Глава 27: Уярня
Слился Земовитов лик с подушкой. Какая ему поездка до стольного града? Душу бы Праотцу и Праматери не отдал.
Хворал Земовит. Хворал, не подозревая, что его незаконнорождённый отпрыск прибрал дружину к рукам. Умер месяц назад прежний воевода, новый занял его место. Полкан – хороший друг и плохой сын.
Складки на толстой шее Земовита. Вскрыть бы её, чтобы забулькал наместник, чтобы выпучил заплывшие глазки, открыл рот с мясистыми губами, пустил кровавые пузыри. Но Саян замыслил другую казнь. В эти седмицы всё закончится, или молодой лис умрет.
- Княгиню-рысь и воеводу Миноша оставить в живых, - приказал колдун. Саян испытывал непреодолимое отвращение, когда тот глянул на него как на равного. Безродный бродяга!
- Оставлю.
Бояре одобрили замысел Саяна. Чего греха таить – по первости побелели, как поняли, к чему он клонил, но соблазнились. Саян предоставит им славу. Саян сделает их великими. Саян пожалует им новые земли. А взамен бояре держали Земовита в неведенье до поры до времени и снабдили Саяна всем необходимым – в первую очередь своей преданностью, распетушившись в памяти о Златославском прошлом.
- Батюшка, принесла вам отвар, - возникла в покоях бабка Прасковья. - То у вас подагра разыгралася, на погоду бывает. Чай не молодец вы, но ничего, ещё побегаете. Вона дитятко встречать. Милая ваша кругла аки тыковка.
- Вам следует убить княгиню, её сына и воеводу, - наказала бабка Саяну. – Колдун чёй-то замыслил. Зачем ему княгиня-рысь и воевода? Потому всех убейте. Коли род корчевать, то с корнями.
Выпил Земовит то, что подавалось лекарством. Это и правда было лекарство, и от него правда притупилась боль. Умело создавала бабка Прасковья у Земовита видимость, что он идет на поправку. Только в больших дозах отвар багульника – яд, как и масло из вишневых косточек.
Спрятал свою улыбку Саян.
Не увидишь ты новую луну, боров, и свое дитя не увидишь, потому что твою милую бабка Прасковья потравит, как крысу, по моему возвращению.
Энже с детьми Саян выслал в деревню с доверенными людьми Полкана пожить у знакомой бабки Прасковьи. Если Саян не сдюжит, его семейство увезут в Мазовию.
Энже не подозревала о настоящей причине предосторожностей. Ей Саян заявил, что это связано с Земовитом, и как бы Саян не ненавидел отца, в момент, когда Энже безоговорочно поверила в нависшую над ней и детьми угрозу, порадовался, что Земовит настолько осточертел его жене.
- Береги мою дочь как зеницу ока и извинись перед княгиней и княжичем за мое отсутствие.
- Будет сделано. Я вернусь с добрыми вестями, - пообещал Саян, и очи Земовита заволокла сонливость.
Полкан остался готовить дружину вместе с тремя наивлиятельнейшими отцовскими боярами – Грацеком рода Сизовых, Демьяном рода Старичей и Милдарем рода Мишкевичей. Коли бы они не переметнулись к Саяну, остальные бояре побоялись бы ступить на скользкую дорожку заговорщиков.
Как дружина будет готова встретить Зимова Сына на подступах к Старгороду, Полкан с двумя дюжинами двинется к Тойграду к Саяну. К тому времени молодой лис должен будет пройти огонь и сталь и милостью Богов постараться не умереть.
С Саяном в Тойград отбыло пять дюжин самых отчаянных и бравых дружинников, отлично сознающих на что они идут. Количество их было более того, что требовалось для сопровождения, но это Саян мог легко оправдать волнением Земовита за Божану. Будущую княгиню везут, не грех перебдеть.
Божана даже не оглянулась на стены родного града. И душой, и мыслями была уже в столице. Саян ухмыльнулся ею рвению, а у самого сердце так и замирало. Не всякому предстоит прерывать правящий род. Не всякому предстоит убивать того, кто «рожден» Зимой и ею же «навязан».
