Глава 28. Жертва
Шумно в Трапезнице. Колышется потолок колдовского пламени. Тени - водоросли в прибой, ветви в грозу, влюбленные в укромном уголке. Щебечет детвора за длинным столом. В разгаре трапеза.
Эйга держится стены. Скользят по нему взглядами, не задерживаясь. А если и задерживаются - то миг узнавания и напускного равнодушия. Вылез-таки из укрытия любимец горы, почтил присутствием. Ни говорит ни с кем, ни с кем дружбы не водит. Небось зазнался, будучи личным слугой Кашт-Кьяле.
Все мы однажды пропадем в нутре горы.
Детвора не пододвигается, поэтому Эйге приходится примоститься на краешек лавки. Ссутулится мальчишка над миской. Ест торопливо, обжигая язык и нёбо кашей – смесью пшена, трав и оленины. Горячо, аж влага хлюпает в носу.
Была б его воля, не пришел бы из Верхних Чертогов, да только тогда можно с голоду помереть. Улетела Ингерда, а без неё Белухи не слушаются Эйгу и не приносят ему еды.
Скучает мальчик по Белой Птице. Тяготит пустота покоев. И так всякий раз, как Белая Птица покидает гору. Вдруг не вернется, а если вернется, то не вспомнит о нем. А если вспомнит, то не пожелает видеть. Тем более теперь, когда ему не нужно служить соперником и меж тем другом её Младшему.
Вероятно, прекратит она возиться с ним, учить ворожбе и словно пробовать, насколько многое может постичь простой человек. Однако вряд ли задумывается Белая Птица, что Эйга не совсем человек. Взращенный горой, кормящийся её чарами и продолжающий заполняющий внутри себя дыру, что не имеет дна.
Не поднимать очей. Не хочет Эйга помнить никого из окружающих его детей, потому что будет невыносимо, подобрав очередной осколок, узнать его владельца. Взгляд невольно цепляется за Белуха, притаившегося у входа в Стряпницу. Рука на косяке - синюшне-серая, с лиловатыми разводами. Обломаны ногти.
Сколько раз Эйга встречал Белухов в Верхних Чертогах, но именно в Детинце их вид вызывает особый трепет. Желтоватая кость сорванного лика и угольки глазниц. Болезненно вздрогнув, горбится Эйга.
Не они. Не они. Тише. Не выказать панику. Ведь тогда пропадет он.
Куолас-хайа как и Матерь Зима. Тоже бывает голодна.
Чаще Матери приносят младенцев, редко годовалых детей. Избранные становятся Акк-Кьяль, а тех, кого миновала милость, кладут в люльки Детинца. И растут эти дети. Сбиваются в группки, перенимают колдовство у ребят постарше, следят за хозяйством и мечтают выбраться во внешний мир, когда раздастся утробный зов.
Кто смел, того отпустит гора. Кто вел себя прилежно и упражнялся в волшбе, того отпустит гора. Кто достоин свободы, того отпустит гора. И загадывает детвора перед сном единственное желание, чутко вслушиваясь в гул Куолас-хайа.
Глотает кашу Эйга, не жуя. Белух скрывается в Стряпнице.
Белух у мраморной глыбы. Шестипалый Белух с родимым пятном на шее.
Кто выдумал такую жестокую мечту? Кто запустил круг напрасных надежд? Поведал, будто ждут у горы племена инассов. Будто надеются, что гора подарит им дитя.
- Ни слова про Детинец. Понял?! Их нет для нас. Нет и точка.
Он догадывается кто. И не обременяет себя надеждой. Даже уже горько не улыбается её проблескам в чужих очах. Доев кашу, относит миску к Стряпнице. Потом приберут. Ему же нечем дышать.
Белух неуклюже отступает в угол, когда Эйга скидывает в мешочек припасы, чтобы не возвращаться в Детинец хотя бы какой-то срок. Ловит взгляд Старшо́й – то ли осуждение, то ли зависть, то ли сочувствие. Хотя чему сочувствовать?
