Дети Зимы: Волчонок

- Что значит ваше белогорское имя?

Цвела сирень нарядная. Стояли под ней Минош и Пашаче. Блуждали ногатовые очи по лоснящейся косе цвета сушенной календула, накоснику горлицы, поликам кумача на рукавах.

Что-то переменилось в их общении. Что-то переменилось для Миноша, не так давно открывшего, что красива Пашаче, хоть прежде он этого в упор не замечал.

Нянька старшего княжича. Их первая беседа завязалась об Эрхаане. Подкупило Миноша, сколь Пашаче волновалась за мальчика. Её подкупило то же самое в Миноше.

С той поры при всякой встрече они непременно перекидывались хоть словечком. Теперь же Миношу было неинтересно, что Пашаче думала о княжиче. Ему было интересно, что она думала, о нем, младшем воеводе.

- Мин – это «светлый». Состоит из двух символов – луны и солнца, - присел Минош на корточки. На песке пальцем вывел. Присела за ним и Пашаче.

Цвела сирень нарядная. Сидели под ней Минош и Пашаче плечом к плечу, что дети, улизнувшие из-под присмотра взрослых.

Грезил Минош о Пашаче со дня, как осознал её красу. Везде она ему виделась, везде слышалась, и встречи их стали чаще, ведь подстраивал их младший воевода. Где невзначай подсобит, где рассмешит, а если побегут княжичи на какое гуляние и Пашаче отправится с ними, так Минош непременно вился вокруг неё, будто бы тоже следил за княжичами, а на деле следил за Пашаче и зыркал на любого мужика, кто подумывал к ней приблизиться.

Миношу было стыдно за себя в такие моменты, но он ничего не мог поделать. Хотелось, чтобы только с ним смеялась Пашаче, только с ним плясала, а она не была против. Всякий раз смотрела не приторно-елейно, как Минош привык, имея дело с девками. В крапчатых очах было пугливое любопытство, проникающееся к нему доверием. Что лань, осмелившаяся выйти к человеку из лесной тени.

А как она сейчас подняла на него взор, удивившись, отчего он долго молчал, Минош понял – он пропал. Пропал бесповоротно.

Эрхаан и Аксар меж тем лупили друг друга мечами без зазрений совести. Минош их не прерывал. Он был весь про Пашаче, про сирень, про рябиновые девичьи уста.

Захотелось дотронуться. Целомудренно, с почтением. Разве женское запястье должно быть столь притягательным выступающей косточкой? Разве должен женский облик вызывать столь невероятную бурю чувств?

- Вы чего это? – Произнесла Пашаче. Смутило её, как глазел на неё Минош, а у Миноша защемило сердце. Вывел он второй знак на песке.

- А Вэй значит помогать...

Амаана не могла припомнить, чтобы когда-либо заставала Миноша таким бледным что бесплотный дух. Преклонил колено воевода.

- Простите за дерзость, хозяйка. Прошу скажите, не отправляли ли вы мою милую куда с поручением?

- Пашаче? Нет, не посылала. Напротив, отпустила её тебя встретить.

Заходили желваки. Медленно выдохнул Минош.

- Нет её дома.

- Как нет?

- Вещи её на месте, будто отлучилась ненадолго, но печь не топлена уж пару дней. Еда в горшках попортилась.

- А к своей сестре ходил?

Минош сокрушенно покачал головой.

- Ходил. Она не видела Пашаче.

- Так к дядьке она отправилася, - вмешалась служанка. – Точно-точно. Мне говорила, что надобно бы в честь Шорыкйола подарочков свезти, - уверенней платочком взмахнула, сразу спокойней стало. - Небось к ним и поехала, а с родными, знаете, как бывает, времечко незаметно летит.

Надежда преобразила лик воеводы.

- И правда, поезжай к её родным, - присоединилась к служанке Амаана. – Людей с собой возьми. А я прикажу поспрашивать стражу, видел ли кто Пашаче. Не могла она бесследно пропасть.

