гора пьет мысли.

Выглядывает Эйга с «насеста». Никого. Но тревога не покидает. Заставляет спрыгнуть на пол и постучать в покои Белой Птицы. Шорох. Мальчик приглушает огонек, приоткрывая дверь, отделяющую его закуток - подобие сеней.

- Госпожа?

Откинуто одеяло. Она потерянно шарит по своему телу, словно пытается отогнать чьи-то навязчивые прикосновения и прикрыться. Шея, грудь, бока, бедра. Оглаживает их по кругу Белая Птица, комкая сорочку.

Эйге становится не по себе, и это чувство толкает приблизиться к Ингерде. Шевелятся девичьи губы, но ни слова не разобрать. Вздох на грани со скулежом.

- Молю, очнитесь, - просит мальчик. Дотрагивается до запястья Ингерды в попытке остановить.

Поднимается девичий лик. Рассеян взгляд. Спутались локоны бела злата.

– Это не сон. Я здесь, госпожа, - увещевает Эйга. Огонек в ладони отражается в преданно-ласковом обсидиане глаз. - Я с вами. Ваш Эйга. Дорогая госпожа, прошу.

Вздох. Уже громче. Проясняется сталь. Но не узнает, потому что другого желает увидеть Ингерда. Кого-то, в чьих объятиях ощутит себя маленькой и хрупкой.

- Эйга?

- Да, госпожа, - мальчик отходит с почтительном поклоном, пряча руки за спину.

Запомнить, сохранить. Это невозможное ощущение от прикосновения к прохладной шелковистой коже. Прикусывает изнутри щеку Эйга. Надеется, что не покраснел, и отчаянно стыдится того, как четко запечатлел в памяти сей миг.

- Затопи Купальню, - просит Ингерда.

Опустившись на ложе, поворачивается на бок. Съехал ворот сорочки, обнажив выступающие косточки позвоночника. Ноет под ребрами у Белой Птицы. Там, где воет отголосок юной души, не способный сопротивляться надругательствам. Смерть лучше такого существования.

Мнется Эйга в нерешительности. Порывается утешить, да как не знает, и окончательно сдается, захлебнувшись в омерзении к себе, стоит шепоту напомнить:

- Иди.

- Как пожелаете, госпожа.

Когда Ингерда возвращается из Купальни, Эйга уже заправил её ложе, зажег свечи и раскурил благовония – сандал и мускатный орех, которые сипухе подарила Журавль, и отдал распоряжение Белуху, чтобы тот принес из Трапезницы ягод, пряного вина, хлеба, сыра и подвяленного мяса, которое любит Ингерда.

Белая Птица вплывает в покои под клёкот сычиков. Влажные волосы ниспадают каскадом, обрамляя порозовевший после парилки лик, и у Эйги перехватывает дух от того, как красива Белая Птица. Достойна фресок, выписанных самыми умелыми художниками, пусть и одета совсем просто по сравнению с её царственными нарядами. В белой рубахе и накинутой сверху шали, сколотой на груди скорлупкой броши, Ингерда вдруг видится Эйге непривычно близкой. И всё ещё уязвимо-печальной.

Наливает ей вина мальчик, пододвигает угощения, а сам чтобы хоть чем-то занять руки и беспокойный ум берется за шкатулку.

- Ещё одного ворона мастеришь?

- Да, госпожа, - скромная улыбка. Перья утопают стержнями в глине. – Я... я хочу научить их летать без свирели.

- Хорошая задумка, - её голос как свежевыпавший снег, пушистый и покалывающий, стоит зачерпнуть в ладони.

Однажды Эйга попросил Белуха принести ему снег. Будто бы для Ингерды, но то ложь. Безобидная шалость, ведь мальчик не просил ничего непозволительного. И Белух принес. Скрипучий снег, сверкающий белизной на фоне прожилок породы. Дурманящий как воздух за пределами горы.

- Подай таз.

Эйга выполняет приказ незамедлительно. Медный таз всегда стоит на низком столике, как и кувшин, который не бывает пуст. Наполняют его Белухи, а уж откуда они берут воду– за пределами горы или спускаются в её недра, мальчик не ведает.

- Госпожа.

Пригубливает вино Ингерда, кладет в рот кусочек сыра:

- Теперь ларчик с когтями.

