Дети Зимы: Волчонок

Высоки и черны горы Ровы. Бурны её реки, а непроходимые чащобы полнятся тех, с кем лучше не встречаться. Некогда была она лишь крошечным княжеством, ещё не покорившим своих многочисленных столь же маленьких и раздробленных соседей. В те далекие времена своей юности Рова и сотворила Ведьму.

Её назвали Каталинкой при рождении. Осенили знаком в скромном костеле, окунули в купель. Ведьмой же она стала на костре. Преданная и ложно обвиненная, подвергнутая пыткам, а после сожженная Каталинка восстала из пепла и подняла с собой барда. Того, кто был ей другом и хранил с ней с малых лет общую тайну, когда заблудились они детьми в лесу и повстречали Нечто. Того, кто успел снять с неё венок и скрепить брак. Прежде чем их мирную жизнь разрушили.

Каталинка и Лиехай. Красная Ведьма, пьющая кровь, и Ясноокий Зверь, меняющий сотни лиц и шкур. Многоглаза его тень. Не дано смертным их убить. Ранишь – заживет рана. Снесешь голову – отрастет новая. Уничтожишь тело – что ж, тогда сохранившаяся голова его отрастит. Обратишь в пепел – закричат младенцы в кучках праха, непринятые смертью.

Нескончаема жизнь. Только Лиехай и Каталинка могут освободить друг друга, но не станет Каталинка губить того, кто коротает с ней вечность, ведь одиночество будет невыносимым. Лиехай же готов подарить смерть супруге, если та взмолится. Наверняка, однажды он и правда пойдет на подобную жертву во благо любимой.

Каталинка и Лиехай. Кровных детей судьба им не подарила и не подарит. Потому они прибегают к чарам, словно держась за то, что делало их людьми. И пусть с каждым столетием остается всё меньше человеческого, но подбирают Каталинка и Лиехай в выкошенной мором деревеньке младенца. Возвратив с того света, нарекают Мораной.

Вскармливает Ведьма Морану не молоком, а своей проклятой кровью, и перенимает девочка жажду. Лиехай же научит малышку обращаться, обнаружив в ней оборотническую жилку.

Долго будет Морана при колдовской чете, куда дольше чем человеческая жизнь. Да покинет их однажды, и не сможет ответить, сделала ли это добровольно или вынуждено. Забудет свое прежнее имя. Оно ей ни к чему.

Прозовут её Зимой, когда явится она на север покорять. Люд Ровы кличет Каталинку Богиней, отчего же и Зиме Богиней не стать. Только пугает её безумие, что пропитало Ведьму и Зверя за столетия, и возможно когда-нибудь пожрет и Морану.

Потому Зима отслаивает от себя чувства. Выплескивает ненависть, злость, зависть, жестокость, жадность, гордыню, страсть и, облачив в плоть, создает дочерей. Теперь она Матерь. А её дети, семь сестер, положат начало преданиям о Лихорадках, раганах, стригоайках, босорках, Вувер Куве и иных злобных ведьмах, что губят народ. Получат сестры и личные имена от Матери. Одну из них она наречет Чотто. Её семнадцать лет. Её жадная юность.

Матерь Зима. Падают господарства и княжества к её ногам. Радуются семь дочерей, но тоскливо Зиме. Опостылели сражения и власть. И тогда она находит младенца, как некогда Каталинка и Лиехай нашли её саму.

Никогда уже Зима не признается Ясноглазому в чувствах, но придаст его облик новым отпрыскам. Каталинка бы рассвирепела от такого посягательства, но она где-то далеко, и Лиехай подле неё верным псом. Бывшая же Мораной творит Детей Зимы.

Акк-Кьяле. Заговоренные льдинки в глазах, особые косточки в сердцах. Семь сестер уже без надобности, наскучившие чувства, от которых и так намеревалась избавиться. Кого-то она оставляет гнить там, где растерзала, а кого-то уносит с собой. Гора примет гробом. Зима же призовет Ягинь-сестриц, добровольно свершая это подношение.

И останется довольна. Прекрасны Чертоги ожившей горы, жестоко сердце Куолас-хайа, в котором заперты три Ягини. Других Ягинь Матерь Зима изничтожит, чтобы никто не повторил её волшбы, да будет воспитывать своих Акк-Кьяле.

Живут они дольше обычных людей и куда восприимчивей к ворожбе. Сыновья обращаются зверьми, дочери – птицами. Матерь Зима способна обращаться и тем, и другим. Белая медведица и полярная сова.

Надобно Акк-Кьяле пить кровь - то в них говорит голод, который Зима унаследовала от Ведьмы. Трудно и убить их. Быстро заживают раны. Но не невозможно, потому Матерь Зима пробует повторить обряд.

