Дети Зимы: Волчонок

Она голод и мор, пади на колени!

Нрав холод и суров Девы Морены.

Черная луна, вестница смерти.

Режут губы её поцелуи, онемела в ней печаль

Она никого никогда не полюбит – говорят люди,

Она живая сталь.

Ей вьюга верная подруга, на руки легка как хрусталь.

Она никого никогда не полюбит – говорят люди,

Она живая сталь

103 г. правления Тоичей, где-то в глуши

Солнце растекалось бронзой по шрамам заброшенных деревень. Окосели дверные проемы, деревца забрались на крыши. Избы разваливались трухлявыми пнями. Поросли ольхой поля.

Помнила Ягиня, помнила дряхлая старуха, у которой было пять зубов, и те металлические, как ходила ночью с наставницей и соученицами в рожь срывать колосья, как училась волшбе, Киямату обеты приносила, символически вкушая его плоти и крови, испытания проходила, включая последнее, вверяющее соучениц печи. А как наставница померла, она осталась взамен неё стражницей.

Обращался люд к Ягине за помощью. От бремени разрешиться, любовь сыскать, милого приворожить, недругу отомстить, соседа со света сжить, подругу проклясть, клад откопать. Много желаний было у люда. Теперь и люда не было.

Давно сбег с этих мест, спасаясь от войны. Сотню лет назад распалось Врашское господарство под натиском Лихоманок на отдельные государства. Взялись хозяйничать в них ставленники Зимы. Потянулся к ним народ со своими молитвами, отринув Ягиню, авось единственную уцелевшую.

Ягиню от гибели спасла случайность – она задержалась в пути, упрошенная помочь разродиться одной смердке – больно умолял её муж, так умолял, что жизнь свою заклал, а как прибыла Ягиня на заветное капище для ежегодного шабаша, там уже все кончилось. Померли сестры, сгинуло капище, обратившись мертвым морионовым озером – брешью в мироздании...

Погоняла старуха помелом, скакала ступа над кронами. Скрученные в спирали деревья Изнанки шептались агатовой листвой. Деревянный короб на курьих шестах запрятался в чаще.

Приблизишься - обернется избушкой. Черепа оградки - пурпур глазниц. Черепа оградки – лохмотья душ. Завидев старуху, защелкали челюстями, докладывая о гостье. Втянула Ягиня воздух крючковатым носом. Пахло костром и сизыми сумерками. Пахло горячной трясучкой.

Взобралась Ягиня по крыльцу, извиваясь наполовину костяным змеиным хвостом. Перья дряблых рук, мерцание круглых по-птичьи желтых очей.

Громко захлопнулась дверь, изнутри изукрашенная витиеватым знаком – всякой Ягине свой особый. Раздвоился змеиный хвост, чешуя улеглась поневами, пристали к коже перья, открыв выбитые заговоренной иглой на коже знаки. Подволакивая костяную ногу, проковыляла Ягиня по избушке, а избушка провернулась вокруг оси. Распахнулась дверь, вновь очутившись перед старухой.

Луна выкатилась, горячая, что каравай, только-только извлеченный из печи. На частоколе висели те же черепа, но уже не горели глазницами. А на дворе ожидала гостья.

- Фу, лихоманковым духом тянет!

- Доброго вечера, Стражница, - поднялась с корточек гостья. Тяжелая грива смоляных кудрей, мужская рубаха с расшитым ястребиными перьями воротом.

- Чего пришла?

- С предложением к тебе пожаловала.

- Чу-у-у.

- Не спеши отказываться. Пали Ягини, одна ты стоишь и некому тебе передать пост, - скривилась старуха. Мол, чего поприятней могла бы молвить, польстить хоть чуточку, а Лихорадка поставила ногу на первую ступень. – Я предлагаю тебе кровь Зимних Детей.

Сороки закричали во тьме, насмехаясь.

- Большей глупости я ещё не слыхивала. Да ты входи, милочка. Но прежде скажи своё имя. Семеро вас было, говорила моя наставница, Киямат её люби. Семеро, похожих на Зиму как две капли воды, только разных лет.