И это исполняет Эйга в мгновенье ока. Открывает крышечку родонита и гематита. Серебряные когти мягко позвякивают сочленениями на девичьих руках. Искорки вспархивают мотыльками.

Возвращается Эйга к своему ворону. Поёрзав, косится на Белую Птицу. Завораживает её волшба, леденяще-будоражащая и в то же время наполняющая от макушки до пят.

- Могу ли я спросить, госпожа?

Чуть заметный кивок. Когти проходятся по водной глади. Растворяется Ингреда мыслями в ряби. Нити проступают на поверхности воды. Эйга же пожевав губы произносит полушепотом:

- Вы всё ещё наказываете жителей Серебряного княжества?

Взгляд прозрачных глаз заставляет стушеваться. Что-то мелькает возле нити князя.

- Тебе их жалко?

- Нет, госпожа. Просто... не они ведь виноваты в гибели вашего брата.

- Не тебе судить.

Облизывает сухие губы Эйга, понурившись.

- Прошу простите меня. Я не желал вас оскорбить.

- Молчи, - клацают когти.

Он сразу представляет их на своей шее, а потом и на груди. Прямо над местом, где колотится сердце. Сычики дремлют под потолком. Потрескивают свечи, стекая восковыми речушками.

- Если бы я желала, то давно бы их извела. Однако они ещё живы. А теперь подумай, зачем я с ними так поступаю. Ты ведь умный мальчик.

«Умный мальчик». Эйга пытается скрыть досаду, потому что звучит это не похвалой, а разочарованием. Уж мог бы догадаться. Впитываешь науку Птицы. Будь добр, соответствуй.

- Чтобы... они были недовольны лисьим князем, - тянет Эйга, нащупывая тропку. Берет очередное перо, чтобы справиться с дрожью. - Чтобы сам князь испугался и взмолил вас о помощи, - звучит достаточно складно, а потому невольный румянец выступает на щеках. – И преподнёс душу Аксара в виде покаяния?

- Если ты способен понять столь простые вещи, то более не спрашивай. Не серди меня.

Оглаживают когти волны.

Чтоб эту Кукушку и её пушки! Точно руку приложила к случившемуся. А лис! У себя на груди Тоичи его пригрели и проглядели изменника. Аксар... Как можно было сломя голову нестись в бой, забыв обо всем на свете?

Укол под ребра. Хмурится Ингерда.

Кто бы говорил. Сама так же неслась, когда...

Отпустить бы брата с миром, да не поворачивается язык молиться о его смерти. Не первый её найденыш, но первый сумевший принять дар от Матери.

- Госпожа, а нельзя морок на князя навести? - Чешет подбородок Эйга.

- Нет, - отвлекается от дум Ингерда.

- А на слуг или стражника?

- Нет.

- Госпожа, - взгляд Белой Птицы отзывается давлением на поясницу. – А нельзя ли... нельзя ли его родных проклясть? Жену, детей, если они есть, - он не узнает собственный голос. Бесстрастный, доносящий словно издалека. Кромешная тьма кличет. Брошен. Брошен. – Обычно люди ведь души не чают в близких, - рассказывает о своей семье Аксар и так и светится от любви. Глядит на него Эйга с недоумением, да зависть им овладевает. - Если что-нибудь с ними сделать... что-нибудь, что вынудит Саяна подчиниться.

В её лике неподдельное удивление. Почему она раньше не замечала у мальчика такого выражения глаз? Тоскливого, темного. И требующего. Воздаяния.

- Их род защищен. Как, объяснять не буду. Это знание не для тебя.

Вновь блеклая тень на глади волн. Обволакивает нить князя растрепанной тучей. Щурится Птица. Совсем сник Эйга. А туча наливается угольной чернотой с красноватыми прожилками точно кровоточащая язва. Простирается к нитям Саяновых отпрысков. Кончик когтя задевает эту тучу, и ярость охватывает Ингерду. Испепеляющая, мучительная. Бледнеет туча, но никуда не девается.

- Проклятье, - шепот девичьих уст.

Поднимает голову Эйга, плохо расслышав.

- Госпожа?

А Птица вдруг проводит по его волосам. Внезапная ласка вызывает бурю в Эйге. Льнет он к девичьим ладоням. Ластится беззастенчиво.