В пути дни быстро пролетели. Как моргнул Саян, варясь в своих думах, а уже загудел колокол белогорского храма, поднялись на горизонте горы, и Тойград раскинулся серебром крыш. Реяли стяги Тоичей – ястреб нес в когтях месяц по синему полотну.
Кангыж самолично встретил невесту. Сдержанно обменявшись с Саяном любезностями, выслушал переданные извинения Земовита и улыбнулся, только когда Божана из возка выскочила, со спешившимся княжичем обнялась – тот хоть поначалу несколько оторопел от бурного проявления её чувств, но растаял что льдинка под жарким солнцем.
Саяна замутило. Ни на миг он не поверил в искренность сестры, которую снова усадили в возок. Так и двинулись они дальше в сопровождении Кангыжа и гридней.
В граде готовились провожать зиму. Семь дней справлялась Уярня. Станут молодцы и девки разъезжать на санях по улицам и за околицей. Будет осыпать друг друга люд зерном да горохом, игры затевать, пиво пить, лакомиться колобками из овса, пирогами и ватрушками. В последний день всюду запылают костры.
Процессия во главе с достопочтимыми княгиней и княжичем-наследником прибудет в кусото. Заколет карт бычка черной масти и три козленка. Покатятся огненные колеса. Понесутся наперегонки кони с вплетенными в их гривы и хвосты лентами. Повернет процессия в град, и будет всем её участникам казаться, что смягчился мороз, и громче звенят колокольчики, трещат трещотки.
Но это потом. А пока Саян въехал в детинец и приметил стяг Смаргдовичей. Значит, Иляш Падницкий уже на месте. Взял ли с собой сына, тщедушного мальчонку, или тот опять некстати захворал? Пара на загляденье: хилый Иляшев отпрыск и княжна Миштава, тоже болезненная, потусторонняя.
Вышла она на крыльцо первой. Саян всегда чувствовал неловкость в её присутствии. Из-за нервных сумбурных жестов, из-за того, что она избегала с кем-либо встречаться глазами, постоянно что-то теребила и порой следовала взглядом за чем-то, чего никто не видел, что наводило жути. Явилась на свет раньше срока, не утратив связь с Изнанкой.
За Миштавой на крыльцо вышла Амаана. По-дикому красивая встала безукоризненно прямой скалой, держащей на своих плечах некогда покачнувшийся небосвод и продолжающая держать его, пока не воспарит молодой ястреб, заняв престол, и не возложит небосвод уже на свои крылья.
- Княгиню-рысь и воеводу Миноша оставите в живых.
- Вы должны убить княгиню, её детей и воеводу.
Минош явился со стороны воеводовых хором. Так и не женился повторно. Саян уже знал, что в этот визит, как и во все предыдущие, Минош попросит его рассказать о супруге и детях. Представлял вдовец, будто это была его собственная жизнь, счастливо продолжившаяся с Пашаче. Но в этот раз он выслушает рассказ в последний раз.
Смотрел Саян на окружающих его людей. Тяжко ему сделалось. А Минош дружески хлопнул по плечу, и Саян дрогнул. Встали волоски дыбом на затылке. Осознал он в полной мере, что намеривался свершить. И ужаснулся.
Всю неделю потчевали Тоичи гостей. Грыз лис солнце. Заливалась медная кровушка светила в его пасть. Сгорели чучела. Растущий серп месяца нарядился в облака.
Восседала княгиня на престоле. Кангыж занимал место по правую руку, оживленно болтая и смеясь с невестой. По левую руку пустовало место Аксара. Не было в детинце Зимова Сына, но скоро он должен был возвратиться. В косе Маввы, как и в косе Божаны, белели две ленты. Ворковала Аксарова невеста с Миштавой.
Не пережить им ночи.
Стоило хмельным гостям потянуться к выходам из горницы, Саян окликнул Миноша. Тот ещё твердо стоял на ногах, хоть осушил не одну братину. В свою очередь Саян исправно просил прислуживающего им паренька подливать в неё, да и сам пил, правда прежде приняв отвар от колдуна, чтобы остаться трезвым.
- Я хотел потолковать о моем отце, - произнес Саян. Перережет другу глотку, когда останется с ним наедине.