Эйга - единственный слуга Кышт-Кьяле, про которого все точно знают, что он и правда им является. Нет у него покоев в Детинце. Не появляется он здесь ни за чем кроме как за едой. Нечего ему тут делать, нет тут для него места. Оттого Эйга, робко прикрыв мешочек со съестным своим телом, кивает Старшо́й и спешит покинуть Трапезницу.
Его бегство пахнет обмочившимся шестилетним мальчиком, который вдруг осознал, что стало с теми, кого он считал семьей. Каштановые кудри, глаза цвета топей, клыкастая улыбка. Веснушки на щеках, мягкие карие очи и черно-золотая птичка-подвеска. Медная копна, звенящие поневы и игла, черпающая краски. Потоки струящихся бус и крылья заплаточных рукавов. Белесые кудри и щебет перьев. Звон монет на одеждах и зыбкая песнь вод.
Да убежать невозможно. Нашаривает Эйга хрусталик на бечевке и изумрудное колечко и зажимает их в кулаке, сходя по крутой лестнице. Выбирается из киселя замедленного времени Детинца в затхлую сырость Нижних Чертогов.
Извилисты закоулки. Было бы славно в них сгинуть. Вдруг гора уведет в сердце своих недр? И там сотворит очередного Белуха. Будет ли тогда помнить Эйга, кем он был?
Но гора ведет верным путем. Чудесные залы сменяют друг друга. Киноварь драконьего пламени. Алмазная пыль чешуи. Кварц рассветной зари. Рубиновый пожар заката. Малахит и змеевик лесов. Яхонт бурных рек. Берилл заснеженных равнин. Топаз первых цветов. Незабудки сверкающего хрусталя. Хвалится гора.
Хватают пальцы пустоту там, где миг назад была Иволга.
Лестница выступает из мрака. Бодро поднимается Эйга, ощущая, как всё вокруг незримо меняется. Легче дышится, а пространство кажется шире.
В Верхних Чертогах коридоры гуляют что кошки. Ажурны потолки. Стены местами повторяют узоры дерева. Мозаика и барельефы. Не уверен Эйга, что они дело рук человеческих. Словно гора сама их высекла, воспользовавшись чьими-то воспоминаниями. Двери, запертые иль открытые, покои, пустующие иль хранящие следы своих обитатели.
Огонь на ладони - росинка незнакомого лета. Вдохнуть её в лампадку. Разноцветны стеклышки. Эйга ловко забирается по приставной лесенке на свой насест. Здесь его укромный уголок.
В сундуке под насестом пожитки. Там же один из гобеленов Огневицы. Тот самый, с вересковой пустошью и четырьмя образами, покидающими зев горы. Там же палитра красок и опаловое блюдце с азуритовым шаром, конек Горко и мешочек с монетами.
Единственное, что Эйга держит всегда под боком - костяная свирель и шкатулка Иволги с лентами, лоскутами тканей и бусинками. Вот и сейчас он выуживает её из-под подушек и одеял.
Порой думается мальчику, что нет никаких Чертогов и Детинца, а есть каменные мешки и кротовьи ходы, по которым бродят заложники горы. Слепые, глухие, безголосые и изможденные. И пожирают друг друга, когда становится невмоготу. А красота им только снится, как последняя милость тех, в чьих глазах холод мира мертвых.
В покоях Белой Птицы пахнет хвоей, клюквой и смородиной. Эйга любит смородину. Любит её кисловатую сладость. Любит клюкву и её терпкость. Любит чай из еловых игл и полевых трав. Любит мурлыкать себе под нос, когда он в добром расположении духа. Любит спать на левом боку, поджав ноги, а прежде выстроив гнездо из одеял и подушек. Любит, когда треплют по волосам, черным и гладим. Расчесывают и заплетают косички. Любит воронов, потому что он на них похож. Такой же тонкокостный и легкий. Любит, как писало выдавливает на бересте ряд черт и резей, когда Ингерда учит грамоте. Любит запах воска, когда практикуется писать уже в складной цере. Любит слушать Белую Птицу и неважно, что она говорит. И любит, когда его любят. Хотя бы чуточку. Даже притворно.
