Дети Зимы: Волчонок

Валится со своего «насеста» Эйга. Удар об пол пронзает левую руку, аж слезы наворачиваются. Шипит мальчишка. И так гудело предплечье – этим вечером Ингерда пожелала кормиться, и Эйга покорно исполнил долг слуги.

Взять ножичек и фарфоровую чашу, привезенную из невообразимых далей. Пустить кровь. Их ритуал – пища Белой Птице, Эйге же защита. Верхние Чертоги примут его, а Ингерда – мальчику хотелось думать именно так – могла бы чувствовать, где он и что с ним.

Кровь текла бодрой струйкой, и рука наливалась онемением. Эйга не испытывал ни тошноты, ни страха. Кровь завораживала, но куда сильнее завораживали изменения в лике Ингерды. Дрогнули её черты, полыхнуло на дне очей жаждущее и нуждающееся. В нем. В Эйге. Дочь Зимы и узник горы.

И потому Эйга, ошалев от терпкого чувства, забившегося в его груди, захотел наполнить чашу до краев. Ингерда прервала его требовательным: «Хватит». Осушив чашу, поманила мальчика к себе. Мурашки пробежали по спине, когда легкое дыхание коснулось пореза. Слизала Ингерда кровь, смешав её со своей, ведь прежде прокусила губу.

От раны остался розоватый шрам, который спустя несколько дней вовсе исчезнет, но рука всё равно ощущалась свинцовой. Когда Эйга забирался на насест, тяжесть сменилась покалыванием, но теперь после удара об пол руку словно сунули в кипяток.

Визг же дробится, прошибая до холодного пота во тьме. Вторит эхо. Капля пламени в мальчишечьей ладони. Эйга торопливо поднимается на четвереньки.

- Госпожа? – Нет ответа. Приоткрыть дверь. – Госпожа?

Она воет на ложе, запустив пальцы во всклокоченную копну бела злата. Льется звук, льется и льется, и никак не иссякнет.

- Госпожа!

Эйга уже у ложа. Заглядывает в лицо Ингерды, и находит изломанную гримасу, что вдруг сменяется слепым бешенством. Потемнел лазоревый яхонт серьги. Зажигаются единовременно свечи. Сычики вошкаются под потолком. Пернатые комки мха с гибкими лапами.

- Что с вами? - Гаснет огонь в мальчишечьей ладони. Более нет в нем нужды.

Но вместо ответа Ингерда спрыгивает с ложа.

- Живо, подай воды! - Словно готова свернуть шею долговязому мальчишке, что спешно исполняет поручение.

Притаскивает медный таз и, водрузив его на столик, опасливо пятится. Летят на пол украшения из шкатулки. Серебряные когти занимают положенное место на пальцах. Тороплив шепот. Расходится рябь. Тошнотворна слабость. Хочется Ингерде рухнуть и никогда не подниматься. Падает на дно таза сережка, точно такая же, что красовалась в левом ухе Аксара.

Не поддаваться панике.

Ноет ушибленное плечо Эйги, руку приходится прижать к боку, чтобы не гудела. Припухла ненароком прикушенная нижняя губа. Тени же слезают со стен лохмотьями. Выдыхает Ингерда сквозь зубы. Прижимается лбом к краю таза, безвольно опустив голову, прежде чем зарычать. Впиться клыками в свое запястье. Кровь обагряет воду.

- Госпожа, - беззвучно.

Она проходится языком по стремительно затягивающейся ране.

- Молчи, - алый след неправильно соблазнителен на синюшных губах.

Снова шепот, спутанный и горячный. Когти закручивают водоворот. Проступают лопатки сквозь ткань сорочки. А Эйга, вытянув шею, различает сквозь занавес девичьих волос нить. Слышит шелест степных трав и топот копыт. Чувствует укусы солнца и строптивого ветра. Вкус молока кобылицы. Протяжны напевы колыбельной, резны наличники. Коньки крыш и пожирающий светило лис. Чужая жизнь.

Вздувается сорочка Ингерды, точно готовы распахнуться два крыла. Мстителен оскал. Раскрываются когти. Натягивают нить. И судорога сминает. Отшатывается Белая Птица от таза в боли. Грязная вода. Сережка на дне. Вздымается грудь.

