Дети Зимы: Волчонок

Рова была страной черных гор, глубоких ущелий и воинственных князей, наводивших страх на соседей и своих поданных. Клокотали реки, горы истекали жидким пламенем, чащобы полнились тех, с кем лучше было не встречаться.

Говорили, что жители Ровы черны и обликом, и душами. Говорили, что часть их ещё чернее и говорила на рычащем языке мертвецов, странствуя таборами и творя запретную волшбу. Говорили, что саму землю Ровы насквозь пропитала Смерть, оттого и была она столь беспокойной.

Но некогда название Ровы носило лишь крошечное княжество, ещё не покорившее многочисленных мелких братьев и сестер вокруг себя, и именно во времена «детства» Ровы, она нечаянно сотворила Ведьму. Ведьму, которую путали с Богиней, обозначающей Жизнь, только Ведьма обозначала Смерть.

При рождении она получила имя Каталинка и была простой девочкой, каких сотнями жило в деревеньках – неграмотных, наивных. Осенили её знаком в скромном костеле, окунули в купель.

Ведьмой она стала на костре, ложно обвинённая в умысле, какого не имела, подвергнутая пыткам. Сожгли её, но Каталинка восстала из пепла. И подняла с собой барда.

Его звали Лиехай. Он был Каталинке другом с малых лет, разделив с ней общую тайну о том, кого они повстречали, однажды заплутав в лесу. Он успел снять с неё венок, наречь женой и скрепить брак, прежде чем их мирную жизнь разрушили.

Смертным было не дано их убить. Ранишь – заживут раны. Снесешь головы – отрастут новые. Уничтожишь тела – сохранившиеся головы его отрастят. Обратишь в пепел – закричат младенцы в кучках праха, непринятые смертью.

Каталинка и Лиехай. Красная Ведьма, вкушающая кровь, и Ясноокий Зверь, меняющий сотни лиц и шкур. Нескончаема была их смерть, а жизнь пришла к ним угасающей, когда они наткнулись на выкошенную мором деревеньку – то были года белого поветрия, а в деревеньке - на младенца, ещё дышащего, ещё борющегося.

Его борьба пробудила что-то в Каталинке и Лиехае. Подобрали они младенца, нарекли Мораной. Вскормила её Ведьма своей проклятой кровью, оттого девочка переняла жажду. Лиехай в свой черед научил малышку перекидываться, обнаружив и развив в ней оборотническую жилку.

Долго жила Морана при колдовской чете. Куда дольше, чем отведено человеческой жизни. Но однажды она их покинула. Добровольно ли, вынуждено ли, кто знает, но она отреклась от своего прежнего имени.

Люди нарекли её новым. Явилась она на север покорять, рассудив – раз народ Ровы кликал Каталинку Богиней, отчего бы и ей, прозванной Зимой, не добиться такого же положения. Однако пугало Зиму безумие, пропитавшее Ведьму и Ясноокого Зверя за столетия их существования. Пугало то, что подобное безумие могло когда-нибудь поразить и её.

Тогда отслоила Зима от себя ненависть, злость, зависть, жадность, гордыню, страсть, тягу к мукам и заключила в плоть, создав семь сестер. Положили эти сестры начало преданиям о Лихорадках, раганах, стригоайках, босорках, Вувер Куве и иных злобных ведьмах. Получили от Зимы и личные имена. Так одну из них она нарекла Чотто. Её семнадцать лет. Её жадная юность.

Поначалу общество сестер радовало Зиму. Падали господарства и княжества к их ногам. Но с течением времени затосковала Зима. Приелись ей сражения, опостылели интриги. Заскучал ум, затребовал нового. И новое подвернулось – нашла Зима в сугробе разнополых близнецов, как некогда нашли её Каталинка и Лиехай, и приняла это за знак свыше.