Госпожа часто с ним делится. Не только волшбой и знаниями, но и историями о своей вотчине. Эйге хочется верить, что она делает это из привязанности, хотя какая привязанность может быть у Белой Птицы к людскому отпрыску.
Набор скребков. Принимается мальчик за чучело. Выточены косточки и шарниры, скреплены нитями мышц, скроенных из темноты. Глина замешивается с кровью. Эйга разминает её о дощечку, выжимая пузырьки воздуха и вкладывая тьму, что удобно черпать из своей тени. Густой и четкой, благодаря лампадке.
Костяная свирель запоет рассыпавшимся бисером, творя из благозвучия нот подобие души. Не способной мыслить, но способной запоминать. Не вторить ей тальхарпе.
- Там правда есть дети? – Мнутся мальчишки у лестницы в Нижние Чертоги. Поведал Эйга правду о том, какие чары заточены в горе и почему Зимову Сыну, пятилетнему мальцу, боязно в Чертогах.
- Да, - доказать. Эйга ни на что не рассчитывает. Но может станет легче, когда тайна будет известна ещё и Акк-Кьяле. Он ведь вынесет этот груз?
Берет Аксар Эйгу за руку. Обсидиан и лед. Кивают молчаливо мальчишки, прежде чем ступить во тьму. Трепыхаются огоньки. Пронизывающий кости гул переваливается ленно, клокочет. Что-то не так, а что, Эйга в толк не возьмет. Мелко потряхивает Аксара, но продолжает Зимов Сын шагать за воспитанником горы, который сам окунается в дрожь, когда вдруг не узнает поворот. Омерзительный скрежет. Порыв воздуха, будто что-то двинулось во тьме.
Разворачивается Эйга. Назад бросается, сжимая руку охнувшего Аксара до боли в пальцах. Не отпустить. Не потерять. А гул гортанно усмехается. Путает дорожки. Гонит ощущением преследования. Восстает стенами прямо перед носом, заставляя скулить. Вспотели ладони. Чуть ли не плачет Эйга.
Выпусти. Выпусти, милая жестовая мать. Признаю свою дерзость и каюсь. Только выпусти.
И она выпускает. Взлетают мальчишки по лестнице в Верхние Чертоги и валятся на колени. Отпускает паника так же внезапно, как охватила.
- Ты потерял дорогу, да? – Уточняет Аксар, отдышавшись.
- Не знаю, - врет Эйга. Потому что ему страшно от мысли, что придется снова ступить в Нижние Чертоги. А ему придется.
Но куда страшнее мести горы гнев Ингерды. Переступив порог её покоев, чует неладное Эйга. Аксар прикорнул на коленях названной сестры, и необычайно бледен его лик. Припухли веки, точно рыдал мальчонка. Девичьи черты напротив холодны до сведенных зубов.
- Подойди, - клацают серебряные когти.
Стоит же приблизиться, вонзаются в плечо Эйги и дергают так, что мальчик чуть не прикусывает себе язык. Хватают за подбородок. Жмурится Эйга, боясь, что ему выколют глаза.
- Ещё раз сделаешь подобное, и я убью тебя.
Спит Аксар. Спит, после того как осмелился тайком последовать за отправившимся в Трапезницу Эйгой, посчитав, что так точно удастся попасть в Детинец. Да сразу потерял воспитанника горы из виду и заплутал. Не стала церемониться Куолас-хайа, учуяв добычу. Повела к обитому железом порогу. Угодил бы на съедение Ягиням Аксар, если бы Ингерда не подоспела. Дала гора шанс на спасение, превратив казнь в предупреждение.
- Ты понял меня? Ни слова про Детинец! Их нет для нас! Нет и точка!
- Да, - заходясь всхлипами.
Отпустит Белая Птица, взмахнув крылом рукава. Не вспомнит Аксар по пробуждении о своем опрометчивом проступке. А Эйги не заикнется о других детях. Никто не желает знать о них. Собственность горы. Её часть.
Спорится работа. Позволяет отвлечься от застаревшего горя. Пора бы смириться. Покрыться щетинистой коркой и заснуть беспробудно внутри самого себя. Но кто же знал, что даже Младшее Дитя способно пробить очередную брешь в душе Эйги.