- Разве Матерь Зима не поможет, госпожа?

- Аксар сам виноват в том, что с ним случилось.

Вздрагивает Эйга, жмурится болезненно.

- Раньше умирали Младшие Дети?

- Умирали. И будут умирать. Матерь Зима не вмешивается в их дела, пока они не станут Старшими, - перемена в её тоне.

Приоткрывает глаза мальчик и видит улыбку, нежную как кинжал, спрятанный в рукаве для первой брачной ночи.

- Получит свое, лисий князь, - в стальных очах приговор. След губ на мальчишеском лбу тает снежинкой. – Получит...

- Ответьте мне, мудрые Ягини, что за проклятье повисло над княжеской нитью?

Шикает третья Ягиня, поведя хвостом:

- Прозрела наконец.

- То предсмертное проклятье твоего брата, - отвечает вторая Ягиня. Гордость вспыхивает в сердце Ингерды. – Неумелое, а оттого не способное погубить. Таится как хворь.

- Могу ли я с помощью этого проклятья вернуть брата?

- Можешь.

- Но зачем, дитя? - Вдруг щерится третья Ягиня.

Дребезжит хихиканье. То первая Ягиня склонилась над цветами, жгущими ледяным пламенем.

- Вызволить душу брата и его голову и принести их в Куолас-хайа, чтобы возродить как Старшее Дитя.

- Больно слаб он. И больно много крови ему бы понадобилось, - пожимает плечиками третья Ягиня.

Обычно люди ведь души не чают в близких.

Понимание сминает уголки девичьих губ:

- А если я напою брата кровью детей его убийцы?

- Тогда вернутся к нему силы. Если он не потеряет разум на этом пути, - глаза второй Ягини - агат с белесыми прожилками, точно черви копошатся. - Не рождалось ещё подобным образом Старшее Дитя. Но способно родиться.

- Как мне дать проклятью вылупиться? Чтобы поразило оно род лисьего князя.

- Проси Матерь. Пусть цветет Пустота, - голос третьей Ягини становится зычным, множится эхом. – Вечная и неподвластная.

- Но разве не будет то вмешательством?

- Отнюдь, дитя, - движение челюсти первой Ягиня. Жует собственный язык старуха. – Проклятье уже существует. Нужно лишь вскрыть его как нарыв.

- Иди к Матери.

- Плетет она нити.

- Творит жизнь.

- Покажи нам, как Младшее Дитя обернется Старшим иль потонет в безумии.

***

Что-то в шипящих нотках голосов настораживает Белую Птицу. И её тревога усиливается, когда, войдя в палаты, где обычно собираются Гнездовые, она обнаруживает Лебедь, Кукушку, Скопу, Пустельгу и Лунь.

- Сестры?

В их глазах сквозит голодное и злое. Солоноватый запах витает в воздухе.

- Что вы здесь делаете?

- На дела твои любуемся, - выплевывает Скопа. Белизна рубахи, крапчатое ожерелье ворота, бурый кожаный доспех, крючки в светло-русых косах. Изогнут клинок меча.

Запах крови усиливается.

- Ты ещё не Матерь, - поддакивает Лунь. Темно-серый кафтан с разделённым прорезями подолом поверх рубахи и портков. Мягкие сапожки. Колчан за спиной и лук через плечо.

- О чем вы? – Подходит ближе Ингерда.

- О том, сестра, что далеко ты зашла в своем гневе, - вступает Лебедь – настоящая царица, выше сестер на голову, с длинной шеей, покатыми плечами и печальным взглядом темно-синих глаз.

Платно спускается златом до пят. Оплечья, наручи и кика, отделанная самоцветами. Адамантовы коготки на пухлых пальцах, а в самих пальцах платочек. Не видно оружия, но Ингреда знает – стоит Лебедю скрутить платочек в жгут и явится копье.

Запах крови обволакивает душным облаком. Опускает взгляд Белая Птица, желая увидеть его источник, и натыкается на Кукушку, что сидит у ног Лебедя, держа на коленях кого-то, завернутого в саван. Лишь спустя гнетущую молчанием минуту угадывает Ингерда в мертвой девице смутно знакомые черты.