Про́пасть, край её хлипкий. Покинул Минош светлицу окрыленным и чуть не врезался в княжичей и няньку, несшую на руках Миштаву. Поклонился им да спросил, не встречалась ли им Пашаче, и если Кангыж помотал головой, если Миштава ничего поведать не могла, то Эрхаан повел себя странно.

Взирая в пустоту, коснулся своего амулета-гау и словно себя одернул. Молвил скучающе:

- Не видели. Матушка нас ждет, - прежде чем направился к светлице.

Минош снарядил с собой пятерых, среди которых был и Саян. Сам вызвался Земовитов сын сопровождать друга. Выдвинулся Минош, но погода разительно переменилась.

Стоило отъехать от града на три версты, ретивый месяц вскочил на тучи, помчался было с Миношем к родной деревеньке Пашаче, но ветер вдруг налетел, месяц с туч скинул, и разбился месяц на снежинки метели. Вздыбилась пурга, разбухали сугробы, что дрожжевое тесто. Увязали лошади.

- Минош! Минош!

Пришлось воеводе всё же обернуться, потому как отчаянье звучало в голосе Саяна.

- Возвратиться бы нам! Сгинем!

Да как возвратиться, когда нет в граде Пашаче. Но и продираться через метель – сгубить себя и товарищей. Ответ подсказали мерцающие неподалеку огни. На них и повернул Минош.

- Идем в Ошургу!

- Ох, проходите, проходите, гости дорогие, - раскланивался старик, сопровождая воеводу и дружинников к столу, пока его старуха возилась у печи. – Усаживайтесь.

- С полюдья, отец, возвращаемся, - успокоил Минош разволновавшегося старика. Не всякую ночь заваливаются к деревенскому старосте вооружённые мужи, пусть и носящие княжеский знак. – Буран нас настиг. Прости, что явились без приглашения.

- Ничего-ничего. Зима нынче тревожная, - шустро нашелся староста. За лихих людей по началу принял, вилами встретил, прежде наказав старухе спрятаться в подклет, и ни в какую не пускал, пока Минош не сунул ему под нос ястребиный перстень, что носил на указательном пальце как воевода. – Вона как снежок припустил.

Старуха поддакнула. Уже не переполошенная ведьма, высунувшаяся из подклети с прижатым к груди поленом. На всякий случай. Коли пришли губить, так она напоследок тюкнула бы кого в темечко. За себя да за мужа.

Как они за стариком зашли, метко швырнула полено в Саяна. Он аж опешил. А как признала за добрых молодцев, сделалась радушной хозяюшкой, повинилась. Саян не серчал. Посмеялся, потирая выскочившую на лбу шишку. Посмеялись по-доброму и остальные дружинники.

- Давайте подсобим, - предложили старухе, но та махнула на них полотенцем.

- Куда вы, ребятушки. Токмо если дровишек принесете, - и сама посмеялась, потому как столкнулись друг с другом дружинники в дверях.

Заворчал старик. Мол, кто гостей обременяет, да не сиделось им с хмурым Миношем. Даже Саяну было не по себе.

- Поведай-ка, хозяин, - завел воевода, чтобы прервать тишину, воцарившуюся с уходом дружинников к дровнику. – Всё ли ладно в хозяйстве?

- Всё ладно, - ответил старик. Будет потом всей деревне рассказать, что воевода у него гостил. Пущай знают, каким уважением пользуется их староста. - Урожай был обильным, долю в казну в срок отправили. Зерном и молочком, маслицем и яйцами, мясом и рыбой, сукном да вышивкой. Вона старуха моя такие платки вышивает, загляденье. Снедью лесной дали, грибочками, ягодками. Скотинка не хворает. Народ сыто живет. Четыре свадебки справили по осени. К лету детишки пойдут.

- Люд токмо болел, - вставила старуха. – По лету хворь троих забрала, а ближе к осени ещё трое пропали.