Вышел за дровами ученик, одиннадцатилетний юнец. Окончательно ослабшее зрение не позволяло Яндару узнать его облик. Вместо того память всегда натягивала на его размытые черты образ Алекши. Язык тоже порой подводил.
Юнец свыкся, что держащийся на одном чувстве долга Яндар всё чаще кликал его не Митькой, а Алекшей. Главное, чтобы после ненароком произнесенного имени слезы не покатились из стариковских глаз.
С трудом поворошил угли очага старик. Собственная дряхлость не удручала. Жаль, не удастся доучить юнца.
Подкинуть бы дровишек.
- Митька, - сварливо каркнул старик, когда отворилась дверь. – Куда подевал..., - пламя обрело илистые оттенки. Вопль сотен глоток ступил под крышу. Стужа обняла за плечи.
Сгорбился Яндар, заслоняя собой карш, покоящийся на его коленях. Нету Митьки. Упокоился в сугробе. Душа его корчилась внутри того, кто медленно приближался к старику со спины. Различал Яндар людоедово рычание уродливой пасти, пусть гость на деле не издавал ни звука.
Горечь, усталость, сожаление одолели. Обернулся старик. Нужно было настоять ещё когда заболел старший княжич. Не побояться гнева Вараша, растолковать княгине. Да что теперь убиваться.
Явился призрак посланного на казнь. Небось и Вувер Куву сожрал, выблядок. Судьба расставила всё на свои места, да на сей раз подвела в своем выборе.
- Отродье, - выплюнул Яндар, прежде чем Киямат забрал его. Вздыбилось илистое пламя, пустились в пляс тени-кереметки. Упал карш с колен старика.
Запрыгнула Миштава на ложе, встряхнув непослушной копной. Служанки снимали украшения с её матери, расплетали косы, проходились по локонам березовыми гребнями.
- Завтра сходим на ярмарку. Куплю тебе леденцов, - подсел Кангыж к проказливо улыбнувшейся сестре. Маковая крапинка родинки в уголке её губ.
- И птичку!
- И птичку.
- У неё и без того предостаточно вещиц, - напомнила княгиня, кивнув на заваленные сокровищами Миштавы полки, где красовались разномастные зверушки из дерева, кости и камня, серебряные и стеклянные цветы, нарядные куклы и бесчисленные ларчики с бусами, которые Миштава любила надевать в огромном количестве, а потом безмятежно перебирать, унимая колючее волнение, прохватывающее в самые неожиданные моменты.
Тогда сердце колотилось столь быстро, что казалось перемелет ребра. Мир становился давяще-необъятным, а она, Миштава, напротив ужасающе крошечной под наваливающимися на неё звуками и цветами. Успокоить её было дано лишь матушке и братьям.
Возьмет княгиня дочь на колени и забаюкает на языке «настоящих людей». Уткнется Миштава ей в шею, роняя бисеринки слез.
Аксар скинет с себя кафтан, укроет сестру и перекинется. Прижмется к нему Миштава, зарывшись в густую шерсть пальчиками.
Кангыж перехватит руки сестры, чтобы она не впивалась себе в косу. Расцелует и спрячет у себя под сердцем. Поделится его биением и словами любви, и его голос вытеснит все звуки.
Их особенная девочка, которой нужно много ласки и принятия.
- Совсем сестру разбалуешь, - пожурила мать.
- Да как её не баловать? – Возразил Кангыж. - Она ведь вырастет и уедет к жениху. Ну всё, спать, рысёнок.
- Я не рысёнок. Я девочка! - Боднула его в живот Миштава.
- Попробуй, - уговаривал Аксар.
- Не хочу.
- Ничего страшного нет, - вторил брату Кангыж. – Тебе даже нож ни к чему. Нашла тень и прыгнула.
- Не хочу! – Задрожали у Миштавы губы, и Аксар привлек её к себе.
- Ну чего расстроилась, Мишка?
- Вы играйте. А я буду играть как есть.
- И побегать на лапах не хочешь? За птичками погоняться? Покрасться вдоль кустов? Прыгнуть так, как в людском обличие не прыгнешь?
- Не хочу.
- Ладно. Только почему?
- Тесно как в ларчике бусам. А мыслям тихо, как под одеялом. И ме-е-едленно, как когда мед стекает. Не люблю.