- Агнешка моя, - сипло поясняет Кукушка, и ненависть обжигает взглядом талой воды. – Довольна?

- Чем?

Рокот прокатывается по сестрам, словно птицы расправляют крылья, недовольно перебирая когтями по жерди.

- Что убила моих Младших.

Делает шаг назад Ингерда. Взглядом сестер обводит, но не находит ничего кроме осуждения, гнева и чего-то выжидающего, словно готового вот-вот наброситься и приняться рвать в клочья. Затаенный страх. Страх того, что сипуха и с их Младшими подобное сотворит.

- Я никого не убивала, – просачивается дрожь оттого, что застали врасплох. И служит это сигналом.

- Конечно, - хмыкает Кукушка. – Ты и моего младенца не губила, и ко мне не прилетала.

- Младенца я не трогала! – Ощеривается Белая Птица, да колет знание в груди. Ложь. Ложь! Чуют её сестры. Наступают, глядя исподлобья.

- Ты прилетала к Ваерге после того, как твой Акк-Кьяле пал? – Словно из ушата окатывает Лебедь. Знак сестрам отступить. Взяла на себя роль судьи. – Не таи. Говори как есть.

- Прилетала.

- И что же?

- Я лишь поговорила с ней. И никого не трогала.

- Поговорила, - усмехается Кукушка. В лоб мертвую Агнешку целует. – Слюной от ярости аж брызгала. Улетела да вернулась. Зачем я только сказала тебе, что к Лебедю улетаю! С собой нужно было Младших забирать. Да я даже помыслить не могла... - поднимается выше голос, звенит. – ...что ты на них покусишься. Думала, только я тебе нужна, раз уж решила меня в чем-то вновь винить. Но их... их то за что? В чем они провинились? Или ты рассудила, что раз Младшего лишилась, то и моих сгубить надобно? Чтобы уж точно на твои земли не позарились?

- Да что за небылицы ты сочиняешь! – Взрыкивает Ингерда. Было замахивается, но Кукушка сама ей на грудь кидается.

- Сука ледяная! Матерью себя возомнила?!

- Ваерга, - хватает её за плечо Лебедь, пока златые когти не вонзились в лик Белой Птице, пока серебряные когти не взметнулись к горлу Кукушки. Всё мрачнее сестры. Явная угроза от них исходит. – Тише, Ваерга.

Всхлипывает та. Вздергивает подбородок. Слезы текут по щекам.

- Чтоб Ягини тебя сожрали!

Ингерда ушам не верит. Глазам не верит. Да лежит Агнешка.

- Что вы... вы разума лишились?

- Покажи свое оружие, - требует Лебедь, загораживая Кукушку. – Мы раны Агнешки все видели. Такие раны только твоими серпами можно нанести. Заговоренным оружием, выкованным здесь, в Куолас-хайа. И эти раны не спутать ни с какими иными. Волшба в них. Покажи свое оружие, Ингерда!

Сглатывает Белая Птица. Рукой взмахивает и спустя пару мгновений сычики к ней подлетают.

- Принесите серп, - старается сохранять хладнокровие Ингерда. Уносятся сычики.

- Серп? – Переспрашивает лунь. – Почему один серп?

- Оба неси! – Взвивается прежде молчавшая Пустельга, пятнисты юбки, лийстик в черную полоску, наплечный виллайне с крапчатой каймой. Шелковый урбус, покрывающий голову, подвязан на затылке. Боевая коса тонка, но её лезвие режет даже при взгляде на него.

- Ингерда, - призывает к тишине Лебедь. – Почему ты сказал принести всего один серп?

Косится на Кукушку Белая Птица. У той ни тени улыбки. Прежняя ярость, смешанная с подозрением.

Неужели и правда?

Нарастает шелест крылышек. То сычики спешат.

- У меня нет второго серпа, - выдыхает Ингерда, пальцы крепко меж собой переплетает.

- Куда же он делся?

- Я потеряла его. В Старгороде.

- Ты и потерять оружие? – Удивляется Лебедь.

Кивает Ингерда. Приняв от сычиков серп, передает его Лебедю. Ведет та по лезвию адамантовыми коготками.

- Твоим серпом это свершено было, но не этим. А тем, что ты потеряла.

