Дети Зимы: Волчонок

- По черному небу над гладью снегов

Летит владычица холодных ветров,

Совиным крылом заслонив небосвод.

Всё дальше стремя свой незримый полёт.

Спи, дитя, спи, -

Голосом грубым протяжно поёт:

Спи, дитя, спи в ночи всех звезд.

Прижала Миштава к устам любимые корольковые бусы. Тальхарпа брата сказывала на языке гитъолдов. На языке народа, родного Ингерде. На языке народа, который Аксар некогда услышал на пристани, и что-то в глубине его души откликнулось.

- Лоза винограда прижалась к стволу

Высокой сосны на холодном валу.

Как мать, над лозою склонилась сосна,

И песню чуть слышно поёт ей:

Спи, дитя, спи, –

Когда я с тобой, нам беда не страшна.

Спи, дитя, спи в покое земли.

В смоляной гриве Амааны серебрились прядки словно хвосты сгорающих звезд на небесном полотне. Морщины обвили шею, прочертили лоб. Время было не властно только над топазами очей.

- Пусть метелей повелительница поёт в вышине,

И дремлет лоза, прижимаясь к сосне.

Но песню свою, что не знают они,

Спою я, а ты свои глазки сомкни.

Спи, дитя, спи, -

Пусть ясными будут твои дни.

Спи, дитя, спи, пташка в ночи.

Причмокнула во сне Миштава на последний отзвук тальхарпы. На прощание Амаана поцеловала Аксара в лоб.

- Иди к Мавве. Нельзя заставлять свою милую ждать. Твой отец знал об этом.

Он все ещё был здесь. И не был нигде. Вараш. Муж, отец. Он все ещё лежал амулетом-гау на груди своей супруги. Лежал тоской.

Схлынула волна страсти. Отдыхал Аксар на груди Маввы, внимая её дыханию, внимая её сердцу, и поражался тому, сколь непостижимое чудо было пред ним.

Она живая. Живая, теплая, чудовищно хрупкая. Нежная, бойкая, смешливая, рассудительная. Она - целый мир в его руках, и трепет от осознания этого пронизывал его от макушки до пят. Он любил её всю, целиком и полностью, и даже больше. Он бы с радость вовсе не двигался, и лежал, лежал так в мире и покое, оберегая Мавву своим телом.

Водила Мавва по льняным кудрям.

- Всё будет хорошо, - произнесла тихо.

Луна в оконцах. Хрустальный зов метели велел выдвинуться в Куолас-хайа, покинуть родной дом и людей, которых было страшно потерять. Страшно до приступов паники. Не залатать дыру в душе об отце, о старшем брате.

- Всё будет хорошо, - повторила Мавва, и Аксар поцеловал её в ложбинку меж грудей.

- Мне тяжко оставлять вас.

- Я понимаю.

Вытянувшись, поцеловал Аксар уже в губы, отпечатывая их на своих губах. Мавва обвела ладонью линию его подбородка.

- Мы никуда не денемся.

- Я хочу, чтобы ты знала, - заявил Аксар обескураженной Мавве. Отчего он рассеяно смурной? Отчего увел её в сад, усадил на лавку и теперь ходил из стороны в сторону словно зверь в клетке?

Вздохнув, подсел к ней да на расстоянии куда большем, чем предписывали приличия. Ему было четырнадцать, но шестнадцатилетней Мавве он виделся ровесником. Возможно потому, что нес бремя старшего сына, а возможно потому, что развивался быстрее сверстников.

- Нет, не так, - облизнул пересохшие губы Аксар. Ковырял заусеницы. Недоумение Маввы усилилось, когда он затараторил. – Ты должна знать. Это будет честно. Наш род находился в непростом положении, но теперь всё улеглось, и я не хочу скрывать.

- Что скрывать? – Пододвинулась Мавва, но Аксар отшатнулся.