- Божану и Мавву возьмем с собой? – Спросила Миштава.
- Возьмем. А теперь спи. Доброй ночи и вам, матушка.
- Доброй ночи, мой будущий ястреб.
Мелкие снежинки норовили соскрести лица с черепов. Закрывались стражники от ветра воротами шуб да тулупов, шапки на лбы надвигали. Разбрелся празднующий люд по дворам, спасаясь от ненастья.
Трое стражников коротали ночь в верхнем помещении воротной башни. Не грела печка. Тени приплясывали что притоптывали, глядели голодно, не имея глаз.
Вдруг в плотной мгле за бойницами вспыхнула искорка. Её стражники при всем желании бы не углядели - как родилась она, так метель её схоронила. Это горела изба карта.
Виновник же брел к граду, и противясь его природе громче взвыла вьюга. Отторгал мир того, кто нес на себе шкуру с Изнанки. Того, кто, войдя в незапертые ворота, удавит двух стражников до того, как они охнут.
Гореть Тойграду. Гореть всему, что было. Заранее до Уярня проникли доверенные люди Саяна в столицу под видом торговцев, ремесленников, бродяг, кого угодно, кто не вызовет подозрений. Было им поручено в заветную ночь в полночный час устроить поджоги и посеять смуту, обрядившись в цвета Смаргдовичей и, выкрикивая имя Иляша, резать всех подвернувшимся без разбору, даже если это простые горожане, и завязать бои со стражей Тоичей.
Оговоренный час забил набатом.
- Пожар! – Влетел в воротную башню стражник. - На ремесленной улице избы загорелись!
А горело уже не только на ремесленной улице. Шло лихо, шел колдун. Хрусталики разбивались под его ступнями, взвивалось из них колдовское пламя, кидалось на плетни, телеги, сараи. Расплескивали заговорщики из баклаг заговоренную водицу на дома - охватывало их пламя, ведь в сей воде вымачивал колдун сердца, вырезанные у трупов. Прогремели взрывы – взлетели на воздух амбары с мукой.
Пламя расползалось мором. Воздух превратился в закопченное стекло, душил, легкие обугливал. Поделили раскаленные стены огня улицы, спутали. Сгустилось пламя так, что мир полностью переменил свои цвета на красный, зеленовато-голубой и черный. Сыпались искры кровавым дождем, сменив спавшую как по колдовству метель. Разносил их ураганный ветер. Взымали под самые тучи столбы извивающегося огня, будто сам Киямат выбрался из подземного царства. Смрад ел глаза. Надрывался набат.
Несся народ в суматохе, зачастую не разбирая дороги и направления. Паника заводила в огненные капканы. Бросили стражники попытки тушить пламя. Пытались помочь людям выбраться. Кто из них падал, сраженный тенями-кереметками, снующими средь людей, кто сталкивался с ряженным в Смаргдовские кафтаны Саяновыми предателями.
- Где воевода? Позовите воеводу! Град в огне!
Да чего его звать. Забылся Минош вечностью в покоях Саяна.
Широким шагом миновал Саян крытые сени в сопровождении пятерых своих дружинников. Кольчуга под убранством кафтана. Рукава скрыли царапины на предплечьях, ворот - синяки на шее.
Минош сопротивлялся, но поздно спохватился. Не тосковать ему по мертвой хоти. На том свете, дай Праматерь и Праотец, свидятся.
Отправил Саян шестерых на жилье башни-поволуши к Иляшу. В заснеженном саду мелькали тени лисьих воинов, частью переодетых в цвета Смаргдовичей. Подожгут хозяйственные постройки, схлестнутся с бодрствующими гриднями Тоичей, нападут на других всполошенных гостей.
Те лисы, кого не было в саду, тоже не сидели без дела. Пировали в гриднице с представителями дружин Тоичей и Смаргдовичей, подливали им сонного зелья, тосты произносили. А как товарищи погрузились в сон, так порезали их, а кого не дорезали – не страшно. Запрут гридницу на засов, хрусталики каблуками разобьют, заговоренной водицей стены сбрызнут.
