Интерлюдия: Эйга
Коптил фитиль. Сдернутые гобелены валялись в углу напоминанием о том, что чары Огневицы струились по жилам мальчонки.
Он действовал по наитию, когда связал из перьев неказистых птичек. Щекотали ладони чары. Воронёнок старался не думать о них. Бусинки глазок, скорлупки клювов. Нити, впитывающие краски палитры.
Взлетели птички. Обитатели Птичника следили за ними со скупым презрением, а Воронёнок носился по кругу. Бледно-молочная тень висела на одной из жердей на пояске. Темнело пятно на полу от убитого Белуха. Призраки преследовали Воронёнка, сходившего с ума.
Роились искры. Смех колотился о монохромные стены, пока не встал поперёк горла. Замолк Воронёнок, прекратив истерику.
Девица высилась в проходе Птичника. Заключила одну из птичек в серебро когтей. Сливочная кремовость парчи колыхалась крапчатыми рукавами.
- Чьего ты владения, дитя? – Её голос - нетронутое снежное полотно. Лик словно выточили изо льда, волосы отлили из бела злата. Очи оттенка зимнего неба были бархатны застарелой печалью.
- Не знаю. Я из люльки выбрался. Меня не в ней нашли.
- Вот оно как. Ничей значит. Как тебя кличут?
Щедра была мать. Щедра к любимцу, что так прекрасно кушал.
- Никак, госпожа.
Невесомая улыбка прекратила застарелую печаль в нечто новое.
- Отныне будешь зваться Эйга и прислуживать мне, Белой Птице Ингерде.
Она будет его новым смыслом. Умер Воронёнок, когда сумел отыскать во вкусе чар и Горко, и Самоцвет, и Рыб, и Белого. Взять себе – от кого многое, от кого пыль. За место него родился Эйга.
Отложив гребень, прижал ладонь к своей груди Эйга. Теперь им не холодно и не страшно. А он станет служить. Беспрекословно подчиняющийся ручной ворон. И тогда возможно Ингерда заберет его с собой, освободив не только от одиночества, но и от вины.