Она ведь никогда не признавалась Ясноглазому в своих чувствах и никогда бы не призналась, оберегая свою гордость, но придала своим отпрыскам именно его облик. Каталинка бы рассвирепела от подобного посягательства на мужчину, которого считала своим, да Каталинка была далеко, и Лиехай был подле неё. А Зима творила своих Детей.

Акк-Кьяле. Младшие Дети. Заговоренные льдинки в глазах, особые косточки в сердцах. Семь сестер уже были без надобности. Утомившие хаосом чувства.

В конце концов Зима избавилась от сестер. Кого-то оставила гнить там же, где растерзала, а кого-то уволокла с собой, и гора приняла их под волшбу трех Ягинь. Встрепенулась. Ожила. Прекрасны были её Чертоги, жестоко сердце. Оно и заперло трех Ягинь.

Других Ягинь Зима позже, когда её Младшие Дети первого колена стали Старшими, изничтожила их руками, чтобы никто не повторил её волшбы с горой.

Но пока лишь обретя гору, Зима взялась за воспитание Акк-Кьяле. Они жили дольше обычных людей и лучше воспринимали ворожбу. Сыновья обращались зверьми, дочери – птицами. Матерь Зима обращалась и тем, и другим. Белая медведица и полярная сова.

Но чтобы поддерживать свои силы и разум Акк-Кьяле нуждались в крови. Проявлялся в них голод, который Зима унаследовала от Ведьмы. Проявлялось в них то, что, как и Зима, вытащили их с грани меж жизнью и смертью.

Был у Акк-Кьяле ещё один изъян – хоть их раны быстро затягивались, но убить их все же было весьма и весьма возможно. Потому Зима затеяла рискованный обряд. Вновь толкнула Акк-Кьяле на грань. Кто-то не справился, а кто-то, перенеся муки, обрел третье рождение и стал из Младшего Старшим – Кышт-Кьяле.

Тогда наступил конец Ягиням. Наступил он и Старшим первого колена – полегли они в той битве. Но Матерь Зима нисколько не унывала – она получила желаемое: мертвых Ягинь и знание, как создавать Детей, а после приближать их к совершенству.

Пали Старшие первого колена, Младшие второго колена заняли их место в качестве Старших. Смертным их было уже не достать. Волшба их у самых талантливых обещала со временем потягаться с волшбой Зимы. Они всё ещё пили кровь, но уже не зависели от неё. Властвовали в наделах, которые Зима им определила. Установился порядок. Порядок Зимы.

А Зима более не искала младенцев. Этим занялись Кышт-Кьяле. Приносили детей, мечтая заполучить собственных Младших и продолжить историю поколений. В сем тоже был порядок. Но как любой порядок, его можно нарушить.

***

Закон Матери гласил: желаешь обзавестись Младшим Дитя - сыщи дитя человеческое.

Закон Матери гласил: человеческое дитя должно быть добровольно покинуто и пребывать меж этой стороной и изнаночной.

Закон Матери гласил: взгляни на дитя. Достаточно ли упряма нить жизни. Коли рассудишь, что сдюжит она с даром, забери дитя в Куолас-хайа.

Однако перед тем как попасть на алтарь к Матери, дитя обязано познать волшбу, древнюю и смолистую, составлявшую суть горы. Снеси найденыша в Хрустальную палату, поставь в изголовье ритуальной люльки три свечи – для каждой из Ягинь.

Если к рассвету ни одна свеча не потухнет, одобрено дитя, и наверняка перевоплотится Акк-Кьяле. Если потухнет одна или две свечи – возможно смерть подкараулит на алтаре Матери. Если все свечи погаснут, нечего и пытаться. Подбрось найденыша в Детскую. Его судьба принадлежит горе. Если же поутру застанешь хладный трупик, то более не твоя забота. Не кручинься, невелика потеря. Вдоволь Дочерей у Зимы, вдоволь Сыновей.