- Как ловко у тебя выходит! – Склонился Аксар к ворону, деловито ковыляющему по столу. Отрывается от свирели Эйга. Странно ему. Будто не его похвалили.
Порой всё ещё подмывает спросить. Слышит ли Аксар голоса в стенах? Различает ли осколки перемолотых душ до того, как они сплавляются с его собственной душой, нарастая слоями и утрачивая себя?
Но безмятежно улыбается Зимов Сын, и Эйга чувствует будто его обманывают. Лицемерят не таясь.
- У меня пока не получается оживить куклы, - продолжает Аксар, нахмурившись. Заметно ему замешательство Эйги. – Ты мог бы ещё сыграть, а я попробую повторить на тальхарпе? Или давай я сыграю, а ты скажешь, где я допускаю промах.
Пусть лицемерит, если и правда это делает. Лишь бы не отвернулся.
- Хорошо.
Тонкие полоски выходят из-под лезвия. Эйга бережно накладывает их на каркас, сглаживая границы. Намечает линии скребками. Мелькает мысль, что он словно ваяет скульптуру, и улыбка топей появляется в уголки губ. Вороньи перья в шкатулочке.
Мертвы. Все они мертвы. Даже Зимов Сын.
***
- Долго добираешься, Берислав, - придирка ради придирки, потому как прибыла раньше срока Ваерга с двумя своими Младшими.
Облетела гору – пологую, с тупой лысой вершинкой, увенчанной капищем столь древним, что уж и не поймешь, кто и кому приносил здесь жертвы. Придирчиво осмотрела и окрести, хоть делала это в прошлые встречи, прежде чем увериться - хорошее место. Правда ничем не примечательно. Речушка в паре верст - белая змейка.
Стоит же Бериславу поцеловать Кукушке ручку, она сбрасывает маску раздражения. Обе её Младшие, Анка и Алка, поглядывают на колдуна с подозрением. Хочется им спросить, кто этот человек, пахнущий сырой землей и могильным хладом. И что они делают в глухом лесу, когда должны были направиться к Лебедю. Да Ваерга велела молчать, потому Младшие лишь переглядываются.
- Помилуйте, нет у меня крыльев, как у вас, пани Ваерга, и ваших паночек, - выдыхает колдун, стрельнув в сторону девиц мглистыми очами. – Приходится так, по-простому добираться.
Приземистый то ли конь, то ли причудливый паук-переросток по щелчку мужских пальцев опадает словно обратившись жидкость. Шурша чешуйками, расползаются тени, оставляя на снегу вырезанного из косточки крошечного конька.
- Весьма изящно, - хвалит Ваерга, отчего морщатся её Младшие.
- Благодарю, - прячет конька за пазуху колдун.
Зев пещеры скрыт оплетенными корнями валунами и снежным навесом. Цепочки следов сменяются раскатистым эхом. Берислав любезно подставляет Ваерге свой локоть, и она принимает его. Стук рясен. Стук посоха. Шелест парчового подола и поступь атласных туфелек. Шаркают кожаные сапоги.
Привлекает Ваергу колдун. Страха не выказывает, лишь уважение без раболепия и заискивания. Точно не беспокоится, что златые когти могут сомкнуться на его горле. Что кинжал, скрывающийся в рябом рукаве, выскочит и прольет кровь, как не раз проливал.
- Берегите голову, пани Ваерга, - хрипотца над ухом.
Мерцают очи – одна пара волчьей зеленцой, другие зрачками вьюги. За спиной Вареги Анка разжигает огни, устав щуриться. Алка делает то же самое. И колдун поводит кистью руки. Рядом с теплыми огнями девиц повисают илистые. Странная улыбка намечается на лице Ваерги при виде их оттенка.
Гора же безмолвна, оттого отчётливо слышит Кукушка, как эхо воплей перекатывается в колдуне. Подобие рокота Куолас-хайа. А тоннель приводит в пещеру.
Вспархивают огни под сталактитовый свод, выхватывая из мрака несколько прялок, корзин с куделями и веретеном, шкатулочки нитей и игл, и ткацкие станки – для поясков, для рушников.
