Дети Зимы: Волчонок

Хор детских голосов подобен плачу небес. Фрески купаются в медовом свете. Печальны очи Праотца. Печальны очи Праматери. Взирают с икон, пока священник степенно обходит молящихся. Раскачивается кадило.

По поверьям нынче ночью воскреснет Праотец, подло убитый собственным братом, и вознесется из подземного царства. По поверьям нынче ночью Праматерь распахнет крылья и восстанет из пепла, в который обратил её брат Праотца. Великий праздник наступает. Ознаменует торжество жизни над смертью, надежды над тьмой. Закончится пост. Влажны очи прихожан. Ревностно возносят молитвы, уповая на чудо.

Пржемысл замер пред самой большой иконой. Тучный и поседевший, заслоняет половину обзора. Под коленями бархатная подушечка. Длинный кафтан весь в злате. Праматерь с иконы осеняет Пржемысла знаком благословения. Праотец за её спиной чертит знак истины. Коварный брат Праотца – бесплотная тень в ногах небесной четы.

Господарыня склонилась подле супруга. Кокошник отделан жемчугом и гранатом. Поза источает смирение. Пример благочестия и праведности.

Да известно Ваерге, что росточек в твоем чреве, господарыня, пробивается. Хорошо бравый дружинник греет тебя на ложе своей страстию. И не один росточек подарит, прежде чем сгинет от насланной на него хвори. Чтобы не проведал Пржемысл об измене твоего слабого духа и не погубил юную поросль, кою посчитает своей. Да сеет он мертво. И можно сколь угодно пить ему настой из молодых веточек можжевельника. Тщетно то.

Слезы текут по бледным щекам господарыни. Глубокая морщина пролегла меж бровями господаря, призвана показать, сколь усердна его молитва. Ваерга у колонны. Златые когти сложены в жест молитвы для виду. Единственная её Богиня – Хан-Кьяле, и ни Праотец, ни Праматерь не тронут её душу. Наблюдает за двором Рыжая Кукушка, подмечая, кто с кем переглядывается. Улавливает слух чужие молитвы, узнает потаенное. Простые прихожане Ваерге безразличны.

Хористы – пташки в гнездышке, упиваются тоской, горюя по Праотцу и призывая его вернуться, горюя по Праматери и умоляя её вновь озарить мир.

Младшие Ваерги – Анка, Алка и Агнешка, расположились напротив своей Кышт-Кьяле. Также напустили на себя кротость. Поглядывают на них бояре. Дружинники нет-нет да скосят глаза. Неудивительно. Прекрасны девицы в темно-багровых облачениях. Притягивают взоры, даже скрытые вуалями, накинутыми на венцы. Но это дразнит мужчин, что на руку Ваерге. Пора бы сменить парочку бояр, а кто лучше подойдет чем их же сыновья, засидевшиеся в отцовских тенях. Иногда сыновью преданность легко может покачнуть вожделение и мимолетный взгляд девичьих очей.

Гул. Ваерга замечает его, лишь когда смолкает хор. И запоздало понимает, что он присутствовал на протяжении всей службы.

Гул. Перекатывающийся смутно знакомым рокотом, потому как Чертоги Матери Зимы звучат несколько иначе.

Оборачивается на толпу Ваерга. На миг ей мерещится взгляд яшмовых глаз. Мерещится серьга червленого яхонта и седая прядка. Следят за ней из толпы. Встречается Ваерга с изучающим её взглядом, и у этого мужчины нет серьги, как нет и седой прядки. Зато манера смотреть исподлобья осталась.

Направляется господарская чета за священником к выходу. Тянется за ними народ, вытекая из церкви точно вода из пробитого сосуда.

- Идите, - кидает Ваерга Младшим. Собственное волнение необычайно вкусное.

Девицы не осмеливаются спорить. Вместе с несколькими будто бы случайно задержавшимися боярскими сыночками устремляются за людом.

Ждет Ваерга. Ждет и тот, кто притаился в тени. Мерцают зеленцой зрачки. Зрачки женских глаз наоборот сверкают белым. Выйдя к алтарю, поворачивается Ваерга спиной к гостю. Ловит приближающиеся шаги. И открывает для себя, что гость хромает.

Стук посоха. Становится мужчина вровень с Ваергой, выше её на голову. Не сутулился бы, был бы выше на полторы, да согнуты плечи.

- Вы такая, как мне и представлялось, - голос низкий, с хриплыми леденящими нотками. Не голос Гранко. Поднимает Ваерга взор. - Но словно видите кого-то другого вместо меня, – проницателен взгляд.

Нет, его глаза не яшмовые, и нет в них невинно-закрытого выражения. Эти глаза убивали. Угрюмые и в то же время по-людоедски игривые. Он бесстыдно рассматривает её, будто ищет в себе некий отклик.

- А ты видишь именно меня. Диво, как ты вырос! Как сыскал?

- Вы, пани, единственная Ваерга, которая является Дочерью Зимы.

Не состоявшийся Акк-Кьяле. Не слышит Ваерга в нем души Гранко. Зато различает рев сотен других душ. Это её интригует.

- Побеседуем в саду при церкви?

Улыбка у него выходит кривой, подобной оскалу.

- Как скажете, - подан локоть в приглашении опереться. Дерзко, но Ваерге нравится. Златые когти ложатся на ткань тулупа. Расстегнутые пуговицы открывают вид на темно-смарагдовый кафтан.

- Красный был бы тебе больше к лицу.

Фыркает мужчина, придерживая свой размашистый шаг.

- Мне когда-то сказали совершенно противоположное...

Прутья оградки, полукрыльницы над могилами. Стелется дымок над крышами хат вдали. Три орлицы бороздят небо. Разъехался двор, разошлись прихожане.