Буйствовать пламени в детинце. Поднял голову огненный Киямат. Зашипел на людей, выскочивших на двор, высунувшихся из окон, спросонья не разбирающих, это им в хмеле видится, снится или действительно происходит.
А Саян, войдя в парадные сени, застал двух гридней, опешивших от его появления и ещё больше опешивших, когда он заявил:
- Измена! Иляш Падницкий затеял смуту! Воевода в башне-поволуши. Послал меня предупредить княжича, княгиню и мою сестру. Чего встали? Ведите к ним!
Кангыж проснулся от яростного стука в дверь. Заливал покои красноватый свет. Доносилось эхо набата. Метнулся княжич к окну – зарево вздымалось над стеной. Достигли слуха взрывы, но что страшнее - над хозяйственными постройками детинца тоже пухло пламя.
- Княжич! Княжич!
Узнал Кангыж гридней, которые караулили у его ложницы. Спешно отворил, но столкнулся нос к носу не с ними, а с Саяном, который преклонил колено и заговорил, не давая опомниться:
- Измена, княжич-наследник! Иляш Падницкий не зря сына не привез! Нужно немедля увести вас и вашу семью из детинца!
Побелел Кангыж.
- Княжич, вам бы к ходу отправиться, - вмешался один из гридней, на что княжич мотнул головой. Устремился мимо них, ведомый мыслями о матушке, сестре, Божане.
Саян следовал за ним шаг в шаг.
- С вашей матушкой всё будет хорошо, - произнес.
Кангыж слушал вполуха.
- Обещаю, - добавил Саян, прежде чем вдруг схватил Кангыжа за шиворот рубахи и притянул к себе. Кинжал вонзился в грудь юноши, в печень, легкие, селезенку.
За спиной Саяна раздался звон извлеченных из ножен мечей. Схлестнулись гридни с Саяновскими дружинниками, да уже не спасти им было княжича. Наносил ему Саян удары один за другим.
Обнажил Кангыж рысьи клыки, порвал когтями рукав Саянова кафтана, но лезвие продолжило свое грязное дело, скрежеща о ребра. Кровь с бульканьем выплеснулась изо рта.
- Да здравствует князь, - прошипел Саян, последним взмахом раскроив горло юноши.
- Миша, вставай! Миша!
Миштава промямлила что-то невнятное. Страсть как спать хотелось. Красноватый свет сочился в ложницу. Мать встряхнула за плечи, принялась одевать, обувать, пока её саму наспех одевали служанки.
- Что такое? – Протерла свои глаза Миштава. От тревоги воздух в опочивальне словно искрился. Подурнело девочке.
- Явно что-то нехорошее, - пробормотала мать, накидывая на неё душегрею с расшитыми лентами рукавами.
Пока Амаана обувалась, Миштава выудила из-под подушки свои любимые бусы королька и накинула себе на шею. Сразу сделалось спокойней.
- Ты со мной, ничего не бойся. Пойдем к твоему брату. Бросьте всё! – Приказал Амаана служанкам, собирающим пожитки. Животная суть кричала о беде. В лес надобно, под покровительство богача Байаная. – Скорее!
- Мавва и Божана... - пролепетала Миштава.
- Их тоже собирают, - метнулись служанки к дверям, а в длинные сени с той стороны вдруг ввалился топот.
За ними пришли. Пришли спасать!
Но облегчение оказалось преждевременным. Когда распахнулась дверь, служанки отшатнулись, а Амаана завела Миштаву себе за спину. Сгрудились на пороге не гридни, не слуги, не Минош, которого Амаана ожидала видеть. Вместо него был Саян.
- Княгиня, - произнес с поклоном. Перепачкались сапоги в крови, как и златой багрянец кафтана. Кинжал торчал из-за пояса. Порванный рукав.
Прошелся Саян оценивающим взглядом по служанкам, по высунувшейся из-за матери Миштаве и по самой Амаане, настороженно буравящей его разгоревшимися в полумраке очами. Пугало княгиню то, что среди явившихся к ним она никак не могла распознать знакомых лиц.