Сыновья на её власть не претендовали. Не летать им с вьюгой, не плясать ветрами. Дочери тоже далеко не все стремились править. Немалая часть предпочитала скитаться по тундре, скрываться в Тайге да горах. Полудикие, тяготеющие к природе, они сторонились людских обычаев.

Кликали их Внегнездовыми те Дочери, что грели крылья в Гнезде – на собраниях, которые учредили, чтобы встречаться раз в несколько лун посудачить и пред друг другом покрасоваться. У кого войны победоносны, у кого хозяйство процветало, у кого торговля шла столь бойко, что народ озолотился.

И каждая в Гнезде мечтала занять место Матери. Утомило владычицу мирское. Не занимали её людские беды, не прельщала дань. Кто знает, может если бы не было у Матери Детей, давно бы окаменела она или растворилась призраком в ветрах. А пока жива Матерь, клевались Гнездовые, споря, кто из них более любим.

Желала быть любимой и Белая Птица Ингерда. Выделяемая Матерью, чаще остальных бывала в горе. Её владения - Ладорское княжество с тремя призванными на правление братьями-князьями, находилось недалеко от Куолас-хайа.

И всё бы было ладно, ведь сестры признавали негласное верховенство Ингерды, но не давало ей покоя то, что у сестер по Гнезду были Акк-Кьяле, которые служили при Старших и сами когда-нибудь могли стать Кышт-Кьяле, тем упрочив положение своих благодетельниц.

У всех сестер по Гнезду были Младшие, а у Ингерды нет...

Досадно ей было и завидно. Шушукались сестры, зная её уязвимое место. То, в чем уступала им Ингерда, неспособная сыскать правильного ребёнка, приносящая слабых. Шушукались сестры. Кто со злорадством, кто с сочувствием, но и те, и другие выводили Ингерду из себя, а пуще всех Ваерга.

Молода была Рыжая Кукушка по меркам Старших Детей. Под Лебедью ходила и лишь два десятилетия назад приняла от Матери судьбу Кышт-Кьяле. Сразу нос задрала.

Обосновавшись в Мазовском господарстве, столь основательно приворожила господаря Пржемысла, что этот вспыльчивый мужик, любящий устраивать прилюдные казни - особенно сажание на кол, да выискивать врагов при дворе, становился подле неё шелковым. Всё что Ваерга ни велит, исполнял. Ручки ей лобызал, туфельки целовал. Естественно когда никто посторонний не видел.

Будоражил Ваергу сей контраст. Восседал Пржемысл на престоле, избранный Праотцом на правление, в злате и багрянце под стать солярису на его груди. Все ему кланялись, все пред ним лебезили, опасаясь угодить в немилость, а стоило им выйти, и уже Пржемысл ползал в ножках у колдуньи, жаждя её ласки больше чем ласки своей тихой женушки.

Но не только безоговорочной властью над господарем кичилась Ваерга. Троими Младшими обзавелась, девицами умелыми. А у Ингерды никого не было. Никого!

Потому Ингерда с трудом сохранила хладнокровие, когда Ваерга вплыла в Чертог, стуча яхонтовыми ряснами, румяная, сладострастная, обаятельно-подвижная, какой Ингерде никогда не стать, и в руках у Ваерги был младенец. Мальчонка. Черен пушок макушки.

- Полюбуйтесь, сестрицы... - щебетала Рыжая Кукушка. Глазами на Птицу стрельнула. – ...какого мальца я взяла.

Намеренно выбрала день собрания: похвалиться перед сестрами и обезопасить себя от Ингерды. Расчет был прост - Белая Птица не посмеет вредить сопернице при всех. Оттого Ваерга позволила себе беспечность.

Приблизилась к Ингерде, которой хватило разок заглянуть в мглистые очи мальчонки, чтобы заскрежетала удушливая зависть. Крепка была оборотническая жила в ребенке. Он словно сосуд. Наполни, всё поглотит. И будут у Ваерги не только девицы в Младших, но и малец. А последнее дитя Ингерды сгинуло в пасти Зимы. Очередной гвоздь, заколоченный в крышку гроба неудач.