- И как мне тебя называть?

- Берислав.

- Сядь, Берислав.

Лавка припорошена снегом. Садится мужчина с улыбкой, которая заявляет о том, что это он позволяет себе подчиниться. Расправив полы тулупа, опирается на посох. Вьются кудри, спадая на плечи. Кинжал заткнут за пояс. Сапоги видали много дорог.

- Зачем же ты меня искал? – Сирень клонится под тяжестью снежной шапки. Белокамены стены церкви. Тусклы купола-луковицы в серовато-синем свете.

- Хочу сгубить Ингерду, - буднично.

Ваерга аж цокает языком.

- Чем же она тебя обидела?

- Она сделала меня таким, - жест, привлекающий внимание к плечам и вывернутому, кое-как сросшемуся бедру.

Ох, знал бы ты насколько прав.

- Она забрала у меня здоровье. Я тоже хочу что-нибудь у неё забрать. Её Младшего. Её владения.

- И что ты собрался делать с её Младшим?

- Пленю.

- А с владениями?

- Сменю правителя. А может и Дочь Зимы.

- Неужто на меня?

- На вас, пани Ваерга, - подтверждает Берислав. – Вы принесли меня в княжий род. Ингерда потом при каждой встрече кривилась, словно учуяв протухшее мясо. Вы ведь не случайно ей такую... - подбирает слово Берислав. – ...пакость подстроили.

- Не случайно.

- Хочу, чтобы Ингерда сгинула. Вы того же хотите?

- Какой ты прыткий, - златые когти пробуют щетину мужского подбородка. – В чем мне прок губить сестру, пусть и ненавистную?

- А если я дам вам что-нибудь взамен?

Перлы клыков. Склоняется Ваерга, обдавая невесомым дыханием. Томен взгляд очей цвета капели. Медова коса.

- Жизнь твоя мне без надобности.

- Это я знаю, - угольные ресницы отбрасывают тени. Синяки от бессонных ночей. Взгляд темный и голодный. Жадный. – Я дам вам гору.

- Гору?

- Как у Матери Зимы, - губы у него потрескались от мороза. Краем глаза Ваерга замечает, что одна рука Берислава покоится на рукояти его кинжала. Обнажает и свои клыки мужчина, волчьи, не такие острые как у Дочери Зимы, но достаточно крупные для человека, способные вгрызаться в глотки. – Я провел шесть лет в Рове. Там, где некогда жили Лиехай и Каталинка. И многое узнал за свое странствие.

- И отчего мне не извлечь из тебя знания другими способами? – Коготь прокладывает царапину на скуле Берислава, но мужчина улыбается более хищно, прежде чем поддаться к девичьему лику, обдавая уже своим дыханием, частым и горячим.

- Не стану противиться, но предупрежу, что ничего не выйдет.

- Самонадеянно.

- И это знаю. Но можете меня замучить, пани. Я приму такую судьбу. Любую приму. Только если сгубите, то ещё раз выведать тайну не получится, - покидают пальцы рукоять кинжала, нашаривают погремушку. Стучат косточки. Вопят души, и их гул отзывается внутри Ваерги. – Я позаботился о том, чтобы все, кто что-либо полезное мне поведал, под небом не ходили.

Не состоявшийся Акк-Кьяле. Как никогда Ваерге становится жаль утраченного.

- Тогда ты не просто пленишь Младшего Ингерды. Ты его убьешь.

***

Берислав возвращается на постоялый двор уже за полночь. Ворчит владелец корчмы, но впускает.

- Горячей еды нет. Не буду дочь будить.

- Мне и краюшки хватит, - оскабливается гость так, что ёжится корчмарь. Дородный мужик, а при виде калеки тушуется. И злит это, но своего страха корчмарь понять не может.

- Хорошо. Принесу тебе краюшки. Так и быть ещё и пиво налью.

- Уж будьте любезны, - проскальзывает змеей.

Кряхтит гость, забираясь по ступеням. Ненавидит лестницы до зубного скрежета, но на первом этаже комнат не было.

Чужое присутствие улавливает незамедлительно. Запах сизых сумерек, завлекающих охотничьим азартом. Подпрыгивает сердце, когда Берислав переступает в темноте порог и закрывает дверь. Распахнутое настежь окно. Снежинки на полу – сорванные звезды.

Чотто растянулась на его кровати. Задранный подол рубахи, его рубахи, обнажает колени и часть соблазнительно белого бедра.

- Ты ведь понимаешь, что пока нельзя ко мне приближаться? – Уточняет Берислав, ковыляя к окну. Неплотно прикрывает ставни. На кровати раздается шевеление. Выхватывает свет зажёгшейся свечи потягивающуюся девицу.

- Ваерга может учуять на мне твой запах, - добавляет Берислав, когда Чотто задирает подол выше коготками. Дразнится.

- Знаю. И не собираюсь тебя трогать. Лишь смотреть. А даже если Кукушка что и учует, она слишком молода, чтобы про меня знать, - задорно. – У меня вести.

- Приятные? – Сброшен тулуп. Пробегает Берислав по пуговицам кафтана и его тоже скидывает. Закатывает рукава рубахи. Забыл про хлеб и пиво. Может, корчмарь и не принесет? Поленится.

Чотто неприкрыто любуется своим возмужавшим зверёнышем. Жарко несмотря на прохладу комнаты.

- Приятные. Ягиня нам поможет. А Саян, - соскальзывает девица с кровати и, мягко ступая босыми ступнями, обходит вокруг Берислава. Он следует в обратном направлении. Теперь она у стола, а он на кровати. Усевшись поудобнее, стягивает с себя рубаху Чотто. Подчеркивают тени её стан и аккуратные грудки. Сглатывает мужчина. – Саян готов свергнуть Тоичей.