- Измена, княгиня! Иляш из Смаргдовичей затеял смуту, - отчеканил тем временем Саян, вновь закидывая приманку, чтобы Амаана приблизилась, но та не двинулась. Звериное всё явственнее проступало в её чертах. Затрепетали ноздри, вдыхая запах родной крови. – Минош сражается у башни-повалуши. Ваш сын отправился к ходу из детинца. Его охраняют. Нам нужно привести вас к нему.
В соседних покоях вдруг раздался вопль.
- К ходу, - скомандовала княгиня дочери, ринувшись на Саяна.
Подскочив, кувыркнулась через голову. Когти пропахали Саяну щеку. Челюсти целили ему в глотку, да Саян успел отшатнуться. Завалился, врезавшись спиной в стену, а рысь обрушилась на его людей. Сбила с ног первого дружинника, бросилась на следующего, продираясь сквозь их ряды.
Визг Божаны в сенях перерубили с тошнотворным хрустом. Завизжали уже служанки. Зарычала рысь, подминая под себя очередного дружинника, и Миштава вышла из оцепенения. Встретившись взором с пытающимся подняться в сутолоке Саяном, метнулась к выходу.
- Ловите её! – Закричал Саян.
Нырнула Миштава в сплетения тел. Слышала, как сражается её мать. Как сталь режет её шкуру. Краем глаза выцепила кого-то распластавшегося на полу. Рыжие волосы утонули в луже, которой не было ни конца, ни края. Поскользнулась Миштава. Мертва была Божана.
Бежать. Бежать!
Схватили за ворот душегреи. Благо, Миштава её не застегнула. Выпуталась, расставшись с лентами рукавов. Толкались перед её лицом в панике кафтаны – зеленые в цвет Смаргдовичей, красные в цвет Пястов. Горело в груди от дыхания. Горели глаза от слез. Задвоился-затроился мир. Бусы под пальцами. Так отчаянно были нужны ещё бусы, много-много бус, чтобы перекрыть ужас. Горы бус! Рычала матушка за спиной.
Дверь на гульбище отворилась, впуская ещё людей. Шарахнулась Миштава, выскочила за порог женской половины.
Брат. Брат!
Сердце на языке. Не выкашлять. Тогда завизжала девочка, завизжала так, как никогда не визжала, чтобы услышал брат, чтобы пришел на выручу. Защитил. Её. Затихающую матушку. Брат...
Брат покоился у стены. У брата была вскрыта глотка, под братом растеклась лужа ещё более безбрежная чем под Божаной. Рухнула на колени Миштава, оборвался её визг.
Окружили её. Тени. Голоса. Затопило ощущение липкости. Липкости измазанных кровью брата ладоней, которые Миштава поднесла к своему лицу. Рассматривала в ступоре, обтерла о рубаху в поисках бус. Нашарила их. Мало. Чудовищно мало бус.
Помогите.
Помогите!
Брат молчал. Мать молчала. Божана молчала. Мавва тоже наверняка молчала. И под всеми ними были лужи. А стены давили. Стены готовы были расплющить Миштаву. Текла слюна из её разинутого рта. Стены крошили брата, матушку, Божану, Мавву. Стены крошили Миштаву.
Лужи. Лужи. Лужи!
Сжала свою голову Миштава. Ногам стало горячо – она обмочилась. Она снова закричала, забилась, когда в её волосы зарылась грубая пятерня. Хлесткая пощечина заткнула надсадный визг.
- Вот и ты, - прорычал Саян, испачкавшись в слюне девочки. Ударил её уже тыльной стороной ладони и потащил за собой.
Бусы. Ниточка, держащая разум. Столь хлипкая.
- Отрубите голову княжичу и княгине. Покажем дружинникам Тоичей, что мертвы их правители. Выволоките тело Зимовой невесты. Пусть послужит примером того, что случится с княжной, коли они не сложат оружие.
Черный дым подменил небо. Земля прогнулась под чудовищным заревом. Огонь проглатывал постройки, вился над хоромами. Рухнула башня-повалуша. Щипало глаза от дыма. Тлели крылья ястреба стягов.
Миштава хватала ртом раскалившийся воздух. У Миштавы забился нос и текли слезы. У Миштавы саднило щеки. Миштава промокла от пота. Кислый запах мочи лип подолом. Кинжал у горла. Красный королек. Горел сад, лизало пламя священную родовую рощу.