Вновь проходят Акк-Кьяле через смерть. Кто-то не выдержит, а кто-то перенесет муки и обретет третье рождение. Младшие станут Старшими - Кышт-Кьяле. Уж они-то - венец творения Матери Зимы. Вот кого смертным не достать, вот чья волшба способна потягаться с волшбой владычицы севера. Всё ещё пьют кровь, но менее от неё зависимы. Властвуют в наделах, которые Матерь Зима им жалует, и исполняют её волю.

Больше не ищет младенцев Зима. Младенцев ищут Кышт-Кьяле и ей приносят, мечтая заполучить Младших, которых будут наставлять. Таков порядок. Но любой порядок можно нарушить.

***

Закон Матери гласит – если желаешь Дитя, прежде найди человеческое.

Закон Матери гласит –человеческое дитя должно быть покинуто в безлюдной местности. Подношение смерти, пребывающее меж этой стороной и изнаночной.

Закон Матери гласит – пристально взгляни на дитя. Есть ли в нем нечто, что царапнет твое ледяное сердце. Нить жизни, упрямая, способная принять дар. Разгляди эту нить, и тогда можешь забрать дитя в Куолас-хайа.

Однако перед тем как попасть на алтарь, должно оно познать древнюю и смолистую волшбу, которая пропитала гору. Потому снеси найденыша в Хрустальную палату и поставь в изголовье ритуальной люльки три свечи – для каждой из Ягинь.

Если к рассвету ни одна свеча не потухнет, одобрено дитя, и наверняка перевоплотится Акк-Кьяле.

Если потухнет одна или две свечи – то возможно смерть подкараулит на алтаре Матери.

Если же все свечи погаснут, то унеси найденыша в Детскую. Его судьбу выберет гора.

Если же поутру увидишь хладный трупик, что ж. Это не твоя забота, а Белухов. И не кручинься, невелика потеря. Вдоволь Дочерей у Матери Зимы, как и Сыновей.

Сыновья на власть Хан-Кьяле вовсе не претендуют. Не летать им с вьюгой. Дочери тоже не все стремятся править. Немалая часть предпочитает скитаться по тундре и вечным льдам, скрываться в Тайге да горах. Полудикие, тяготеющие к природе и сторонящиеся людских обычаев.

Внегнездовыми их кличут те Дочери, что греют крылья в Гнезде, ими созданном – собираются раз в несколько лун посудачить да покрасоваться пред друг другом. У кого войны победоносны, у кого процветает хозяйство, у кого торговля идет бойко.

И мечтает каждая в Гнезде однажды занять место Матери. Утомило владычицу мирское. Не занимают людские беды, не прельщает дань. Не было бы у неё Детей, то верно и окаменела бы Матерь или растворилась в ветрах. Пока же клюются Гнездовые, споря, кто из них любим.

Желает быть любимой и Белая Птица Ингерда. Выделяемая Матерью чаще всех в горе бывает. Неудивительно. Недалеко от Куолас-хайа раскинулись владения Птицы – Ладорское княжество с тремя призванными на правление братьями-князьями.

И всё бы ладно, ведь сестры признают негласное верховенство Ингерды. Понимают, и правда Матерь Зима ей благоволит. Да только мало Белой Птице. Не дает ей покоя то, что у сестер по Гнезду есть Акк-Кьяле, которые служат при своих Старших и возможно сами Кышт-Кьяле когда-нибудь станут, тем самым упрочив положение своих благодетельниц.

У всех сестер по Гнезду есть Младшие. А у Ингерды нет...

Скрипит клыками Птица, высекая искры серебром когтей. Досадно ей и завидно. Шушукаются сестры, зная её уязвимое место. То в чем уступает им Ингерда, неспособная сыскать правильного ребёнка и приносящая слабых. Сплетничают сестры. Кто с злобным удовлетворением, кто с сочувствием. Но и те, и другие выводят Птицу из себя. А пуще всех её раздражает Ваерга.

Молода Рыжая Кукушка по меркам Старших Детей. Под Лебедью прежде ходила и лишь два десятилетия назад приняла от Матери судьбу Кышт-Кьяле. Сразу нос задрала.

Обосновавшись в Мазовском господарстве, столь основательно приворожила господаря Пржемысла, что этот вспыльчивый мужик, любящий устраивать прилюдные казни - особенно сажание на кол, да выискивать врагов при дворе, подле неё становится шелковым. Всё что Ваерга ни скажет, исполняет. Ручки ей лобызает, туфельки целует. Естественно когда никто посторонний не видит.

И нравится Ваерге сей будоражащий контраст. На престоле сидит Пржемысл, избран Праотцом на правление, весь в злате и багрянце под стать солярису на его груди. Все ему кланяются, все лебезят, опасаясь угодить в немилость, а стоит им выйти и уже Пржемысл ползает в ножках у колдуньи, жаждя её ласки больше чем ласки своей тихой женушки.