- Я пью кровь! - Выпалил. – Человеческую. Раз в три луны. Меня кормит мать, иногда одна из её служанок. Я никого не убиваю, но ты можешь счесть это отвратительным. Если захочешь расторгнуть помолвку, я не буду препятствовать.

- Подожди, Аксар, - снова попыталась дотронуться до него Мавва, но он соскочил с лавки как ошпаренный. – Что ты...

- Я пью кровь, - его серьезность не позволяла поверить, что он неудачно шутил.

- Зачем?

- Я Сын Зимы. Это в моей сути. Я ем и простую еду, но раз в три луны всё внутри как переворачивается. Волшба слабеет, тяжелее перекидываться. Я могу терпеть, но чем дольше терплю, тем хуже. И если протяну слишком долго, тогда... тогда могу напасть на кого-нибудь. И убить.

Молчание стрекотало сверчками. Раскачивался рогоз. Сумерки подступали от стен. А Мавва думала о клыках Аксара, которые всегда находила острее и крупнее, чем полагалось человеческим, но относила это к оборотнической сути, ведь и Эрхаан был весьма клыкаст.

- Мне стоило сознаться раньше, - пробормотал Аксар. В сгущающемся мраке белесое блеснуло булавками в его зрачках. Впервые Мавве стало боязно. Аксар это почувствовал.

- Если захочешь разорвать помолвку, я приму. Матушка подберет тебе другого жениха. Правильного, - повторил, прежде чем оставить Мавву в одиночестве.

Она не могла вообразить кого-то иного, кто мог бы быть с ней, когда, поцеловав Аксара в висок, закинула ноги ему на бедра, открываясь покачнувшейся, мягко растягивающей тяжести. Выудила из-под подушки ленту, которую убирала туда для ночей с ним, и которая сковывала попеременно и его руки, и её, закрывала очи. Этой ночью Мавва обмотала ею свои запястья, отдавая Аксару власть над собой перед тем, как он покинет её на три месяца.

Мавва проворочалась всю ночь, размышляя о своем долге перед семьей и о том, так уж поменялся княжич после того, что она о нем узнала. А наутро поймала его на дворе.

- Ты никого не убиваешь?

- Убил кроликов. В четыре года. Я тогда только вернулся из Чертогов. Ещё у одной служанки тайком брал кровь. Мне было двенадцать. Голод усилился, и я ему поддался. Но больше я так не поступаю. Матушке покаялся, перед служанкой извинился. Она не поняла за что, но я её не трогаю. Никого не трогаю без спросу.

Его честность убедила Мавву. Ещё раз всё взвесив, она молвила:

- Я не буду разрывать помолвку, - и засмеялась тому, как Аксар обомлел. Какое из него чудовище. Только если очаровательное, просящее ласки. Может, именно это ей понравилось. То, чего на её взгляд не было в Эрхаане. - Думал, столь запросто лишишься невесты?

Он замотал головой.

- Но... но Ингерда ещё сказала, что как только мне минет двадцать четыре, я буду стареть медленней людей. Тебя это не заденет?

- Захочешь променять меня на девку помоложе?

- Нет! Что ты!

- Да я дразнюсь.

- А я нет. Тебя не будет угнетать наглядное напоминание о том, что твой муж не человек?

- Знаешь, - подступив к нему, обнаружила Мавва, что он стал выше неё, хоть буквально седмицу назад они были одного роста. – Тебе пора думать, что ты сам хочешь. Хочешь видеть меня своей милой? Нет, ты подумай. Подумай.

А он, порозовев ушами, улыбнулся как улыбаются влюбленные мальчишки.

- Хочу.

- Тогда и говорить не о чем. И взгляни на мою мать. Для своих лет она молодо выглядит, потому я тоже буду медленно стареть. Не так медленно, как ты, но всё же. Буду всем хвастаться молодым муженьком.

