Дети Зимы: Волчонок

Растекается солнце бронзой по шрамам заброшенных деревень. Укрылись хоромы плющом, деревца забрались на крыши. Избы - трухлявые пни. Заросли сором да ольхой поля.

Помнит Ягиня. Помнит дряхлая старуха, у которой пять зубов и те металлические, как ходила ночью с наставницей и соученицами в рожь срывать колосья, чтобы силами помериться. А когда померли соученицы, померла Ягиня, она осталась одна. Стражницей взамен той, что её выучила.

Обращались к ней за помощью. От бремени разродиться, скотинку вылечить, жениха иль невесту сыскать, юношу иль девку приворожить, недругу отомстить, соседа со света сжить, подругу проклясть, клад сыскать. Много желаний было. Простое житье было у люда. Теперь и люда нет.

Давно сбежал с этих мест, спасаясь от войны. Распалось Варажское господарство на отдельные вотчины и хозяйствуют в них ставленники Зимы. К ним принято обращаться с молитвами. Не к Ягине, возможно единственной уцелевшей. Потому что Матерь Зима и её Дети цвета льда и снега извели всех остальных Кияматовых невест.

Погоняет старуха помелом, скачет ступа над кронами. Ветер поскуливает. Раскинули ветви скрученные деревья. Шепчутся агатовой листвой. Деревянный короб на курьих шестах запрятан в чаще.

Приблизишься к пристанищу для покойничков, и обернется он избушкой на ножках. Черепа оградки – пурпур глазниц. Завидев старуху, щелкают челюстями, докладывая о госте. Втягивает Ягиня воздух крючковатым носом и оскабливается. Пахнет мшистой мглой, хвоей, костром и сизыми сумерками. Кровью пахнет.

Оставляет Ягиня ступу и помело на изнаночной стороне. По крыльцу извивается наполовину костяным змеиным хвостом. Перья дряблых рук, мерцание круглых по-птичьи желтых очей.

Дверь избы, пропустив внутрь, громко захлопывается. Раздваивается змеиный хвост, и чешуя обращается многослойными поневами. Втягиваются перья. Подволакивая костяную ногу и поправляя передник, ковыляет Ягиня по избушке, а избушка словно вокруг оси проворачивается. Распахивается дверь, вновь оказавшись перед старухой.

Приветствует тревожный шелест. Потухли отблески зари. Луна что каравай, который только-только достали из печи. На частоколе те же человеческие черепа, но уже не горят их глазницы. А на дворе гостья.

- Фу, росомаховым духом тянет, - ворчит Ягиня, и гостья поднимается с корточек.

- Доброго вечера, Стражница, - тяжела грива кудрей. Мужская рубаха с расшитым ястребиными перьями воротом.

- Чего пришла? – Не обременяет себя вежливостью старуха.

Лихорадка не обижается.

- С предложением к тебе пожаловала.

- Чу-у-у.

- Не спеши гнать, Стражница. Не спеши отказываться. Пали Ягини, одна ты стоишь меж сторонами и некому тебе пост передать, - кривится старуха. Лихорадка же ставит ногу на ступень, взирая снизу вверх. – Я предлагаю тебе кровь Зимних Детей.

Прыскает старуха, словно несусветную чушь услыхала. Отступив в избу, манит гостью в пограничную зону.

- Ну-ну, входи, милочка. Но перед тем скажи своё имя. Семеро вас было, сказывала мне моя наставница, Киямат её люби, - облизывается старуха раздвоенным языком. – Семеро, похожих на Зиму как две капли воды, только разных лет.

- Чотто. А моих сестриц Матерь не пощадила. Как и Ягинь извела. И всё из-за Зимних Детей, - гостья переступает порог без намека на страх.

Захлопывается дверь. На противоположную стену перескакивает, когда в неё вдруг скребутся. Вздрагивает дверь под неистовым натиском, отзывается скрипом избушка, желтым вспыхивают глаза старухи, и скрестись прекращают.