- Что случилось, госпожа? Вы ведь почти её порвали.

А она словно не видит, хоть и смотрит в упор. Покраснели пальцы.

- Аксар мертв, - произносит бесцветно.

Они уходят во мрак коридоров. Крикливо и дурашливо.

Точно выбили землю из-под ног. Делает Эйга шаг в сторону. Обводит взором покои. Расправленное ложе. Еловые ветви росписи и грозди калины. Свет свечей подобен неглубокому дыханию. Что-то обрывается в животе. Опять. Опять это гадкое чувство.

- Подай платье, - расправляет плечи Ингерда. - Погляжу на глупца, посягнувшего на то, что мне принадлежит.

***

Разносят вести вороны. Снуют гонцы. Велено посадникам явиться в Старгород. Саян пока не трогает Смаргдовичей. Посадникам же, владения которых граничат с Падницким уездом, сообщается об измене Иляша. Ясен намек – не приедете, будете признаны мятежными и разгромлены.

Небось вы с Иляшем в заговоре состояли, потому его войско через свои земли пропустили. Отпираться станете - бо́льшим позором себя покроете. Всем известно, что шли смарагдовые кафтаны к стольному граду под стягом Медной горы. Покаяться вам дозволяют, челом бить.

Немыслимое преступление совершил Иляш – прервал род Тоичей. Только малолетняя княжна уцелела, но плоха она. Потому Пясты берут власть. Князьями некогда были, князьями вновь становятся. Древняя их династия, благородная. Все права имеет. А там глядишь, рассуждает Саян, подрастет Томаш, можно будет с Миштавой его обручить. Поглотит остатки Тоичей род Пястов. Кто воспротивится, предаст княжну.

Витиеваты послания Саяна, что записывают под диктовку писари. Достигнута вершина, теперь удержать бы. Потрепало дружину Пястов в стольном граде. Потрепал её и Зимов Сын. Не выстоять перед восстанием, потому лис распушает хвост, грозится и к совести взывает, хотя у самого её нет.

Бродит по покоям рысенок. Гостья и заложница. Кормят няньки, бдя денно и нощно, не вернется ли княжна в человеческий облик. Но та не возвращается. Саян расценивает это как добрый знак. С одной стороны, трудно доказать, что рысенок и есть княжна. С другой, уж лучше пусть будет безмолвным зверем, чем внезапно раскроет рот и поведает правду.

Выкрутится лис. Стягиваются гости в Старгород. Надеется Саян, что большая часть успеет добраться до того, как Ингерда обрушит свой гнев. Надеется, что и семья успеет прибыть. Должна успеть. Лучшие люди Полкана с ними. И они действительно успевают, как и большинство посадников, прежде чем мир накрывает метель.

- Отец!

Саян подхватывает Томаша на руки. Не сошел ещё румянец с щек.

- Что такое у вас отец? – Указывает мальчика на шрамы, опустившие правый уголок мужских губ.

- Ранили, - улыбается Саян, и улыбка выходит у него жутковатой. Непроизвольно вздрагивает Томаш.

- Болит? – Спрашивает Матеуш.

- Совсем не болит.

Вацлав и Мирослава рядышком топчутся.

- Моя жемчужина, - приветствует Саян рассматривающую его Энже.

Кланяется она столь плавно, что мужчина ненароком ощущает волнующую дрожь, прежде чем жена косится на слуг. Не привыкла к присутствию посторонних в их семейных встречах.

- Оставьте нас, - велит Саян. Невероятно приятно отдавать приказы, что незамедлительно исполняют.

Сундуки и свертки - немногочисленны пожитки. На столе чаши. Темная жидкость источает запах трав и чего-то отдающегося металлом на корне языка. Энже усаживает на лавку Кияра. Лукав Саяновский прищур. Приглашает, и супруга сбрасывает оковы робости. Падает на объятья мужа с облегчением.

- Я тосковала, - взгляд на его шрамы. Коснуться осторожно.

- Тише, - пропуская пшеничные пряди меж пальцев. Вдыхает Саян аромат масел. Нотки вишни и цветов. Всегда прекрасна. Его сердце, которого нет в его груди.

- Всё ли хорошо было в дороге?

- Там вдруг темно стало, отец, - делится взбудоражено Томаш, опередив мать.