- Вам велено остаться, - обращается колдун к Акк-Кьяле, и те оскаливаются с трескучим шипением, но Ваерга показывает успокоиться. Поднимает взор на Берислава, который вкрадчиво шепчет: - Ягиня ждет вас, пани Ваерга. Я тоже с вами не пойду.
Её очи - весенняя капель и талая вода. Гранатовые розы накосника.
- Гора стоит на крови, - прогуливаются они по храму, мимо фресок и мозаики, мимо икон и лампадок.
Ваерге нравится бывать в храмах и церквях. Есть что-то в их свете и запахах, тягучих и сладковатых, в укачивающем ритме голосов и торжестве службы, в стенах, что ограждают, но в отличие от Чертогов не таят угрозы. Гул, что творится внутри церкви, мягкий и податливый, что яблочная пастила.
Когда-то стояла в косыночке Ваерга, совсем малютка. Когда-то ставила свечку за помершую матушку, тихую и кроткую. Мачеха была не такой. И её дочери, ставшие Ваерге, сводными сестрами, тоже не отличались лаской.
- Гора стоит на жертвах и душах, - продолжает колдун. – Вобрав смерть, ею стала и продолжает копить её, подпитывая хозяина.
Колышутся огоньки кандил. Шепчут-шепчут-шепчут прихожане, прикладываясь губами к образам. В отдельной подклети икона. Женщина на ней черноглаза и беловолоса. Изображена с всепонимающей и принимающей улыбкой, но Ваерга ни разу не видела подобной улыбки у Матери Зимы. Она вовсе её улыбок не видела.
- В Рове заложным покойничкам временами не лежится в земельке. Поднимаются они существами, не похожими на русалок, игош, полуденниц иль леших. Всех тех, кто связан с природой после смерти. То иные покойнички, - взгляд мажет по губам Ваерги. – Кровь пьют. И чтобы росла их мощь, чтобы обострялся ум, вынуждены они приносить жертвы. Приводят в объятья смерти сначала родных, коим являются ночами, пока не иссушивают, затем друзей, знакомых, односельчан. Полностью деревню вырезают и за следующие принимаются.
Становится колдун перед иконой Матери Зимы.
- Упырями их кличут в Рове. Не жалуют, извести силятся. А упыри, стаскав жертв в собственную могилу, потом землицу из неё берут как оберег. Если же ранен упырь, то спешит он возвратиться в могилу, чтобы вновь зачерпнуть сил с изнаночной стороны у смерти, что поселилась в его гробу.
- Старшая сестра, - шепчет Анка в нерешительности, и Ваерга невесомо улыбается.
- Делайте, как велено. Ты же... - колдун знает, о чем его спросят, а потому заранее расстёгивает тулуп. – ...добыл обещанное?
- Добыл.
Тяжесть свертка. Толсто обмотан серп Ингерды отрезом холста. Указывает направление Берислав. Сам собой тоннель возникает. Младшие было делают шаг за Ваергой, но колдун преграждает им дорогу.
- Паночки, - мурлычет, и девицы настороженно хмурятся. – Пока ваша старшая сестра изволит беседовать, выберете то, что вам по нраву, - обводит рукой пещеру. – Кто из вас что выберет, тот такую судьбу и получит.
Эта пещера куда меньше предыдущей. Узнавание накрывает Ваергу, когда она переступает порожек, обитый железом. Илистые огни в наростах сталактитов. На лавке старуха, на её прялке – рисунок ясноокого змия.
- Ну здравствуй, паночка, - двигаются полы многослойных понев точно не ноги у старухи, а хвост. Расправлен передник.
- Ты – Ягиня, - то ли спрашивает, то ли утверждает в удивлении Ваерга.
- Ягиня, Ягиня.
Кто-то всхрапывает за лавкой. Росомаха, хрюкнув, опускает голову на лапы. Черепа на каменных выступах – угольки глазниц. Единственное слово приходит на ум Ваерге – Белухи. Только незавершенные. Без тел.
- Слуги твои?
- Други. Я их пригрела, теперь мне не одиноко. И им не одиноко.