- Полон твой Исток душ. Только бы двор мне не попортили.

- Не попортят. Твои черепа их тогда покусают. Покойнички заложные?

- Они, родненькие. Старые правда.

- Да и ты не молода.

Отрывисто гаркает Ягиня. Указывает гостье за стол. Успокоившаяся дверь вальяжно гуляет меж стенами.

Беленая печь занимает добрую часть избы. Веники под потолком. Ленты и ключики, бусы и венки, самоцветы и ларчики, мешочки и рушники, выцветшие стяги и сундучки, венец княжеский, шлем воинский. Вдоволь добра. Наполняют избу памятью и былями. Перья лебединые, шкурка лягушачья, заячья лапка, лапка утиная.

- И что ты задумала? – Достает из печи горшочек Ягиня. Разливает в чаши брусничный морс.

- Возродить сестер, - поддевает Лихорадка сережку, висящую на ниточке, и искрится червленый яхонт. Небось на ушке какой княжны красовался. – Тебе есть ход во владения Киямата. И с душами ты умеешь управляться. В тела их селить.

- У-у-у, - заводит старуха. Ставит на стол лукошко земляники. – Много ты хочешь, милочка. Что ж у тебя есть для воскрешения? Твои сестрицы-то чай давно померли. Как я их позову?

- От одной есть череп с осколком души.

- Уже что-то. А от остальных?

- Эхо их душ, заключенное в другом человеке.

Кривится Ягиня, и Чотто добавляет:

- Этот человек позволит их от себя отслоить.

- Он хоть понимает, каково это?

Тень топкой улыбки.

- Понимает. Он и сам не цельная душа.

- Уже проще. И всё? Даже если брать эхо душ, привязка надобна. Косточки, вещицы. Есть они у тебя?

Хмурятся соболиные брови, а Ягиня морс прихлебывает.

- Вот то-то и оно.

- Я помню, где Матерь нас убивала. Найду вещи тех сестер, кого она в гору забрала, и сестер, кого бросила умирать.

- С душами последних тяжко будет. Потому не надейся, что все сестры вернутся.

- Только мне необходима помощь в поисках.

- Опять помоги да помоги! – Насмешливо всплескивает руками Ягиня. Видит в этом жесте Лихорадка девицу, которой когда-то была старуха. И её охватывает гнев.

- Ты всё равно в одиночестве загниваешь, - шипит Чотто, словно старуха зачерпнула горячие угли. - Киямат тебя приберет. И ничего от тебя не останется. Так почто упрямишься? – Злость обращается азартом. - Разве не хочешь напоследок спутать дорожки, перекроить судьбы, рассорить, погубить?

- И кого ты собралась губить? Зиму? Не велика ли птица для росомахи?

Черед Чотто смеяться.

- Матерь мне не сгубить. А вот её Деток можно. Давно они властвуют. Давно утратили бдительность. Обленились.

На дворе шаги и клацанье челюстей.

- Ладно, милочка, - хвост свивается в кольца, неприятно шкрябая позвонками по доскам. – Дам тебе заговоренную косточку. Она поможет с поиском. Все равно вы от одной Матери пошли, все её части. Но для воскрешения того маловато. Души сыщем и позовем. А дальше? Это не с заложными покойничками и их безвестными могилками.

- Гору создадим. Чтобы души сестер окрепли перед воскрешением.

Ягиня не удерживается. Хлопает себя по хвосту.

- Да ты, милочка, и правда часть своей Матери! Наставница мне поведала, что Зима трех Ягинь, трех единокровных сестер, тоже мыслью о живой горе завлекла. Теперь они в сей горе и сидят, чары творят.

- Они-то сидят, - соглашается Чотто. – А другие Ягини мертвы. Кроме того, у нас будет кровь Акк-Кьяле.

Веселеет старуха.

- И как ты их убьешь? Это ведь не будет подношением.

- Будет. Потому что не я их убью. Их убьет Кышт-Кьяле.