- Ни зги не видать, – добавляет Матуеш.

- И ветер! – Подхватывает Вацлав.

Мирослава скромно придерживает Кияра под пояс, чтобы он не свалился.

- Благо, успели до того, как настиг буран, - ткань кафтана под щекой. А тревога снедает.

Переменился двор. Умер Земовит. Захоронили его, не выдержав положенный срок, у храма, где покоятся все Пясты. Оправдали спешку тем, что быстро разлагался наместник из-за своей хвори, да и грехи в нем говорили, не иначе. На тот свет и седьмая жена Земовита отправилась. Преждевременные роды стоили младенцу жизни, а сама молодуха сгорела в лихорадке в считанные часы.

Хочется Энже верить, что это лишь досадное стечение событий. Но как всё складывается, без шва, без запинки. Покоя не добавляют и слухи о падении Тоичей.

Мол, сгубили их Смаргдовичи да за предательство поплатились – сгинул Иляш Падницкий в затеянном им перевороте, оставив жену вдовой, а сына сиротой. Сиротой осталась и Миштава, мужественно вырванная Саяном из лап злодея и сбереженная в хоромах.

Гудит голова у Энже. Глядит женщина в очи мужа и гадает, что Саян сотворил. Правда ли защитил княжну? Правда ли не причастен ни к какому злому умыслу? Правда ли Земовит и его жена умерли своей смертью? Разве мог Саян стать палачом для беременной мачехи? Разве мог воспользоваться чужим расположением?

Одолевает Энже дурное предчувствие и склизкое подозрение. Точно вот-вот разразится гроза и сметет и её саму, и её детей.

– Никогда не видела столь жуткого неба, - влага подступает к синим очам. - Словно глаза слепца.

- Оставь все страхи, - оглаживает Саян округлый подбородок супруги. Приникает к полным губам. Покусывает. По-детски кривится Томаш, зато Матуеш всем видом показывает, что он, пусть и младше брата на час, но уже взрослый и взрослых штучек не стесняется. - Вы под моей защитой. Верите ли, князь пред вами!

Князь. Сохраняет Энже улыбку, чтобы не расстраивать Саяна, а саму могильный холод пробирает. Значит и правда мертвы княгиня-рысь и княжич-наследник. Дети же заходятся радостным визгом.

- А я? Я кто? – Вопрошает Томаш.

- Ты мой наследник, - входит кинжал в торс Кангыжа. Ёкает под ребрами у Саяна. – Ты, Матеуш, следующий в линии. Ты, Вацлав, идешь за ним. А ты, Кияр, младший княжич, - раскраснелись мальчишки. Мирослава ожидает, когда и её потреплет по волосам отец. Корольковые бусы. – Ты наша любимая княжна. – Безмолвен вопрос в чертах супруги. У Саяна нет правды. Свою правду он слепил на трупах. Рысья пасть. – Ты же, моя милая, отныне княгиня.

Предварительно слита кровь в бурдюки. Плохо загорается тело Зимова Сына. Лишь чародейское пламя обращает его в пепел и кости. Собирают их в мешочки. Не упустить ни крупиночки.

Готовит зелье колдун, смешивая травы, кровь Аксара и отщипнутую от его перерубленной шеи плоть. Заговоры плетет. Отхлебывает, точно на вкус пробует. На деле же и себе забирает часть защиты.

Тяжело сглатывает Саян, когда подносит ему питье Берислав.

- Залпом, - приказывает точно это он князь. Хочет Саян одернуть колдуна, да язык к нёбу прирос. Темен взгляд очей, грязных, что зацветшая болотная вода.

- Дайте и вашим родным, а прах насыпьте щепоткой на каждом входе в Старгород, а также под ворота детинца и двери хором. Убережет это от Зимовых отпрысков.

- Для вас, - вручает чаши с зельем детям и жене Саян. - С дороги оклематься, - хоть бы не обманул колдун. - Пейте.

Предстает Саян перед посадниками на заре. Говорят за него доверенные бояре. Рысенка принесет Полкан. Продемонстрирует, прежде чем спрятать.

Дружинники выстроились вдоль стен горницы. Лис на стягах, что хлопают на ветру во дворе. Лис на стяге, что висит над престолом, на котором восседает Саян. Пылает костром рдяных одежд и рыжей копны мужчина да держится столь непоколебимо, будто весь свет уже его признал. Серебряный перстень на мизинце правой руки. Златой перстень на мизинце левой. Очи – осеняя листва и кровь медовых рек.