- Ты правда можешь создать гору?
- Если б не могла, тут бы не сидела.
- И какой тебе в том прок?
- Мне прок простой, - змеиное веко. – Одна я осталась, а три сестрицы-Ягини служат твоей Матери. Отчего же и мне не послужить. Раз не Матери, то Дочке. Всяко веселее чем век в глуши доживать.
Недоверчиво изгибает бровь Ваерга, а Ягиня нить из кудели вытягивает. Вращается веретено.
- Если станешь когда-нибудь Матерью, то и меня не забудешь. Сказать, зачем я тебе?
Смешок.
- Ну скажи.
- Я тебе нужна потому, что я стара, а ты молода. Сестрица твоя Ингерда дольше тебя при Матери ходит. Плетет паутинки, помогая создавать Детей, и изящны её паутинки, переливается мертвая жизнь в них, что вода под луной. Твои ж паутинки что рыболовные сети. Матерь Зима, увидав их, не посчитала нужным тебя учить. Что ж ты краской заливаешься? Ты не одна такая среди её Дочерей.
- И что? Ты будешь учить меня сему ремеслу?
- Отчего не учить? Зима-то думаешь у кого понабралась? Ученицей пошла к одной из Ягинь, а освоившись всех погубила, кроме трех сестриц, что с ней соглашение заключили, поддавшись затее обуздать смерть. Потому пока стоит Куолас-хайа, будет жить и Матерь. Позволяет ей гора творить ворожбу, что была подвластна лишь Ягиням в их пограничных избах.
Постукивают хрящики хвоста. Два свертка на лавке и два рушника, один – лазурь да малахит, второй – сердолик да яшма.
- Научишься у меня, и Зима на тебя свой взор обратит. Пригреет, когда сгинет Белая Птица. Тебе не впервой от сестриц избавляться.
Трепет пробирает Ваергу, а Ягиня рядом с собой хлопает. Присядь мол.
- Я ж ниточки-то посмотрела. Дочка зажиточного купца. Бояре к нему ходили за судами, в больших долгах были. Даже посадник старался быть вам добрым другом. Но померла маменька твоя, а мачехе и сводным сестрицам ой как завидно было. От твоей красы что сахарное яблочко, от того, что волшба тебе доступна. Поклоняться бы им тебе, да людская зависть бывает крепка. Ты же не стерпела издевок.
Папка зря привел этих ничтожеств. Папка поймет. Папка поблагодарит.
Возьмет его кинжал родная дочурка. Проучит сводных сестриц и мачеху, пока папка в отъезде. Слуг усыпит. Усыпит дворовых. Морок и вода. Заговор и настойка из трав. Матушка её частенько пила, когда маялась от бессонницы.
Но не рассчитает дозу Ваерга. Не все потом проснутся. Не все обнаружат, что сталось с мачехой и её дочками. И не все их кусочки соберут. Раз любите их, так отведайте их. Раз они вам милы, то возьмите грех на душу.
Папка тоже взял. В наказание. Что посмел жениться заново. Вкусно было папеньке. Но правда его убила.
Лебедь ругалась, но кто скажет, что это старшая купеческая дочка сотворила? Разве способна прелестная девица на зверства? Не правда. То был чей-то злой умысел. А бедняжка осталась сиротушкой. И наследницей. И кинжал папеньки до сих пор спрятан в её рукаве.
Хищные птицы носят оружие напоказ, но птицы подобные Кукушке его таят.
- Слой за слоем ты резала. Кормила мать дочерями, а дочерей матерью и друг другом, пока не закончила расправу.
- Да что тебе знать, старуха, о том, как стать чужой в своей семье. В семье, что уже бросала однажды, – усмешка горька полынью. – Матушка думала, я не знаю, что это она меня в снегу оставила. Помутился у неё рассудок после родов. Папка тоже не знал, в отъезде был. Когда ж вернулся, всё наладилось, возвратилось его дитя. У Лебеди дивное чувство «правильного».
