Дети Зимы: Волчонок

Песнь свирели распадается на пенные брызги, соединяясь с рассыпчатым эхом. Птичник, пожалуй, ещё одно место кроме Трапезницы и Купален, куда заглядывает Эйга. Выцвело пятно на полу. Блеклый призрак покачивается на пояске. Переплетение жердочек и насестов. Оконца под потолком. Бойницы, за которыми молочная пелена. Просыпаются обитатели птичника.

Забрался на выступ Эйга. Подбитая мехом накидка на плечах. Несколько снежинок ложится на запястье. Выводит завершающие ноты свирель, и ворон, что недавно был глиной, перьями и бусинками, усаживается на насест, щелкнув клювом.

Доволен мальчик. Послевкусие покалывает родниковой водой. Вот бы научиться так, чтобы сыграть лишь разок, и ворон отправился бы за пределы горы. Стал бы глазами и ушами мальчика. Чешет нос Эйга. Бесплотные мечты. К тому времени гора может уже избавиться от него, рассудив, что изрядно волшбы вобрал.

Грузно опускается на плечо старый ворон. Каждое свое возвращение в птичник ведает прикормившему его мальчику о лесах, что расстилаются до горизонта. О море, где валы охотятся за суетливыми чайками. Об утесах и пещерах, разевающих беззубые рты. О горных цепях, что тянутся хребтами павших драконов. О долинах, по которым скачут оленьи стада. О лугах, цветущих меж рукавов рек.

Столь пленительны эти рассказы, что забывается Эйга, пропуская через себя образы. Ветер путается в перьях, запах соли заполняет ноздри, постукивают когти по древесной коре, и оседают влагой облака, а кожа ощущает прикосновения солнца.

Моргает Эйга, возвращаясь в птичник. Благодарно гладит ворона по шейке. Избавиться бы от голосов, что поселились в голове. Не чувствовать потоки в стенах и капли внутри самого себя, словно сшили без ниток. Живой Белух. Любимый сын.

Сдерживает болезненное мычание Эйга. Взлетает ворон. Грязно. Грязно и страшно.

Не корми меня, гора, не корми больше.

Шумно выдыхает через нос мальчик.

Ох, нет, гора, обманываю я тебя. Корми меня. Корми меня, милая мать. Запихивай в глотку, наполняй до краев. Потому что тогда я смогу быть хоть кем-то...

- Госпожа, - он чувствует её приближение, даже не видя огромную тень, что проносится над птичником.

Непрошенная слеза. Эйга смахивает её рукавом. Томительная разлука вдруг кажется мгновеньем. Несётся во всю прыть мальчишка, а коридоры ложатся ему под ноги, заботливо подсказывая кратчайший путь.

***

- Прошу вас, мудрые Ягини, внемлите гласу Белой Птицы Ингерды.

Блюдце крови. Трескучи вздохи огней. Космы сталактитов опутывают копья сталагмитов.

- Поведайте, как быть? На моей земле измена. Погиб правящий род Тоичей, а тот, кто его сгубил, сын уездного наместника рода Пястов, Саян, убил и моего брата Аксара, но не способна я свершить отмщение. Не дается мне в руки нить убивца. Не берут Старгород ни ветра, ни пламя. Не желает разверзнуться земля, и не ступить мне на улицы. Под защитой град. Мне её не преодолеть. Потому скажите, мудрые Ягини, неужто Саян прознал про древний закон?

- Убийца твоего брата непрост, - скрежещет Ягиня, что подобна иссохшей мумии. Облепила желтоватая кожа кости, бляшки укрыли череп, а жидкие прядки повисли на висках. Кровь согревает её горло первой. Вышивка полотна. – Закон и правда на службу поставил. Сгубив твоего брата, отведал его крови и плоти, дабы оградиться от чар Зимы. Прахом же твоего брата сберег свое жилище, а душу юнца заточил в плен.

- Мой брат ещё жив? - Так вот отчего в груди скреблось.

- Не жив и не мертв, - оскабливается мелкими зубками вторая Ягиня. Женщина средних лет, чья кожа тронута сетью мелких морщинок. Платок с маками на плечах, убраны волосы под кику. Натянуты нити на ткацком станке. - Душа его в игле, а голова – в сундуке.