Стучится вьюга в слюдяные окна. Берет слово Саян после бояр. Спускается с возвышения.

- Буду заботиться и защиту даровать, справедливый суд вершить и мир беречь. Чтобы жилось нам ладно и вдоволь было довольствия. И не повторилось измены.

Первыми кланяются бояре Пястов и воевода. Кланяются и дружинники. Глядит Саян на уездных посадников. И тех, кто склоняется раньше остальных, одаривает полуулыбкой. Целуют перстни по очереди.

Не поклонившихся не выпустят из Старгорода до тех пор, пока они не покорятся. А если продолжат упрямиться, то Саян заменит их на новых посадников. Он князь и ему распоряжаться. Строптивцев же в темницах примут радушно. Тот же Полкан и примет. Душу отведет и пар выпустит. Загремят железны цепи, закипит смола.

Разрастается вьюга, укутывая саваном. Закатывает Саян пир, осторожный в напускном блеске. Запрещено дружинникам пить. Не допустить ошибки Тоичей. Не позволить себе увидеть в гостях друзей и проникнуться к ним доверием.

Льются брага, можжевеловое пиво и заморские вина. Прикладываются посадники и к травяным настойкам. Запеченные в меду поросята, татар и сало, чернинка и журек, бигос с квашенной капусты и копченного мяса, куриная печенка и говяжий язык, кашанка и судак, ушки с грибами и маковец.

Усмехается Саян тому, как веселеют гости, сбросив тяготящий их груз. И верно, какая разница при каком князе пировать, лишь бы места сохранить, а главное – головы на плечах. Наблюдает Саян и за теми посадниками, кто его не признал. Почти не едят они и не пьют. Принесшие присягу не обращают на них внимания. Уже исключили из своего круга.

Осушена чаша. Держит Саян вид радушного хозяина, который тоже наслаждается празднеством. Постукивает по подлокотнику. Думает о тетиве матери. Земовита похоронили с этой тетивой на горле. Чтобы даже в царстве Киямата он не забыл, за что именно сын его покарал. Горячо в груди у Саяна от гордости и свободы. Обрел целое княжество. И так просто с ним не расстанется.

- Ты ждала меня, моя жемчужина? – Улыбается мужчина, когда Энже поднимается ему навстречу. Распущены косы. Угадываются очертания женского тела под сорочкой. Сосцы полных грудей, мягкость живота, покатость пышных бедер.

- Ждала, муж мой.

Кладёт голову супруге на плечо Саян, ведет губами по белой шее, щекоча дыханием. Плавный изгиб челюсти, мочка уха.

- Томилась без меня?

- Томилась.

На столике серьги и колечки, сорока и шелковый платок. Привыкает к богатым облачениям Энже. Потрескивает печь. Роспись полевых цветов.

- Желаешь, чтобы я развеял твое томление?

- Желаю.

Заключить супругу в объятья и утонуть в родниковой свежести её очей. Она стонет, выгибаясь в сильных руках, когда Саян закапывается в ложбинку меж грудей. Усаживает к себе на бедра.

- Прошу, - пальцы в меди волос. – Не спешите со своей страстью, мой Саян.

- Не буду спешить, - касание языком яремной впадинки.

Вдумчива ласка. Саян играется, Саян издевается, Саян заставляет Энже жалеть о своей просьбе и хотеть большего, прежде чем накрывает её своим весом, оперевшись на локти. Но и тогда берет супругу неспешно, смакуя и доводя до исступления. Его Энже. Мать династии.

- Династии, - произнесено шепотом в миг наивысшего наслаждения. Разве мог щенок смешанных кровей мечтать о подобном. Гордилась бы им мать - дочь Степи.

Медь и пшеница. Приникает Саян к Энже со спины. Оглаживает её живот, ведет подушечками пальцев по растяжкам – узоры от его детей. Дремлет супруга, полная истомы. Улыбается сквозь сон его ласкам. Столь спокойно и хорошо.

Дрогнули строгие губы, прежде чем смял их оскал. На миг Саяну кажется, что она сомкнет челюсти на его горле. Но рысь бросается дальше, пробивая путь для дочери.