- Будто бы потеряла, - вмешивается Лунь, презрение уст. – Как удобно, сестра. Не так ли? Ни в жизни не поверю, что ты оружие потеряла. Куда ты его спрятала?

- Я никуда не прятала, - огрызается Ингерда. – В Старгороде серп.

- А чего не забрала?

- Не смогла. Защита не дала.

- Что-то у тебя всё нескладно выходит, - вставляет Пустельга, покачивая косой. Обнимает её древко точно милую подругу. – Даже если ты его потеряла, никто бы им не смог орудовать. Только другое Дитя Матери.

Вновь косится Ингерда на Ваергу в уже пугающей дрожи, да Кукушка идет красными пятнами, аж задохнувшись при виде этой немой догадки.

- Если посмеешь мне в лицо сказать... - шипит. – ...что это я твоим серпом своих Младшеньких убила, то я тебе прямо тут сердце вырву.

- А отчего не ты? – Чувствует себя в ловушке Ингерда. – В Старгороде твои пушки, так чего же кто-нибудь и серп тебе не притащил.

С визгом бросается на Белую Птицу Ваерга. Успевает Лунь её подхватить за пояс, успевает Скопа её, захлебывающую ревом, к себе прижать.

- Сестра, сестра, не слушай сей яд, - бормочет.

- Знаешь, Ингерда... - протягивает Ингреде серп Лебедь, но отпускать его не торопится. – ...я тебя не узнаю. Ты ведь одна из первых Дочерей. Единственная, кто из них в Гнездовище участвует. Так почто ты так жестока с той, кто позже тебя появилась? И почто подобные речи ведешь? Почто клевещешь? Скажи, где Анка и Алка?

- Я... не понимаю, - заикается Ингерда. На Ангешку взгляд опускает.

- В покоях Ваерги зарезали трех. Крови там столько, что я бы даже подумала, что убивали больше людей. Но тело лишь Агнешки покоилось. Анка и Алка с тобой сражались? Что случилось, Ингерда? Зачем ты забрала оставшихся Младших? Они ещё живы?

- Я. Никого. Не убивала.

- Что ж, - разжимаются пальцы. Ингерда прижимает серп к животу. – Тогда пойдем с тобой к Матери. Она уж рассудит, врешь ты или нет.

 - Приветствуем вас, великая Матерь. Да пусть будут светлы ваши дни и бесконечны ночи, пусть волшба ваше преумножается и во век не рассеивается. Дочери ваши, Венцеслава и Ингерда, пришли к вам c низким поклоном и со смиренными сердцами.

Изгибаются клубы тумана, расступаясь пред Лебедью и Белой Птицей. Несет тело Агнешки Венцеслава. Хруст шагов по заледеневшей траве, иней сиреневых цветов. Купола потолка будто бы не существует, как и стен. Словно рухнуло небо да забылось вечным сном. Редкие снежинки кружатся в воздухе, остро журчание воды. То там, то тут вспыхивают паутинки сплетенных воедино чар.

- Беда пришла, великая Матерь. Раздор среди твоих Дочерей. Рыжая Кукушка Ваерга обвиняет Белую Птицу Ингерду в смерти своих Акк-Кьяле. Убиты они серпами Белой Птицы, раны их о том кричат, - бережно укладывает Агнешку на траву Лебедь, не пересекая незримую черту, и сжимается сердце у Ингерды. Происходящее кажется сном. – Белая Птица не смогла показать оба своих серпа, потому просим мы рассудить нас, великая Матерь, правду ли говорит Белая Птица, и кто убил Младших Рыжей Кукушки. Просим вас покарать виновного.

Поток слабого ветра путается в кварце рясен. Безмятежно пушатся клубы лапами. Ингерде вдруг мерещится рык. Мерещится косолапая поступь. И хлюпанье.

Приближается белая медведица. Смакует, как непроизвольно подтягивает к груди ноги её Дочь, прикрывая живот. Проступает животный ужас потом, скручивает нервы в колючие лозы. Но против челюстей рожденной теми, кого считают живым воплощением Богов, не выдержат даже зачарованные кости.

Нет, Ингерде не мерещится. Расправляются два белоснежных, в угольную крапинку крыла. Дымка нахлестывает на стены. Необычайно крупная сова примостилась на алтаре, и разворошённое месиво пред ней. Удел тех, кто не принял дар – вернуться в Пустоту.