- Гаснет уголек, - визгливо хихикает третья Ягиня, девица с косами до пола да старушечьим выражением румяного лика. В левой руке кудель, в правой веретено. Потешаются разномастные глаза.

Глядится в них Белая Птица словно в зеркальце. Помнит эти глаза, потому что сама некогда положила в люльку младенца с такими же очами. Девочку. И как эти глаза оказались у Ягини? Но свалены в углах детские косточки. Заплутавших ли, призванных ли утолить голод.

- Каков ему отмерен срок?

- Никто не ведает. Чудно, что вовсе сумел задержаться. Упорен твой брат в своих чувствах, - плутовской прищур, сквозит вопросом, который можно задать. Да Ингерда пропускает подсказку.

- Возможно ли его спасти?

- Возможно, - кивает средняя Ягиня. - Покуда убийца жив.

- А если сгинет?

Чуть ли не трескается пополам личико третьей Ягини от злорадной усмешки, пока держит ответ средняя сестра:

- Сгинет и твой брат.

- Значит, жизнь моего брата отныне связана с жизнью Саяна?

След крови на почти отсутствующих губах второй Ягини. Прикрыты веками бездонные глаза.

- Не так, дитя.

- С его родом?

- Верно. Он может передавать свое клеймо. Правда после этого долго не проживет.

- Могу ли я выманить Саяна? Заставить его покинуть град вместе с иглой?

Переловить дружинников. Выжечь подчистую земли. Пожертвовать людом в угоду брату, но предупреждающе грозят узловатым пальцем.

- Даже если Саян покинет Старгород с иглой, отнять её не в твоей власти. Не забывай о законе. Невозможно вернуть силой то, что силой и отняли.

- А уж если задумает новоиспеченный князюшка вовсе бросить княжество и, предположим, в степь убечь, - третья Ягиня свивает хвост в кольца, хрюкнув от удовольствия. – То стоит пересечь ему границы, игла сломается, где бы она ни была.

Шипит досада. Склоняет набок голову Белая Птица, поджав губы. Постукивает когтями, высекая искры. Значит, придется смириться, что Саян князь.

- Могу ли я навести морок на слугу или стражника да приказать принести мне иглу?

Третья Ягиня дождавшись, наконец, очереди прикладывается к миске. Шумно сёрпает.

- Принесут тебе её и что? Понесешь так в гору, и брат умрет.

- Тогда как мне его возвратить?

- Повторю. Нельзя получить силой то, что силой и отняли. Разве не таков закон? - Произносит вторая Ягиня.

- Таков.

Ингреда пытается не показывать отчаянья, да никак не найдет достойного решения.

Укрыто тело саваном. Не поймать взгляда нежности, не увидеть, как робко улыбнутся уста, не услышать запаха – морская соль и костровый дым. Не услышать пение любимого скальда. Не сберегла жизнь, оборвавшуюся, когда пристали к берегам драккары.

- Молю вас, мудрые Ягини, укажите путь, и я спасу Дитя Зимы!

- Закон непреложен, - сплетают ряд за рядом. Подрагивают кончики полукостяных хвостов. - Но, если признает грех убийца, если возжелает исправить содеянное и испросит прощения, вернётся отнятое им, - поднимает взгляд Ингерда, готова угрозами достать нужное из Саяна, да добавляет Ягиня. – Добровольно и искренне то должно быть. Идти из души, от сердца. И ни угрозами, ни мороком, ни прямыми речами нельзя зародить зерно покаяния.

- Поведайте, кто подсказал Саяну свершить надругательство над моим братом?

Звонок хохот третьей Ягини. Гора вторит ей низким перекатом, от которого осыпается крошка потолка. Мрачен восторг разномастных очей:

- Тот, кто причинит твоему брата ещё много боли!

Цветут маки платка, поминая павших.

- Тот, кто сгниет заживо в своей страстной одержимости.

Белесые зрачки во впадинах глазниц. Шамкают обломки зубов над расшиваемым полотном, что не имеет конца.

- Тот, кто должен был сгинуть, но материнской милостью остался жив.

***

- Отправишься до степи, - воск запечатал шкатулку.

Убрав драгоценную ношу за пазуху, натягивает поводья гонец.

- Пшел!