- Не похожих. Мы ею и являлись, - пояснила Лихорадка, ступая в пограничную зону. - Чотто я. А моих сестриц Зима как и Ягинь извела, и все из-за Зимних Детей.

Дверь Чотто предусмотрительно не затворила, но та захлопнулась сама и перепрыгнула на противоположную стену. Заскреблись вдруг с неё с обратной стороны. Дрогнула дверь под натиском, отозвалась скрипами избушка. Очи старухи вспыхнули желтым, и все прекратилось.

- Полон твой Исток пленников, Чотто. Двор бы мне не попортили.

- Не попортят. Твои черепа тогда их покусают. Заложные покойнички?

- Они, родненькие, - улыбнулась старуха брешами зубов, мелькнул раздвоенный язык за ними. - Старые токмо.

- Да и ты не молода.

Отрывисто хохотнула Ягиня, указав гостье на стол. Успокоившаяся дверь вальяжно загуляла по стенам.

Беленая печь занимала добрую половину избы. Оставшуюся половину захламляло всякое добро: ленты и ключики, бусы и венки, самоцветы и ларчики, мешочки и рушники, сундучки и выцветшие стяги, венец княжеский, шлем воинский. Лебединые перья, лягушачья шкурка, заячья лапка, лапка утиная.

- И что ты удумала? – Достала Ягиня горшочек брусничного морса. Поддела Чотто серёжку червлёного яхонта, висящую на ниточке. Небось когда-то та красовалась в ушке знатной девки, а то и последней безумной Врашской княжны.

- Возродить сестер. Тебе есть ход во владения Киямата, с душами ты управляешься, в тела селишь...

- У-у-у, - прервала старуха, сообразив, куда клонит Лихорадка. – Много хочешь, милочка. Что ж у тебя есть для воскрешения? Сестрицы твои чай не вчера померли.

- От одной есть череп с осколком души.

- А от остальных?

- Эхо их душ, заключенное в другом человеке, - завидев жалостливое выражение Ягини, Чотто добавила, взобравшись с ногами на лавку. - Он позволит их от себя отслоить.

- Он хоть понимает, каково это?

- Понимает. Он не цельная душа.

- И всё? Для облачения в плоть не обойтись без привязки. Косточки, вещицы. Есть они у тебя? Вот то-то и оно, - заключила Ягиня насупившейся Чотто.

- Я помню, где Матерь нас убивала. Раздобуду вещи тех сестер, кого она забрала в гору. Только мне необходима помощь в поисках.

- Опять помоги да помоги, – насмешливо хрюкнула Ягиня, и Чотто взбеленилась.

- Ты всё равно в одиночестве загниваешь. Киямат тебя приберет, и ничего от тебя не останется. Так почто упрямишься? Разве не хочешь напоследок спутать дорожки, перекроить судьбы, рассорить, сгубить?

- Кого ты собралась сгубить? Зиму? Не велика птица для росомахи?

- Зиму мне не сгубить, а вот её Деток... В своем властвовании они давно расслабились. Отчего не убить парочку? Тебе тоже будет приятно. Не сомневайся.

Со двора доносились шаркающие шаги и клацанье челюстей. Задумчиво покачивала Ягиня кончиком хвоста. Чотто не подгоняла.

- Эх, милочка, хорошо стелешь. Дам тебе заговоренный клубок, он подсобит. Все вы от Зимы, все её части. Но для воскрешения этого всё ещё мало. Души-то тощенькие. То не с заложными покойничками и их могилками. Здесь чёй-то посерьезней нужно́.

- Создадим гору, чтобы души сестер окрепли перед воскрешением.

От смеха Ягини изба затряслась.

- Да ты и правда часть Зимы! Наставница мне поведала, как эта сладкоголосая пташка в свое время совратила мыслью о живой горе трех Ягинь. Теперь они в сей горе и кукуют.

- Они-то кукуют, - согласилась Чотто. – А другие Ягини мертвы. Кроме того, у нас будет кровь Акк-Кьяле.

Повеселела пуще прежнего старуха.

- Если ты их убьешь...

- Не я. Их убьет собственная Кышт-Кьяле. Добровольно и с большой охотой. Я ведь сказала, тебе понравится.

Green Apelsin – Мать Севера