- Слабоват, - нарочито бесстрастно сказала Птица, и зашептались сестры, почуяв повисшее напряжение. Коршун, Лунь, Чеглок, Пустельга, Скопа, Чайка, Лебедь, Журавль, Кобчик, Дрофа.

- Путь был неблизким, - улыбнулась Ваерга под прищуром льдистых глаз.

Улыбайся, дура, радуйся, пока можешь. Сипуха это так не оставит, потому как Мазовское господарство граничило с Онарским княжеством, которое недавно приняло веру в Матерь Зиму, и именно Ингерда тому поспособствовала. Раз не выделиться ей Младшими, то преподнесла Матери новых верующих.

А теперь как быть? Невозможно уследить за всем в одиночку, Акк-Кьяле как никогда необходим. Вверить бы ему княжество. Иначе Ваерга отнимет его если не силой, так хитростью ради наделов для своих подопечных.

Чтоб Ягини сожрали эту Кукушку! Не должен мальчонка переродиться!

Ваерга меж тем покрутилась, покрутилась перед сестрами да унесла младенца в Хрустальную палату. В ритуальную люльку уложила, шерстяным одеяльцем укрыла, края подоткнула и зажгла три рябиновые свечи. Стучал в глубине горы станок. Одна Ягиня пряла нити, вторая плела полотно, а третья расшивала его.

Удивительно быстро протекала ночь бдений, если разделять её с сестрами. Ваерга что-то обсуждала с Лебедью. Ингерда держалась у всех на виду, чтобы каждая из Гнездовых запомнила, как с ней беседовала. Только когда чутье подсказало, что скоро наступит рассвет, Птица незаметно отступила во мрак коридора. Никто этого не заметил.

Вспыхнули зрачки, щелкнули серебряные когти. Сычи бесшумно примостились на предплечье, и гора запечатлела приказ Ингерды:

- Придушите мальца, чтобы свечи погасли. И не оставьте следов...

***

Красиво было в Тереме Ваерги. Султанатские ковры устилали пол, стены были отделаны тесненной кожей, сводчатые потолки расписаны фресками. Мозаичные вставки колонн искрились в медовом свете. Всюду атлас, парча, бархат, вельвет. Изнеженно, игристо-шипуче, выверено в своей роскоши.

Младшие девицы корпели над пяльцами под витражным окном – стекло везли из Ровы. Расшивали вороты ферязей, которые наденут на пир в честь воскрешения Праотца, морским жемчугом, бисером и узорчатыми бусинами, изготовленным в Торрене и переправленными через Гизское море.

Ваерга раскинулась на тахте с сусальными подлокотниками. Вода плескалась в позолоченной тазу. Водила Кукушка златыми когтями по её поверхности, разгадывая вспышки нитей.

Кто пожалует на пир и с какими помыслами, кого из них задавить, кого поощрить. Не господарь выбирал любимцев. Даже его жена ни с кем не связывалась без ведома Ваерги, хоть и не подозревала бедная женщина, что и её судьбу от служанок до приглянувшегося дружинника вершила колдунья.

Сахарная вьюга резвилась за окнами. Мчался в ней совиный клекот.

- Подите прочь, но прежде откройте окно, - прощебетала Ваерга Младшим, и те отворили створки, впуская стужу, да не произнося ни слова удалились.

Ждала Кукушка, пока сипуха облетит господарские палаты, пока в открытое окно нырнет.

- Чего пожаловала? – Спросила Ваерга, стоило Ингерде ступить на лавку.

Вошла в Хрустальную палату Ваерга в незыблемой вере, что у неё появится ещё один Младший, но вера померкла при виде синюшного младенца. Еле-еле дышал он, еле-еле билось его сердце. На изнаночную сторону почти отправился. Потухли свечи, даже дымок не струился.