Наблюдает колдун, как удаляется всадник. Ворота детинца и улицы Старгорода. Развалины храма. Заново его возводят. Пока люд ходит в другие церквушки. Остались позади стены. Тает гонец в морозной дымке.

Пачкают небо вороньи стаи. Укрывает шапка голову колдуна. Прячется он от птичьих взглядов. Отправившись в покои, прикидывает, как далеко сможет отъехать гонец, как быстро почуют содержимое шкатулки те, что волками таятся в сумерках, и сколь сильно было бы их разочарование, если бы могли они заглянуть в шкатулку и обнаружить вместо иглы склянку с сероватой жидкостью да щепотку праха.

Ветер заводит хороводы. Преследуют гонца тени. Щелкают пастями, хватают за ноги коня. Набухает темнота. Испуганное ржание, крики и свист хлыста. Сверкают светлячки очей. То лесавки высыпали в поля.

Берислав отрывается от испещренной убористым почерком бересты.

- Не тронули, значит, - гонец бледнее смерти. Слиплись от пота волосы на лбу, болезненно-красны укусы мороза. Шкатулка в дрожащих пальцах цела печатью. – Но и далеко не выпустили ... Поди прочь.

В покоях пахнет можжевельником и мятой. Возвращает шкатулку колдун на её прежнее место, самое видное, чтобы продолжила служить обманкой. Подлинный же ларчик надежно спрятан в сундучке, который не вскрыть, если не знать нужное слово.

- Калэнка, - шепот. Вряд ли кто станет случайно разговаривать по-мазовски. И вряд ли кто выберет именно это слово.

Голова Аксара и его серп покоятся в другом сундуке под навесным замком да чарами в старых темницах, что под капищем в дальнем закоулке детинца за садом. Древнее то капище, ещё до Старгорода возведенное. Кем – неведомо. То ли Ягини постаралися, то ли кто до них поставил два валуна – один что алтарь, второй что идол, ведь грубо высечены на нем три ока и сохранились отпечатки чьих-то черных ладоней.

Связана с капищем сказка и о первой княгине Старгородской. Мол, Ягиню она повстречала или вовсе сама была из них, но по её велению вокруг капища детинец и возводился, и по её же завещанию не трогают капище, потому как пока стоит оно – не падет и Старгород. А уж под темницы его позже приспособили, вырыв под капищем несколько помещений – верили, что находит в них что-то на заключенных, быстрее они каются.

Берислав каяться не собирается. Берислав желает скрыться от любопытных глаз в своем укромном уголке.

Лоснится искрами ларчик. Усаживается на стул колдун. Ногу вытягивает, морщась от боли. Игла на подушечке. Тонюсенькая и тупая с обоих концов. И не подумаешь, что душа в ней. Ощеривается Берислав. Показывается из-за облаков луна, желтая, точно волчий глаз.

- Эх, братец. Значит, и правда вызволить тебя не могут. Даже коснуться, - оглаживают пальцы иглу утешением. – И войти не способны. Жалки на деле отпрыски горы. И ты жалок.

Стихла метель. Открыла взорам остовы селений и городов с проплешинами ожогов, открыла избы и хоромы – разоренные гнезда, открыла тела – нити, оборванные серпами и клыками. Ширится народное волнение, подогреваемое слухами, что бо́льший гнев Матери Зимы грядет. В ужасе наместники. В ужасе бояре. Глядят на Саяна как волки на добычу.

Отчего Белая Птица на Старгород напала, а Падницу не тронула? Отчего храм разрушила? Уж не врет ли Саян из рода Пястов? Так ли было, как он сказывает? Может не Иляш предатель?

Сгущаются тучи. С опаской наблюдает Саян за происходящим. Велит Полкану держать дружину наготове. Если поднимется восстание, придется подавлять. И пугает это, ведь Белая Птица точно затаилась в засаде за пределами града.

Благо, хранят молчание Смаргдовичи. Заперлась в Паднице вдова. Сына ни наместником, ни князем не провозгласила. Видно, тоже выжидает, но и сдаваться не собирается, упорно не принимая Саяновских послов. Войска к Паднице стянула, а Падница что кость в горле. Неприступен град, высеченный в горе. Ни разу его не брал неприятель. И Саян понимает, что вряд ли сможет завладеть Падницей, когда шатко его положение.