- Верно. Я не знаю, каково быть чужой в семье. Но и каково быть своей я испытала лишь единожды, когда приняла от прежней Стражницы её долю и сама стала Ягиней. - Наставницу в печь, чтобы ее дух остался на пограничье. Прах развеять в избе, подполом косточки закопать. – Белая Птица тоже этого не знает. Дочка ярла. Пользовалась почетом, восхищала статью и неприступностью. Когда же соседний ярл пришел с войной, за серпы схватилась.
- Ты намерена расписывать, сколь хорошая моя сестрица? – Язвителен прищур.
- Тебе с ней не тягаться, - мрачнеет лик Ваерги. – Честным путем не тягаться. Но кто запретит обман? Она и сама схитрила, когда не дала появиться твоему Младшему. Свечи над ним затушила и жизнь к грани подвела.
- И что мне сделать?
- В Куолас-хайа три Ягини, потому как три ученицы всегда у наставницы. И только одна наследует ремесло, остальные две погибают. Те же единокровные сестрицы не пожелали соблюдать порядок. Свою Ягиню убили и силу её забрали силой. Потому Матерь Зима им и приглянулась, а они приглянулись ей. Моих соучениц постигла участь отправиться к Киямату, - кивает старуха на два свертка. – Там их косточки. Но надобна плоть.
- Мои Младшие....
- Они станут Ягинями. Не такими как должно, но часть моих трудов смогут перенять. Ты не страшись, паночка, - Ваерга презрительно морщит носик. – Все чем-то жертвуют. А ты ещё много младенцев сыщешь. Пусть Матерь Зима пожертвовала Куолас-хайа больше дочерей, да и многими душами напиталась гора. Ничего. И у тебя это будет. Берислав!
Освобождает Кышт-Кьяле серп от ткани. Примеривается, как он лежит в руке. Анка и Алка входят за колдуном. Ухмылка трогает губы старухи. Анка взяла ларчик с нитками, а Алка - станок для тканья поясков.
- Так тому и быть, - манит Ягиня девиц приблизиться.
Те же косятся на Ваергу, которая кивает нарочито небрежно. Серп держит так, чтобы Младшие не заметили его раньше срока. Наблюдает росомаха.
Вот становятся девицы перед Ягиней. Вот Ваерга подплывает к ним. Каждой по щеке проводит ласково. Доверчиво глядят Анка и Алка. Смущает их старуха и колдун у порога. Огоньки спускаются ниже. Тоже хотят запечатлеть миг, когда взметнется серп. Рассечет глотки и найдет спины рухнувших на колени девиц.
Придется избавиться от этого платья, потому что разрубает кости Ваерга. Разделывает Младших, пока Ягиня берет кувшин с водой. Берет ларчик с нитями да иголками. Корпеть старухе ближайшие дни над трупами. Раздевать, омывать, заговоры на коже чертить, вытаскивать некоторые кости и костями соучениц заменять, латать и одевать в свежие одежды.
Умаялась Ваерга.
- Пролей свою кровь, - наставляет Ягиня. – Станешь хозяйкой горы.
И чиркает себе по ладони Кукушка. Но невдомек ей, что, и кровь колдуна прольется. Окропит пол несколькими каплями, опережая. Залижет рану на пальце Берислав, чтобы не заметила Ваерга. Не только она хозяйка.
Ждет возвращения сестер и Ваерги Агнешка. Оставили её в хоромах и наказали следить за господарством. Порадоваться бы, что столь важное дело ей поручили, но тревожно девице. Ходит она из угла в угол и на себя ругается:
- Переполошившаяся курица. Дура девка.
Пяльцы берет и откладывает. Таз водой наполняет. Заговор шепчет, чтобы показались её дражайшие сестрицы и Ваерга. Как их путь до Лебедя проходит, сопутствуют ли ветра? Но вода ничего не показывает. Созерцает дно таза Агнешка, и мутит её.
Перепугал внезапный визит Ингерды. Влетела в окно сипуха, выбив стекла. Теперь это окно закрыто ставнями и завешано одеялом, чтобы хлад не пропускало. А тогда колючий воздух ворвался неистовым потоком.