Заходится визгом Ингерда, когда медвежья лапа вспарывает ей грудь. Когда наваливается всем чудовищным весом медведица, припечатывая к камню и вышибая дух. Находят живот челюсти. Замирают, принюхиваясь, на несколько страшно бесконечных секунд, прежде чем закопаться в содрогающиеся внутренности. Проходятся когти по бедрам крюками.

Мутнеет взор. Запрокинута голова. Прижата щека к холодному камню. Россыпь брызг. Катятся слезы. Пока дергается тело и поднимается ненароком таз, следуя за рывками массивной головы.

Крошечная ножка подлетает в воздух. Щелкает клюв.

- Великая Матерь, - поклон. – Уповаем на вашу мудрость.

Медведица будет приходить так семь дней к восстанавливающей жертве до тех пор, пока та не познает несокрушимое отчаянье. И смерть. В муках и страданиях, беспомощная пред чужой волей, прикованная, измученная, сгорающая в агонии. Но знающая, ради чего она через это проходит.

Тогда коснуться треснувших губ материнские губы. Подарят вдох. И если разгорится искра гнева, если поднимется первозданная ненависть, то оживет дитя. Явится очищенным. Познавшим Пустоту и Тишину.

Клёкот похож на свистящий смешок. Сверкают радужные блики.

- Подойди, Ингерда, - бездонны очи, заключившие в себе многовековую мглу.

Она сидит на алтаре, согнувшись по-звериному. Седовласая женщина - сплетение костей и жил. Окровавлен рот. Пальцы шарят по поверхности алтаря, подбирая мелкие кусочки, чтобы убаюкать их в ладонях, прежде чем проглотить. Кто-то из Гнездовых не дождется доброй вести.

- Матерь, - Ингерда кланяется так низко, что волосы касаются травы, когда Зима спускается с алтаря. Невероятно высокая и обманчиво истощенная. Облачена в полупрозрачные одеяния, сотканные из тумана и паутинок волшбы.

- Я не убивала, Матерь, - шепчет Ингерда, глядя на босые ступни Матери. На темные ногти. На серовато-синеватую кожу.

Уже давно не человек Матерь Зима. Ближе к природному духу, к ветру и вьюге, которыми управляет. Ближе к изнаночной стороне, с которой живет бок о бок и которой питается. Взяв смерть, ею стала подобно своей горе.

- Ты хотела что-то ещё поведать, - стон горы, её рокот. – Выпрямись.

- Да, Матерь, - приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться со взглядом, которым тьма пропасти глядит на любого осмелившегося в неё заглянуть.

Ингерда старается говорить коротко. О смерти брата, об измене на Серебряных землях, о Саяне и проклятье.

- Молю, помогите, Матерь, - белеют костяшки стиснутых пальцев. - Вскройте проклятье, позвольте выплеснуться в мир.

- И как ты хочешь, чтобы оно звучало?

Паутинки искрятся хрустальными слезами. Звон, доносящийся с изнанки. Ингерда невольно погружается в него. Расслабляются пальцы.

- Пока Саян добровольно жертвует своих отпрысков моему брату, род Пястов будет процветать. Пока несет бремя убийцы Саян и передает его по наследству избранному из своих детей, а тот продолжает совершать приношения, род Пястов будет процветать. И пусть длится это до тех пор, пока не окрепнет мой брат.

- Но если они воспротивятся? – Обволакивая.

- Если жертвы прекратятся, то собственная кровь обернется отравой для Саяна, его детей и их детей, и внуков. Сгниют они заживо. Однако если покается один из наследников, принявших бремя убийцы, и вернет душу и голову моего брата, то проклятье развеется, а вы обретете нового Кышт-Кьяле.

- Вынесет ли твой брат сие испытание?

- Если Аксар утратит разума и сгинет, тогда я буду горевать. И изничтожу род Пястов, чтобы не осталось о них даже памяти.

- Да будет так.

Растерянно поднимает брови Ингерда, когда Матерь Зима вдруг склоняется к ней. Ложатся длинные пальцы на девичьи плечи. Охает Лебедь, а Белая Птица приоткрывает рот, дрогнув. Прежде чем зубы впиваются ей в шею.