А стужа меж тем вновь заволакивает. Не пробить лед на Вытле. До самого дна промерзла река. Идет снег, не переставая. Волки в селения забредают и путников дерут. Пропала дичь, спрятал леший и пушного зверя. С пустыми руками возвращаются охотники, если вовсе возвращаются. Гол лес. Стучит ветвями что обглоданными косточками.

Скот хиреет, люд хворает. Удручено качают головами старики. По весне долго оттаивать земле. Сдвинется срок посевов, и неизвестно, вдруг Матерь Зима не позволит проклюнуться зерну, а восходам заколосится. Голод пугает сильнее морозов. Голод уже скребется в ставни да в трубах подвывает, выпивая пламя печей. Наступит ли весна?

Плохо спит Саян. Стоит погрузиться в дрему, обращается она кошмаром. Рычит княгиня. Кангыж в хватке выгибается. Бежит княжна каштановой копной. Оседает на пол Минош. Братались однажды под дубом. В корни втыкали кабаньи клыки. Да пустое то было.

Горшочки с травами и баночки с настойками, склянка с сероватой жидкостью и мешочки праха. Голову и душу лучше держать порознь, ведь неведомо, насколько многое Матерь Зима передала отпрыскам от Красной Ведьмы да Ясноокого Зверя. Потому Берислав никогда не подносит иглу с душой к открытому сундуку с головой Аксара, когда спускается с ларчиком в заброшенные темницы под капищем.

Взвешивает в руке топор колдун. Тяжесть навевает воспоминания. Когда-то нравилось ему орудовать топором, и нравилось смотреть, как орудует им Яруш. Могуч был воевода, но сгинул, подобно всем смертным – нелепо легко. Также как отец, Вараш.

Не доверяет Бериславу Саян, а с его вспыльчивым нравом нынче не заигрывать бы. Как на иголках новоиспеченный князь. Нервный, смурной. Потому держится в тени колдун. Иглу изучает да творит волшбу там, куда нет ходу посторонним. То Саянова плата за обретенные земли.

Нравится власть, лис? По душе она тебе?

Перевернуть топор обухом вперед. Окинуть мрачным взглядом жертву на столе. Завязаны глаза, потрескались воспаленные губы. Прищелкивает языком Берислав.

Скулят за его спиной, звякнув оковами. Ослеплены узники, вырваны их языки, обмотаны повязками тела. Не заживают раны, в каких бы долях не смешивал колдун прах и то, что выделяется из головы Зимова Сына мутной жижей без запаха и вкуса, заполняя сундук. Но в сей день испробует Берислав кое-что иное.

Кость ломается не с первого раза. Приходится, схватившись за рукоять обеими руками, опускать обух повторно, дробя в двух местах под заглушенный кляпом вой. Рвет кость кожу подобно скошенному наконечнику копья.

Сытое мурчание в глотке колдуна. Отложен топор. Стекают слезы, сопли и слюна по щекам и подбородку жертвы. Мокрая тряпка кляпа. Берислав извлекает её самыми кончиками пальцев, прежде чем взяться за чашу. Давится жертва, сглатывая то плотное, что вливают в рот, зажав нос. Закашливается, а кляп норовит разжать зубы. И сколь угодно может противиться жертва, сотрясаясь в рыданиях – добьется своего Берислав.

- Люд мало говорит о шувани Каталинке и Звере Лиехае. Боязно им. А когда боязно, стараешься забыть то, что порождает страх, ведь если верить, то оно и случится. Не выспрашивай о них. Иначе люд обозлится. Хотя... - ухмыляется старая рованка, лопоча на языке, перекатывающимся гортанным гулом. – ...что тебе люд.

- Ты встречала их? Твой внук сказал, что встречала.

- Мой внук, дырлыно, охотно языком чешет, когда вкусит хмельного змия. В том напасть его. И не мне это исправить, а могилке.

- Так встречала?

- Мы – рованы, много преданий бережем. Из поколения в поколения передаем. Когда я была чаюри, дае мне сказывала, что есть на свете шувани с очами ночи, а волосами солнца, с кожей луны, а нутром горных недр. В груди её росинка, и пламя то не мягкое и согревающее жизнью, а злое и обиженное, местью порожденное. Палить да карать жаждет сие пламя. И жажда его столь бесконечна, что не затухнет оно как ни туши. Рань – не поможет. Поруби – восстанет. Голову отними – вернется. Сожги – так пламя породит вновь.