Раздраженно выдыхает Саян.

Пропахивает рысь дружинников когтями. Бледный лик девочки. Нить королька.

Морщится Саян.

Недвижна Божана. Не признать её. Кангыж у стены. Не найти живого места. Не перегрыз ни единой глотки, так и не обратившись. Не защитить ему ни мать, павшую под напором дружинников, ни сестру, что раскачивается пред его бездыханным телом, зажав уши и исторгая из себя вопль.

Во благо. Свершено всё по благо! Безымянны могилы. Голова Зимова Сына в сундуке - трофей. Не тронуло её разложение. Вырезано из звериной груди сердце, извлечена игла. Хранится в расписном ларце у колдуна. Таков был уговор. Саяну даже смотреть на эту иглу противно. Сразу оторопь берет, пусть и ничем она непримечательна – костяная, с тупым кончиком.

Закопана малая часть праха под каждым въездом в град, воротами детинца и порогами хоромовых дверей. Ветви рябины и можжевельника. Окурены полынью и зверобоем помещения. Треугольники глаз на косяках - уберегут истинные Боги.

Саян успевает погрузиться в небытие без образов, когда что-то касается его затылка. Неразборчивое мычание сквозь сон. Ползет холод, пробираясь в сознание мужчины. Заставляя очнуться. Сморгнув пелену, сесть на ложе.

Падает беззвучно снег, а прикосновение ветра спускается к ключицам онемением. Не шелохнуться. Пересохло в горле. Оглушителен стук сердца.

Исчезла Энже, исчезла ложница. Хрустален звон. Тьма роится зеленоватыми огнями вокруг незнакомой девицы. Округлый кокошник - горный хрусталь Перлы бус спадают потоком. Взирают, не моргая, пугающе светлые глаза, и в них Саян различает злобу.

- Тебя кличут новым князем, - непринужден тон. Что-то бродит во мгле за спиной незнакомки. Блеклые точки зрачков. Шорох чешуи. Струится шепот старухи, женщины и ребенка. - Ты кое-что отнял у меня, человек.

Всё же удается через силу процедить заплетающимся языком:

- Ты Ингерда?

Скрипуч смешок, словно пробежали по насту.

- Не тебе меня спрашивать.

Дотянуться бы до кинжала, который Саян наказал Энже всегда хранить у себя под подушкой. Присмирела бы сразу незнакомка. Да она точно читает его мысли:

- Меня не убить, - склонившись, обдает ароматом, подобным стали, что играет бликами в лучах тусклого солнца. Серебряные когти проходятся по шее Саяна, почти не касаясь. – Запомни, человек, ты погубил моего Акк-Кьяле, - изучают светлые очи, отстранённо и жестко. - За это я сгублю тебя и всех, кто тебе дорог. А начну с твоей семьи.

Рычит Саян. Дергается, но распахивается веер когтей. Впивается в мужское горло, рождая боль, от которой слепо разевает рот мужчина. Что-то цепляется за девичьи пальцы. Что-то проскальзывает тучей по трепещущей нити, но девица пропускает это, поглощенная гневом.

А кости Саяна выворачивают. Должны выворачивать. Должны разрывать внутренности. Перемалывать их в кашу. Намотаны на веретено жилы. Красное. Красное. Лопнули от напряжения сосуды, вздулись вены. Прогнулся хребет. Мышцы - веревки, готовые лопнуть. Хрустальный звон вспарывает, заставляя задыхаться в параличе.

Отпускают когти. Жжет пальцы Ингерды раскаленным железом, но она проглатывает мучительный вздох, прежде чем обхватить мужское лицо. Когти напротив сердоликовых глаз. Замирают на секунду.

- Всех до единого изведу, - чтобы вонзиться.

Заходится вопль. Погружаются глубже когти в глазницы, сдавливают ладони череп, мечтая услышать хруст. Сипит Саян, а девица мурлычет ему на ухо:

- Расплатитесь вы за то, что сгубили невинных. Запомни мои слова, князь-убивец. Не прощу тебя.

Он просыпается с булькающим хрипом. Хватается за кинжал, но в покоях никого. Безобидны тени.

- Что с вами, мой Саян? – Испуганно поджимает ноги жена, прикрыв грудь одеялом. – Дурной сон посетил?