Но не только безоговорочной властью над господарем кичится Ваерга. Трое Младших у неё. Девицы умелые, пригожие. А у Ингерды никого.

Никого!

Потому ей тяжело сохранять хладнокровие, когда Ваерга вплывает в Чертог, яхонтовыми ряснами стучит, платьем рябит, румяная, медово-сладострастная, обаятельно-подвижная, какой Ингерде не стать, и в руках у Ваерги младенец. Мальчонка. Черен пушок на макушке.

- Полюбуйтесь, сестрицы... - заливается Рыжая Кукушка. Глазами на Птицу стреляет, и её многозначительный взгляд попадет в сердце Ингерды. – ...какого мальца я взяла.

Намеренно выбрала момент, когда соберется Гнездо, чтобы похвастаться пред сестрами, и чтобы обезопасить себя от Ингерды. Прост расчёт – не посмеет Белая Птица вредить при всех. Потому Ваерга позволяет себе беспечность.

К Ингерде подходит. Той хватает разок заглянуть в мглистые очи мальчонки, чтобы заскрежетала удушливая зависть. Крепка оборотническая жила в ребенке. Он словно сосуд. Наполни, всё поглотит. И будут у Ваерги не только девицы в Младших, но и малец. А последнее дитя Ингерды сгинуло в пасти Зимы. Очередной гвоздь в крышку гроба неудач.

- Слабоват, - нарочито бесстрастно произносит Птица.

Шушукаются сестры. Коршун, Лунь, Чеглок, Пустельга, Скопа, Чайка, Лебедь, Журавль, Кобчик, Дрофа.

- Путь был неблизкий, - улыбается Ваерга нежно-нежно.

Прищур льдистых глаз.

Радуйся, дура, пока можешь. Сипуха не позволит тебе и дальше улыбаться. Не позволит, потому что Мазовское господарство граничит с Серебряным княжеством, которое не так давно приняло веру в Матерь Зиму, и именно Ингерда этому поспособствовала, помогая устоять пред натиском степных кочевников. Рассудила тогда Птица, что раз ей не выделиться Младшими, то хоть новых верующих Матери преподнесет.

А теперь как быть? Невозможно уследить за всем в одиночку, Акк-Кьяле как никогда необходим. Вверить бы ему княжество. Иначе Ваерга в Мазовском замыслит подлость. Отнимет земли силой или хитростью ради наделов для своих подопечных.

Чтоб Ягини сожрали эту Кукушку! Не должен мальчонка стать Младшим!

Уносит Ваерга младенца в Хрустальную палату. В ритуальную люльку укладывает, шерстяным одеяльцем укрывает и зажигает три рябиновые свечи. Стучит в глубине горы станок. Одна из Ягинь прядет нити, вторая плетет из них полотно, а третья расшивает его узорами.

Удивительно быстро проходит ночь бдений, когда можно разделить её с сестрами. Ваерга обсуждает взахлеб что-то с Лебедью. Ингерда держится на виду намеренно, чтобы каждая из Гнездовых запомнила, как с ней беседовала, и что Белая Птица неотступно присутствовала. Только когда чутье подсказывает, что скоро рассвет, Птица незаметно отступает во мрак коридора. Никто этого не замечает. Притомились.

Горят зрачки льдистых очей. Стук серебряных когтей. Сычики – покорные слуги, бесшумно взмахнув крылышками, усаживаются на предплечье Ингерды. Поглощает гора свистящий приказ:

- Придушите мальца, чтобы свечи погасли. И не оставьте следов...

***

Красиво в Тереме Ваерги. Устланы полы коврами, привезенными из султаната, расписаны фресками сводчатые стены. Мозаика искрится в медовом свете. Всюду атлас, парча, бархат и вельвет. Изнеженно и игристо-шипуче, словно наполнение шкатулки, потрясающей в выверенной роскоши.

Младшие сидят за пяльцами под витражным окном – стекло везли из Ровы. Расшивают вороты ферязей, которые наденут на пир в честь воскрешения Праотца, морским жемчугом, бисером и узорчатыми бусинами, изготовленным в Торрене и переправленными оттуда на судах через Гизское море.

Ваерга же вальяжно раскинулась на тахте с сусальными подлокотниками. Позолоченный таз наполнен водицей. Водит Кукушка златыми когтями по её поверхности, разгадывая вспышки нитей.

Кто пожалует на пир к господарю и с какими помыслами, кого из них задавить, а кого напротив поощрить. Не господарь выбирает любимцев. Даже его жена ни с кем не свяжется без ведома Ваерги. Не подозревает бедная женщина, что и её судьбу от служанок до приглянувшегося дружинника вершит колдунья.