Ездит шувани верхом на Звере, с кем свой дух делит. Великий то Зверь, и росинка в сердце его что льдинка. Пронзает и шкуру перешивает. То он человек, то птица, то четырехлапый, то гад ползучий. Всё ему доступно. Есть он тень шувани, и его собственная тень многоглаза и необъятна. Очи небеса, а суть мгла. Мгла сия тоже вечна.

Смерть несут шувани и Зверь простому люду. Поруганным душам напротив даруют избавление. Помогают воздавать обидчикам по заслугам. Потому и боятся шувани и Зверя, и поклоняются им как дэвэлу.

Колышется свет на лезвиях. Вернуть кости на место, разрезать плоть, убрать мелкие осколки, зашить и покрыть мазью – смесь праха, трав, чар и серой жижи. Затихла жертва, ускользнула в забытье. Она хорошо справилась. Осталась жива. Надолго ли – другой вопрос.

- Кровь бы свежую, - ворчит Берислав, накладывая тугую повязку и привязывая к ноге жертвы жердочки.

Зря убили Аксара. Следовало его держать в клетке, как дикого зверя. Можно было бы отрубить руки или ноги, или и то, и другое, чтобы добыть прах для защиты. Только не отрастил бы себе заново конечности Зимов Сын? Сдержали бы его цепи, если бы впал бы он в неистовство? А он бы впал.

- Дэ васт, - требовательно вытягивает руку рованка, а стоит Бериславу дать, как ловко укалывает его невесть откуда взявшейся иглой.

- Что ты делаешь?

- Кровь в тебе чую, - облизывает иглу старуха, мычит. – И не ошибаюсь. Кровь, что берет исток от шувани и Зверя. Ох, я-то их кровь знаю. Говорила дадо, бросьте девку, не принимайте в табор, очи у неё нечеловеческие, вонь её пропитана кровью. А дадо не послушал. Пожалел. К нам взял. И утратили все мужики ум да разум, утратили его и бабы. Брехаться принялись да грызться. Всяк на всякого. А потом явился за девкой её светлоокий, - перебирают ногти гадальные камешки и косточки. - Не забуду вкус я проклятой крови, когда шувани мне жизнь подарила, чтоб я память о ней несла. Подарила да продлила так, что уж праправнук при мне ходит, а я всё не помру.

Оскаливается Берислав, а рованка продолжает:

- Кости и камни мне говорят, дали тебе эту кровь.

- Дали. Чтоб увечья излечить.

- Ох, нет. Я про кровь, что тебя от смерти удержала, - перевязаны волосы цветастым платком. Кольцо в носу. Морщины на шее, смуглой, как кора дуба. Звенят браслеты и монеты рубахи и юбок. – Много ты крови пил. Но первой была та, что не дала тебе уйти к дэвэлу.

Хмурится Берислав. Как ещё Зимова кровь могла к нему попасть кроме как не через Чотто. Если только...

- Значит, ты кровь Каталинки отведала и долго живешь?

- Живу. Но то кровь шувани. Она куда сильнее.

- Но даже кровь её отпрысков может исцелить?

Хихикает старуха тоненько. Ступни из-под юбок выглядывают. Браслеты златые.

- Значит, может, - выдыхает колдун, поднимаясь. Прекращает смеяться старуха. Глядит выразительно.

- Узнал, что хотел? – Щурится. Кивает колдун. Уголки его губ ползут вверх, когда рованка откидывает камни и веточки. – Ну тогда делай со мной то, что делал с другими. Авось в этот раз помру. А то измаялась. Беги только быстро. Иначе мои родичи тебя конями пополам порвут.

Нет, не стоило оставлять Аксара живым. Так спокойней.

Стаскивает со стола жертву Берислав, у стены укладывает.

Лучше бы ты, милый братец, держал язык за зубами и ничего Ингерде не разбалтывал. Лучше бы ты, милый братец, дал мне погибнуть. Что ж, теперь ты мертв, а я жив. Найду, как срастить себе кости, чтобы погас очаг в раздробленном берде. А если уж нельзя восстановить это тело, то придумаю, как поместить свою душу в здоровый сосуд. И никуда я не спешу. Вдоволь времени. Вдоволь душ, что можно поглотить.