- Это ты! – Несдержанный крик Ваерги, разбивший образ веселой девицы, вызвал у Гнездовых растерянность.

Запрещено было браниться в Гнезде, запрещено вредить друг другу и чужим Младшим.

Да Ваерга не думала о подобном, когда подскочила к Ингерде, ухватила её за предплечье.

- Это ты! Ты!

А непрошибаемая ледяная сука поглядела сверху вниз.

- Прекрати. Что стряслось?

Будто не знает!

Плюнула Ваерга в матовый лик. В волосы бела злата вцепилась, да сестры поспешили разнять.

Ходила ходуном грудь Кукушки в бессилии. На что ей теперь младенец? Её сильный Младший, который должен был по предсказанию сгубить Птицу! Да та добралась до него раньше. Даже сестер не побоялась.

Завистливая тварь!

- Ты моего младенца сгубила! Ты!

- Неужели затосковала по мне? – Не спешила подняться Ваерга. Пробирал её смех. Перекошенный лик Ингерды услаждал взор.

Плюнуть бы ей снова в лицо, но и её недовольства сполна хватало, чтобы у Ваерги потеплело на сердце. Раз ты почти удавила моего несостоявшегося Младшего, так пускай он тебе глаза мозолит.

- Ты зачем своего выродка к Тоичам притащила?

- А что такого? – Закинула ногу на ногу Ваерга, сев. – Твоя княгиня мечтала о дитя. Я и обременила её заботами на пару лет, пока ты не обзавелась Младшеньким. Кстати рада за тебя. После стольких-то попыток.

Небось ты, сука, бдела у ритуальной люльки, наплевав на правила. Бдела в страхе, что твоему младенцу навредят так же, как ты навредила чужому.

Чахнущий младенец ощущался неподъемным грузом. Внесла его в Детскую Ваерга и нежданно наткнулась на Белуха с рваной мочкой правого уха и седой прядкой в угольной гриве. Белуха, раскачивающегося у люльки с уточкой, что несла в клюве горстку земли.

То было провидением. Подарком судьбы за страдание. Бывший воспитанник горы, благодаря которому удалось получить предсказание, люлька с уточкой, которая по марошским мифам помогла сотворить мир - красивое совпадение. А Ваерга любила красивое.

Оборвалась ниточка мальчонки. Мертвецки-серые нити заняли её место, когда зачерпнула Ваерга волшбы из стен. Главная нить затлела перекроенной душой Гранко, когда вырвала её Ваерга из латаного-перелатаного Белуха.

Один раз ты, Гранко, сослужил хорошую службу: добровольно привел девицу на заклание, пусть и не подозревая об уготованной ей участи. Так послужи ещё. Может, это ты будешь мальчиком из предсказания.

Приняла Амаана из рук Ваерги первенца. Получил мальчонка имя Эрхаан, стал старшим братом Ингердову Акк-Кьяле.

Точно не забудешь, ледяная сука, как ты обидела Кукушку.

- Если тебе не по нраву, - усмехнулась Ваерга. Как же неуместно выглядела Ингерда в её красочных покоях, блекло, серо. – То убей его и дело с концом. Княгиня поплачет да забудет, ведь ты преподнесла ей нового сына. Замарай ручки. Тебе не впервой предавать беззащитных смерти ради своей выгоды.

- Будет тебе предсказание, Кукушка, – просвистела Ягиня, поднимаясь с пола. Не осталось от Тачи даже косточек, чтобы свалить их в уголок к останкам других заплутавших детей. Целиком её Ягиня заглотила, и теперь улыбалась разномастными очами. Гранко сгорбился в ногах Ваерги. Его отрезанный язык сжимали златые когти. – Сгубит Белую Птицу брошенный мальчик, что обретет второе рождение. Вонзит ей в спину нож, и падет она на колени. Ты же станешь хозяйкой горы.