Ноет шея. Резь в глазах словно песка насыпали да не одно ведро.

- Верно, - возвращает Саян кинжал в ножны. - Дурной сон.

- Это всё хмель, – воркует Энже, а стоит опуститься мужу на подушки, массирует ему виски. - Отдыхайте, - немая благодарность. Смежает веки Саян, выдохнув. – Я постерегу ваш сон. Больше вас ничего не потревожит.

Заливает Старгород лунный свет. Наседает метель что волна на утес.

Бабка Прасковья в своей постели. Настоящая бабка Прасковья, которой понравилась затея однажды явившейся к ней белоглазой девицы. Не понравилось только смотреть на себя со стороны, когда девица приняла её облик. Да сия потеха красиво завершила долгую жизнь.

Визгливо похрюкивает бабка Прасковья. На шелковых простынях устроилась, на подушках бархатных, в лучших одежках, расшитых златом и каменьях. Браслеты и колечки нацепила. Обложилась богатствами точно в курган собралась Ханом всех ханов. Всё, что Земовит ей дарил за лета службы. Всё, чем Саян осыпал.

В бутыли вина на донышке. Прикладывается к горлу старуха, каркает визгливым смехом. Седые прядки в жиденькую косу заплела, на голову венок из сухих трав возложила, ленточкой украсила. Щурятся глазки.

- Ай, красавица, - хихикает тоненько бабка Прасковья, любуясь собой в ручное зеркальце. – Ну девка на выданье, - прихлебывает. – К Киямату невестушкой.

Болит позвоночник, нет мочи. С каждым годом всё хуже. Но теперь отдохнет, распрямится.

Вытряхивает последние капли вина бабка Прасковья. Рот утирает. Чует, что близко Киямат. Близко тот, против кого ни Праотец, ни Праматерь не выстояли. Близко тот, чей приход предрекла белоглазая девица. На крыльцо поднялся, сени миновал. Стук. Ох, он её примет, страшную и горбатую, людом отвергнутую. Для него будет она желанной.

- Добро оставаться вам, князюшка, - бормочет старуха, укладываясь боком на подушки. С треском осыпаются стебли венка. Выдыхает шумно бабка Прасковья. Не проснется утром. Киямат за дверью. Киямат в комнатушку входит. У Киямата зеленца зрачков и стылый гнев. – Славно повеселили старую напоследок. Ох, славно.

Белая Птица застыла там, где обезглавили её младшего брата. Помнит земля, как помнит и Ингерда мягкость льняных кудрей, взгляд льдистых глаз, ускользающее тепло кожи. Его горячая слеза. Самая соленная из всех.

Подрагивают пальцы в тикающей боли. Даже прикосновение к убийце во сне способно ранить. Жесток закон. Но ноет в груди. Оглядывается девица на расстилающиеся вокруг просторы. Прислушивается к чувству, что теплится искоркой под сердцем. Точно слабый отзвук родной души.

Взлетит сипуха, и взмахи её крыльев поднимут буран. Она устроит бойню. Она пройдется жатвой. Не впервой ей неистовствовать в утрате. Вспыхивают деревни что лучина. Вспыхивают города, словно умирающие звезды.

В Старгороде вы, посадники? Что ж, смотрите, что станет с вашими семьями, раз вы смели присягнуть новому князю.

Раздувается жаркое пламя, проглатывая без разбору. Визжат слуги. Рушатся хоромы. Она вылавливает людей как мышей-полевок. Она поддевает их серпами. Жен, дочерей, сыновей, матерей и отцов. Полосует шрамами. Под рев пожаров развешивает вспоротых от горла до пупка дружинников на стенах. Уничтожает постройки и ремесленные мастерские, топит суда и сметает торговые ряды.

Лютый мороз трещит. Лютый мороз пробирается через щели. Лютый мороз обмораживает плоть. Ощетинились леса. Ждут всех, кто сунется под их сень в намерение нарубить дров иль сыскать дичь. Обречен люд на голод.

Буйствует Белая Птица. Восходит солнце, и плач несется при виде того, что она сотворила. Садится солнце, и продолжается кара. Всё ближе подбирается к Старгороду. Нешуточное волнение царит в граде. Доходят до жителей вести о том, что происходит за стенами.