Следующая жертва пытается ускользнуть из цепкой хватки, стоит снять с неё кованный ошейник, да в следующий миг падает на колени, послушная стуку погремушки.

Ай-я-яй. Пятерня в сальных волосах. Тащит Берислав за собой. Нельзя же так. Он ведь по-хорошему с вами. Не причинит боли кроме той, что необходима. Подкармливать не забывает да поить. Неблагодарные. Нет вам веры. Никому на свете веры нет. Кроме себя.

Он привязывает жертву к столу. Запихивает ей в рот тот же кляп, что был у предыдущей. Все вы окажетесь в яме. Если не исцелитесь и не порадуете творца.

Изогнутый нож режет легко, одно удовольствие. Но не нужны колдуну ровные линии. Тварь с телом медведя и человеческим черепом трепала грубо и безжалостно. Скатывается кровь бодрыми струйками. Следующая склянка - содержимое более жидкое, чем первый состав.

Раздается шипение. Прогибается жертва в спине так, что кажется сломает хребет. Держится на кончиках пальцев и макушке, прежде чем рухнуть, и опять подкинуть вверх грудную клеть рывком невероятной силы. Скулеж за спиной колдуна.

Рана расходится гнилостными пятнами. Мерзкий горклый запах. Сорванный визг. Берислав готов поклясться, что слышал влажный хруст, когда жертва впечаталась затылком в стол. Бьется исступлено, выворачивая суставы. Скребут ногти. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Бесконтрольные судороги. Насколько хватит?

Скулеж узников нарастает, а жертва, наконец, дергается в последний раз прежде чем застыть. Пробит затылок. Ободрана кожа на висках и ушах. Гулка тишина.

- Беда с вами, - досадливо трет переносицу Берислав. Пятерней волосы со лба зачесывает. Топор в руках лезвием вперед. Не волочь же тело целиком. – Беда...

- Слыхал, у тебя стряслась беда.

Белая Птица встречает снисходительно-уничижительную усмешку непроницаемой вежливостью:

- Зачем пожаловал, Бьерн?

А мужчина взирает сверху-вниз. Медвежья шкура на плечах, кожа брони да топор на поясе.

- По Матери затосковал, - блеск глаз, темно-серых, как штормовое море.

Сцепляет руки на животе Ингерда. Не пытается обойти мужчину. Бусы голубого и зеленого стекла, височные кольца - трилистники.

- Птицы да звери поведали, - продолжает Бьерн, оглаживая бороду, - что ты княжество потеряла. Да Младшенького в придачу. Что ж он. Только клыки выросли, а уж кусаться. Желаешь, я подсоблю?

Пусть злорадствует, злорадством подавится. Ревнив медведь и злопамятен. Но птицы тоже злопамятны.

- Лучше Варнхольдам и Гитъольдам подсоби. Ещё раз явятся к берегам Ладожского княжества с чем-то кроме торговых дел, я их умою кровью.

Раскатистый смех заходится в мужской груди:

- Если только кровью своих подданных.

Шагает Белая Птица по владеньям брата, вдыхая гарь и выдыхая зеленоватое пламя. Став Старшим Дитя, вершит месть. Потоплен флот, разорено поместье, пылает селение, вырезана дружина. Облачились в траур небеса. Зарево на кромках серпов.

Смотри же, приемный сын конунга, что ты сотворил. Смотри, к чему привел твой последний набег. И готовься заплатить.

- Острожней, брат. Или желаешь вспомнить былую вражду?

Сосредоточенная морщинка на лбу, а в глазах вожделение. Соль, кровь и железо. Разрезают волны дракары, рыская в поисках добычи.

- Злая ты, сестрица. Одиноко тебе небось, - она непонимающе изгибает бровь и тут же вздыхает. – У Каталинки был Лиехай...

- Матерь Зима, избавь меня от этого.

- Отчего же? – Поддевает пальцем Бьерн прядь бела злата, и девичье лицо темнеет.

Непроизвольно движение когтей. Прядь Бьерн выпускает.