Скинули с крыльца Мавву небрежно что мешок. Разбилась она с глухим хрустом о промерзшую землю. Вывернулась под неестественным углом рука.
- Мертв род Тоичей!
Вспышки забытья и яви. Вспышки, запечатлевшие головы. Оскаленный рот матери. Распахнутые очи брата. Свисающие нити перерубленной плоти.
Ниточка разума Миштавы натянулась до предела. Бусины. Гладкие теплые бусины. Зеленые кафтаны. Кафтаны алые. Кафтаны азуритовые.
- Тех, кто поклянется служить князю рода Пястов, пощадим, - обещал Саян окруженным дружинникам Тоичей, потрепанным, окровавленным, беспомощным.
Княжна стояла перед ними на крыльце. Убийца, величающий себя князем, высился за ней. Почернели его руки от пролитой им крови. Скособочили ему улыбку рысьи когти, чтобы никогда он уже не улыбнулся в счастье.
- Решайте!
Они решили. Кто стоять при своем долге, а кто преклонил колено под осуждающие взоры товарищей.
- Вы разумно поступили. Свяжите нескольких непокорных, возьмем с собой. Остальных согнать в хоромы воеводы Яруша. Челядь туда же.
Их сожгут заживо. Сожгут как сожгли гридницу. Взвоют женщины, заплачут навзрыд дети, закричат мужчины. Закричит мать Маввы. Укроют лисы стрелами всех, кто попытается спрыгнуть с балкона второго жилья, всех, кто попытается улизнуть.
Миштава того не застанет. Поволочет её за волосы Саян. Красный снег, черные следы. Несли тела княжича-наследника и княгини. С перерубленной шеи Амааны ещё в хоромах соскользнул амулет-гау Вараша. Прогнулся под чужими ступнями.
Несли и тело Божаны. Мавва осталась лежать так же одиноко, как некогда лежал перед крыльцом воеводовых хором букет золотарника, неврученный Эрхааном.
Распахнулась беззубым зевом крышка спрятанного в дальнем углу сада тайного хода. Не соврал колдун, что он здесь будет. Прорытый в холме, вел за пределы града.
Он должен был служить спасением, но для Миштавы был дорогой к петле. Спотыкалась продрогшая княжна. Плелась за удерживающим её Саяном.
Капала кровь. Покоились на бедрах матушки и брата их же отрубленные головы. Божана выглядела совсем уж призрачной и маленькой. Изуродованная точно забивали её в лютой ненависти. Проломили каблуком сапога череп.
Бусины. Как ещё не стерлись от прикосновений девичьих пальцев. Обкусаны губы. Донесся до Миштавы обрывок сказанного Саяном.
- ... княжну замуж.
Дрогнула Миштава. Прояснился её взор.
- Твой отец был хорошим мужчиной, смелым, сильным, справедливым и любящим, - пристроилась Миштава на локте Амааны. Лениво накручивала прядь смоляных волос на палец и сравнивала со своими каштановыми. – У тебя его волосы. – Продолжила матушка. - В твоих чертах я вижу его. Моего ястреба. Как бы я хотела, чтобы ты знала, каким был твой отец. Он бы души в тебе не чаял. Баловал. Он бы весь мир тебе отдал. Своей маленькой княжне.
Замаячил выход из тоннеля. Ждали кони. Ждал колдун. Задержался взглядом на Саяне.
- Значит, не послушался, - втянул воздух носом, возвращая своему лицу отрешенное выражение.
А Миштава вырвалась из хватки потерявшего бдительность Саяна. Лопнула ниточка. Разлетелись бусинки - градинки слез. Прыгнула княжна, и жилка внутри неё тоже лопнула. Перескочила она через тени пожара, оборачиваясь рысенком. Упала, запутавшись в одежке.
Её спешно схватили за шкирку, но она не намеревалась убегать. Все стало неважным. Лужи крови затопили память.
В эту ночь княжна выбрала облик рыси, чтобы прекратить свою человеческую боль.
В эту ночь княжна отреклась от своего рассудка.
В эту ночь и в последующие она не будет Миштавой.
Она будет бусинкой в снегу.
Тлеющим угольком пожара.