В панике бояре. Семьи за стены прячут. В панике посадники, которые сделать этого не могут. Потому что уже зверствует в уездах Белая Птица. Нескольким посадникам удается выбраться за ворота Старгорода. Тонут они в метели, и неизвестно, выживут ли, доберутся ли до родных. Приказывает Саян запереть ворота и ни за что не открывать. Готовится дружина.

- Сегодня, - извещает колдун.

Приказав Энже укрыться с детьми в подклети, а для надежности приставив к ним удвоенную стражу, отправляется Саян на стену детинца. Берислав хромает подле.

Ингерда объявляется к полуночи. Взвившись ураганом, накрывает град волной, но слабеет метель, стоит ей коснутся городских строений.

- Готовьте пушки, - командует Полкану Саян.

От клёкота закладывает уши, ветер же, стоит открыть рот, закупоривает горло. Огромное и белое пролетает над детинцем. Стреляют в него из луков, но ветер сбивает стрелы. Болты самострелов оказываются удачливее, но и им не отогнать Белую Птицу.

Нечто вдруг падает с неба. Раскалывается, точно сбросили тыкву.

- Что это? – Рявкает Саян подскочившим к одному из предметов дружинникам. Блекло пламя факелов. Не разглядеть Саяну, как меняются лица его воинов.

- Это голова.

- Что? – Раздражается Саян, и тогда дружинник выкрикивает во весь голос. Так, что даже выглянувшие на гульбище бояре его слышат.

- Голова!

А Птица проносится близко от конька хором. Не задевает когтями, словно что-то отталкивает. Взмах крыльев, и рассыпается шипящий столп искр. Чертят они в воздухе дымящиеся полосы. Метят в стены и избы да потухают, не достигнув.

Усмехается Берислав, следя за потугами Птицы. Во дворе же крик раздается. Боярин валится на колени у одной из голов и принимается рвать на себе бороду.

- Уберите их! – Ревет Саян, поняв, чьи головы сбросила Птица. Чтобы её намеренья были понятны без разъяснений. – Уберите головы живо!

Клёкот и стрёкот. Парит Птица над градом. Ветрами терзает, искры рассыпает, но без толку. Поливают её стрелами и болтами. Вздрагивает земля. Так, что перепуганные птицы в ближайшей роще взлетают, несмотря на метущий снег. И затихает.

Обрушивается тогда клёкот на храм, что возвышается в центре града. И видно достаточно он высок, потому что серпы когтей наконец чиркают по луковицам куполов с ужасающим скрежетом. Вспыхивает пламя. Впивается в ограждение Саян, наблюдая, как накреняется здание.

- Ты же говорил, она не сможет тронуть город! - Хватает Берислава за локоть, но тот спокоен.

- Не может. Ниже она не спустится. Вы же сами видели. Чары надежно хранят.

Скрипит зубами Саян. Налетает ещё раз Белая Птица. Врезается с размаху, снося самый большой купол. Заходит на новый круг.

- Цельте в церковь! – Простят Боги это богохульство.

А тени стягиваются змеями. Сворачиваются в засаде у уцелевших куполов. Налетает в третий раз Белая Птица. Срубив два маленьких купола, вдруг зависает над ними, потому что кидаются змеи, обвивают, жалят. Единогласен грохот пушек. Ухают колокола, падая вместе с колокольнями. Бегут жители ближайших изб. Пробивают ядра и стены храма, сминая их словно ткань.

Клёкот обрывается на миг, прежде чем ветер подхватывает завалившуюся на левое крыло Птицу. Стряхивает она с себя тени. Что-то кратко сверкает оброненный искрой. Залп повторяется пять раз – уже скорее пугают пушки, чем надеются попасть в столь сложную мишень. Приказывает прекратить Саян.

Исчезла в буре Ингерда. Пылают остовы храма. Народ со дворов высыпал. Заливают пламя, пока не перекинулось оно на избы.

- Ушла, - выдыхает Саян.

- Ушла, - подтверждает Берислав. Ждет его клубок змей с добычей. – Не покидайте град, пока я не вернусь, - грязно ухмыльнуться оторопевшему князю, задержавшись взглядом на шраме, оставленном рысьими когтями. – И постарайтесь не потерять престол.