Отшатывается Агнешка за столик. Ощериваются Анка и Алка. Ко сну готовились. А Ингерда уже у Ваерги. Уронив её на пол, серпом замахивается, да подскакивают Анка и Алка к своей Старшей. Обнажены кинжалы.
- Прочь!
Но Белая Птица не отступает.
— Это ты? – Выплевывает Кукушке, что глядит с непроницаемым выражением лица и не торопится подняться.
Агнешке бы встать рядом с сестрами, но приросла она к стене, потому как шипучий гнев захлестывает покои волнами северного моря. Погасив плечи, скрипит на зубах снегом.
— Это ты сгубила моего Младшего? – Животный рык. Никто прежде не видел Ингерду такой. Черные подтеки крови на крапчатых рукавах. Порвалось платье, затянулись раны, даже боли не осталось. Боли кроме той, что колотится в груди тяжело дышащей Ингерды. – Твои пушки? В Старгороде отродясь их не водилось, как и во всем Серебряном княжестве!
- Я не знаю, о чем ты говоришь, - наконец цедит Кукушка. Придерживают её под руки Анка и Алка, помогая встать. Испепеляют Ингерду взглядами, но та лишь в очи Ваерги всматривается. – Что с твоим Младшим? А пушки... что мешало Старгородскому наместнику их купить? Я ведаю заботами Пржемысла, а не слежу за всеми оружейниками господарства? Может они из Ровы пушки привезли? Это твои земли, тебе и знать, откуда и что там взялось! Или опять виноватую нашла? – Ваерга стряхивает руки Младших и делает шаг к Ингерде. – Мне нет дела до твоего княжества и твоего Младшего. Я чужих Младших в отличие от тебя не гублю! А чтобы ты меня ещё в чем-нибудь не обвинила, к Лебедю отправлюсь сей же час! Раз теперь так принято, хорониться у сестер от твоего гнева!
Улетела Ингерда ни с чем. Трясло Агнешку. Трясло Анку и Алку. Ваерга же пригладила растрепавшиеся волосы.
- Со мной полетите к Лебедю, – померещилась Агнешке тень улыбки, легкой, как солнечный зайчик. – Ты же побудешь здесь.
И отбыли они в тот же вечер.
Ждет возвращения сестер и Ваерги Агнешка.
С Анкой и Алкой вместе с малых лет. Ваерга не отдала их в приемные семьи, но и настоящей матерью им не стала. Больно отстраненная и не принимающая детской непосредственности, да няньки справились. Меняла их Ваерга как колечки, чтобы Анка, Алка и Агнешка не привязывались ни к кому, кроме своей Старшей. Так росли орлицы под крылом кукушки.
Ждет возвращения сестер и Ваерги Агнешка.
И дождется. Ваерга явится глубокой ночью, чтобы никто её не видел. Кинется к ней радостно Агнешка и остановиться как вкопанная, увидав замаранное платье. Безошибочно распознает Ингердов серп. У каждого Кышт-Кьяле своё заговоренное оружие, и каждое словно кричит имя своего хозяина.
- Что случилось? – Спросит севшим голосом. – Где Анка и Алка? На вас напали? Белая Птица?
Улыбнется устало Ваерга. Прежде чем набросится. Не услышат слуги. Кукушка перед отлетом приказала им не досаждать сестрам. Все думают, что три сестры на месте, а не одна.
Не способна кричать Агнешка. Связки ей первым делом перерезали. Потом сухожилия. Обрубили проклюнувшиеся крылья. Не дадут чинить шум. Зато позаботятся о том, чтобы кровь хлестала, и можно было бы уверовать, будто убивали не одну Акк-Кьяле, а троих. След выведет за окно.
Вылетит Ваерга в свежих одежках, как ни в чем не было. Отправится к Лебедю. По пути выбросит серп в безымянное озеро посреди Тайги. Пусть покоится на дне, как и знание об очередном грехе.
Возвращается Берислав в Старгород. Ждет его костяная игла и душа, в ней заточенная.
Росомаха снег взрывает. Хохот её пасти. Надобно сыскать жертв для горы. Тогда можно будет выпустить души сестер. Позволить им кормиться, пока они не окрепнут для обретения плоти.