За окном вьюга сахарная. Слышит Ваерга ту, что мчится совиным клёкотом.

- Подите прочь, но прежде откройте окно, - щебечет своим Младшим. Отворяют створки девицы, впуская стужу, и не произнося ни слова удаляются.

Ждет Кукушка. Когда сипуха облетит господарские палаты, когда заметит открытое в приглашении окно.

- Чего пожаловала, сестрица?

Ступает Ингерда на лавку, на которой сидели девицы, и её перекошенный лик – услада для глаз.

Входит в Хрустальную палату Ваерга в незыблемой вере, что у неё появится ещё один Младший. Но меркнет вера при виде синюшного младенца. Еле-еле дышит в люльке, еле-еле стучит его сердце. На изнаночную сторону почти перешел. Потухли свечи, даже дымок не клубится.

- Это ты! – Её несдержанный крик, её бешенство вызывают у Гнездовых растерянность и отвращение.

Нельзя браниться в Гнезде, нельзя вредить друг другу и чужим Младшим. Но не думает о подобном Ваерга, когда подскакивает к Ингерде и хватает её за предплечье.

- Это ты! Ты!

А ледяная сука степенность напускает. Непрошибаемая, глядит сверху вниз.

- Прекрати, - шипит, дернув рукой. – Что стряслось?

Будто невинна!

Плюет Ваерга в спокойный лик. В волосы бела злата вцепляется, да спешат разнять сестры. Вздымается грудь Кукушки. Корчится бессилие. На что ей этот младенец? Только в Детскую подбросить и забыть. Её Младший. Её сильный Младший, который должен был по предсказанию сгубить Птицу! Но она добралась до него раньше. Даже сестер по Гнезду не побоялась. Завистливая тварь.

- Ты моего младенца сгубила! Ты!

- Неужели затосковала по мне? – Не спешит подняться Ваерга. Пробирает её смех.

Плюнуть бы снова Ингерде в лицо, но и её недовольства хватает, чтобы потеплело на сердце у Ваерги. Шалость удалась.

- Ты зачем своего выродка к Тоичам притащила?

- А что такого? – Ногу на ногу закидывает Кукушка. Щелкают златые когти. Серебряные когти сведены в судороге. – Твоя княгиня мечтала о дитя. Я её и обременила заботами, пока ты не обзавелась Младшеньким. Рада за тебя. После стольких-то попыток.

Небось ты, сука, бдела у ритуальной люльки, наплевав на правила. Бдела в ужасе, что твоему младенцу навредят так же, как ты навредила чужому.

Несет Ваерга чахнущего мальчонку словно неподъемный груз. И находит нечто неожиданное в Детской - Белуха с рваной мочкой правого уха и седой прядкой в угольной гриве. Белуха, раскачивающегося у люльки с уточкой, что держит в клюве горстку земли.

То провидение, не иначе. Бывший воспитанник горы, благодаря которому удалось получить предсказание, и люлька с уточкой, которая по марошским мифам помогла сотворить мир. Красивое совпадение. А Ваерга любит всё красивое.

Обрывается ниточка мальчонки, и другие мертвецки-серые нити занимают её место, также как главная нить, тлеющая перекроенной душой Белуха. Один раз ты, Гранко, сослужил хорошую службу: добровольно привел девицу на заклание, пусть и не догадываясь о том, какая участь ей уготована. Теперь послужи ещё. Может, это ты будешь мальчиком из предсказания.

Принимает Амаана из рук Ваерги первенца. Получит мальчонка имя Эрхаан и станет старшим братом Ингердову Акк-Кьяле. Подарок тебе, сипуха. Чтобы ты не забыла, как обидела Кукушку.

- Если тебе не по нраву, - Ваерга опирается на кисти рук. Щурятся очи цвета весенней капели. – То просто удави его.

Неуместно выглядит Ингерда в красочных покоях, блекло да серо. Не отводит взгляда от ухмыляющейся Ваерги. Линия узких губ.

- Убей и дело с концом, - продолжает Кукушка. Перлы клыков. - Княгиня поплачет да забудет, ведь ты ей нового сына преподнесла. Замарай ручки. Тебе не впервой беззащитных младенцев предавать смерти ради своей выгоды.

- Будет тебе предсказание, Кукушка, – разномастные очи. Не осталось от Тачи даже косточек, чтобы свалить их в угол к останкам заплутавших детей. Гранко в ногах Ваерги. Отрезанный язык юноши в златых когтях. – Сгубит Белую Птицу брошенный мальчик, что обретет второе рождение. Вонзит ей в спину нож, и падет она на колени. Ты же станешь хозяйкой горы.

За Гизским морем на другой континете известны как Леедаль и Катарина