– Мы с тобой Матери ближе всех. Оба Старшие, оба второго колена. Тебе ведь нужны союзники. Тот, кто от нападок сестер защитит. Младшими поделится. А может и вовсе обрюхатит. Тоскливо тебе небось на пустом ложе. Я же с тобой слажу. Разогрею да утолю плотский голод.

Плещется седое море. Шапки волн что барашки на пастбище. Льется песнь тальхарпы в почтительной тишине. Сказывает грудной голос о деве-тролле и воине, что ею бессовестно воспользовался. Проясняется задумчивый взгляд скальда, стоит ему задержаться на приемной дочери ярла.

Сидит Ингерда подле отца, в руках чаша с брагой из диких ягод. Рукава рубахи из льна украшены вышивкой. Пояс оплетает стан хангерока. Колечки на пальчиках, ленты в волосах. Струятся стеклянные бусы меж двух скорлуповидных брошек словно слезы, что проливает обманутая дева-тролль.

Развлекает пришлый скальд ярла, двух его жен и сыновей. И девицу, что несет волю Зимы, ещё не помышляя о доле Кышт-Кьяле.

Живет мирно и тихо Ингерда. Ловит взгляд скальда. Его глаза. В них можно утонуть. Тень длинных ресниц. Непослушная прядка на высоком лбу. Медный торквес вокруг шеи. Отвечает скальду Ингреда не менее открытым взглядом, ведомая пьяняще терпким томлением, что стекает медовыми каплями по животу меж бедер.

В то лето позволяет себе Белая Птицы побыть простой женщиной. Женщиной, что желает любви. И может разглядеть в скальде не только поэта, но и мужчину, который ей очарован.

- А что с чудкой своей делать станешь?

Костенеет Бьерн. Улыбка сводит ему скулы.

- Неужто думал только тебе птицы щебечут? – Не таит своего наслаждения Ингерда. Каков вид. Хуже, конечно, чем тот, когда Бьерн срывал себе связки проклятьями да хохотом, пока она потрошила его заживо. Мстила за убитого скальда. Мстила за свою любовь. – Что же ты? Раньше не задерживался у девок. Придешь, уйдешь, поминай как звали. А тут. К одной единственной уже полгода захаживаешь, точно пес на привязи. Пригожая она у тебя, ладненькая, а нравом вольная. С такой не забалуешь. И видно греет ночами хорошо. Глядишь, понесет медвежонка.

- Тьфу ты, - примирителен наклон головы. – Язва ты, сестрица.

Она лишь усмехается уголком губ.

- Так и быть, дар пришлю твоему новоиспеченному князьку, - трет затылок Бьерн, обещая с кровожадным благодушием. - Ему по нраву придется. Страха наведет. А девку мою, - голос становится ниже, - ты не трожь. Не для пустой забавы она. По весне супругой возьму, как попривыкнет ко мне.

Пасмурное небо и буйное море. Росли бок о бок, отражая друг друга. Пока не разошлись дорожки. И пока не прибыл Бьерн на змееглавых кораблях к берегам ярла, которого Ингерда звала отцом...

Ехидное хмыканье очаровательно в исполнении Белой Птицы. Отмахивается от неё Бьерн. Бросает напоследок колкий взгляд, словно проверяя, вняла ли предостережению, прежде чем направиться по коридору твердой поступью.

- Пусть живет, - шепчут вслед. Злопамятна Птица, да не настолько. Сколы на стеклянных бусинках, которых некогда касались пальцы скальда. Его подарок. Повторяют шрамы Ингердова сердца. - Всё равно сам её сгубишь своей любовью.

- Медведь! Медведь по людское мясо повадился ходить! Десятерых уж задрал. Никак изловить не могут.

- Это всё оттого, что Тоичи погибли!

- Надобно что-то делать! Надобно молить Матушку!

- Иль лисьего князя гнать! Неугоден он старым Богам! Небось он то княгиню нашу и княжича-наследника сгубил, подлец!

Вытекает толчками кровь из перерезанного козьего горла, пока клубится дымок над пучками полыни. Наблюдает священная роща воронами.

- Да прости нас, грешных, Матушка. Да обрати взор на бедных детей своих. Спаси и сохрани нас. Пощади и благослови нас. Заклинаем тебя Куго Юмо и Шочын Ава, не губи.