Он с силой вжал её в ложе, прикусив шею. Двигался в глубоком ритме, глотая её вздохи и стоны, пока она льнула к нему, позволяла быть таким, каким он выберет. Руки, закинутые над её головой, перехваченные лентой скрещенные запястья, придавленные его ладонью. Глаза в глаза, соприкасаясь кончиками носов.

Её стоны стали похожи на всхлипы, когда Аксар перевернул зажмурившуюся Мавву на бок, приник со спины, снова прикусывая бешено бьющуюся жилку шеи и глухо рыкнул, отчего озноб прокатился вдоль позвоночника. Поджала Мавва пальцы на ногах. Выцеловывал её плечи Аксар. Сомкнулась его вторая ладонь на девичьей шее, сдавила под ускоряющийся ритм.

Он чередовал грубый напор и испытывающую нежность. Разный, но цельный в противоречиях. Берущий и отдающий, подчиняющий и подчиняющийся, требующий и чутко следящий за тем, чтобы Мавва млела, цеплялась за его предплечья и продолжала сладко стонать. Растрепанная, раскрасневшаяся, дрожащая и вдруг ломко вскрикнувшая, сжавшаяся. Его невеста. Станет женой в этом году.

Он залез в её окно по приглашению. Сам бы не осмелился, если бы Мавва не позвала играть в бусины, а после игры держаться за руки и привыкать к обоюдному теплу.

Аксар поцеловал первым, поддавшись порыву. Ему исполнилось шестнадцать, и он не мог дождаться, когда Кангыж справит свою свадьбу. Мавва тоже не могла дождаться, и её нетерпение дало о себе знать. Аксар целовал невинно, девичьи губы ответили пыльче. И к удовольствию Маввы, Аксар не пытался словно сожрать её лицо.

Так проходили их встречи, блюдущие грань, но подогревающие то томительное между ними до тех пор, пока Аксару не минуло семнадцать, и Мавва не поменяла правила.

Он по обыкновению проник в окно, однако на сей раз невеста ждала в тонкой сорочке. Он уже касался её, только касаться через одежду несравнимо с прикосновением к голой коже. Спустила Мавва сорочку с плеч, положила ладонь юноши себе под яремную впадинку, подводя к ложу.

- Мавв, нам нельзя, - выдохнул Аксар, садясь.

- Можно, - она оседлала его бедра, взъерошила льняные кудри. – Желаешь меня?

- Желаю, - шумно сглотнуть. Она спустила его ладонь ниже. Пальцы задели бусинку соска. С губ Маввы сорвался протяжный вздох. Аксар же забыл, как дышать вовсе.

- Байшаньские обычаи дозволяют невесте и жениху вместе проводить ночи. Я испросила позволения у матери на нашу связь. Она благословила.

- Ты...что сделала? – Обомлел Аксар от её откровенности, а Мавва преисполнилось нежности, сколь робким и трогательным выглядел юноша. Решила поддразнить.

- Байшаньские обычаи дозволяют иметь и несколько мужей, - заявила, и зрачки Аксара расширились блюдцами. – Но не бойся, ты будешь моим единственным.

Стянуть сорочку ниже. Дернулся кадык Аксара. Тяжесть налилась в паху. Пальцы все ещё бережно оглаживали ореол темного соска.

- Я готова принять тебя. Стать твоей, как ты станешь моим. Хочешь?

Моргнул Аксар, смахивая робость. Его взор обрел решительность. Пламя затлело на дне ледяных очей.

- Хочу.

- Береги себя, - прошептала Мавва сквозь дерму.

Завтра Аксар обнимет мать, зная, что она обязательно погадает по его отбытию на хэхэ.

Завтра Аксар обнимет Кангыжа, и не понадобится просить брата вслух беречь родных.

Завтра Аксар подхватит на руки сестру. Славную Миштаву, которая столь чутка. Рысёнок, витающий в видениях, любящий засыпать под переливы тальхарпы.

Расцелует Аксар девочку, а она засопит, раздосадованная тем, что он уходит.

- Будь храброй, рысёнок.

- Я не рысенок. Я девочка!