- Цыц! – Заиграл мохнатыми бровями старик. – Куда в мужской разговор лезешь?

- А кто пропал? – Вмешался Минош. Про хворь знал, но про пропажи слышал впервые. Неудивительно. Про подобное люд не говорит, подобное принимается за данность, коли случается без видимых причин, как разлад с кем в селении или вестях о татях.

- Не могла она бесследно пропасть.

- Пастух Гришка. Микша пахарь. И...

- Васька охотник, - подсказал старик. – Да вы не слушайте, воевода. Чодра Водыж их взял. Случается с теми, кто возле евоных владений ходит. Лес смурной ещё с прошлой зимы...

Бусы королька, янтаря да агата. Откинул Минош алый платок и как впервые познакомился с невестой. Возликовал, накрывая её уста. Она стала его ещё раз, когда монисто зазвенело в березовой роще. Губы целовали жарче.

В сумерках добрался Минош до Куяра. Безмолвная молитва билась сердцем. На стук в дверь открыла приемная тетка Пашаче. Ступил Минош на свет, сняв шапку.

- Приветствую вас, - заспанный дядя Пашаче возник за супругой. Не питал к ним любви Минош, но и неприязни не питал. – С полюдья мимо проезжал. Решил проведать, в здравии ли вы. Пашаче чего передать? - Не позволить голосу выдать правду. Вперился Минош взором в сени.

Уж не услышит ли его Пашаче. Уж не выйдет ли к нему. Прошу, выплыви облачком, чтобы можно было тебя обнять, отринув тревоги. Прошу!

- Передать? Конечно хотим, - огладил козлиную бородку дядя Пашаче, скрывая неловкость, пока его жена заторопилась в избу. Думал ли он о Пашаче? Наверняка думал, когда она посылала ему кошелечек. А в иное время думал? Вряд ли. – Как раз гадали с моею, как бы передать ей гостинцев. А ты проходи-проходи. Не один? Так и провожатые твои пусть проходят.

- Обождите в сенях, - приказал Минош дружинникам и затворил за собой дверь.

Не было здесь Пашаче. Приемная тетка собирала гостинцы.

- Ты её за нас расцелуй, - тараторила. - Весной приедем повидаться. Авось услышим добрую весть, - огладила живот намеком.

Не сберег. Не сберег!

- Благодарю, - свербело в горле Миноша. – Всё передам. – Коснулся старший княжич своего амулета. Стылый взгляд мглистых очей. – Скажите, как житье у вас? Не хворал ли кто в деревне? Не пропадал ли?

- Хворали. Ой как хворали летом, ужас, что творилося. И пропадали. Двое по осени. Шумат и Ошерге. Чодра Водыж их приглядел. А может полуденница сморила. Но карт беду отвел.

- Карт?

- Алекша и ученик евоный. Вьюжный который. Они в деревне были, когда пропали братья. Карт знак начертил, каршем спел, и больше никто не сгинул.

- Не то сказываешь, - перебил жену дядька Пашаче. – Карт каршем пел для Глашки. У неё спину прихватило, а знак княжич чертил да освещал поле березовыми ветвями. Но верно, что как они ушли, пропаж не случалося.

- Жалко только карта. Молодой был.

- Жалко, - согласился Минош, а сам мысленно в пропажи и его записал.

Она млела под его прикосновениями, расползающимися жаром по коже. Подгибались пальцы на ногах, звенело напряжение. Голова откинутая, коса распущенная, дыхание, стонами взлетающее.

Порхал Минош по ключицам Пашаче поцелуями, двигался меж округлых бедер, скользя по ним ладонями, притягивая Пашаче ближе, глубже в неё погружаясь в оглушительном желании. Сосцы грудок губами пробуя.

Выгибалась Пашаче. То ноготками по спине Миноша проходилась, то в волосы на его затылке зарывалась, то рот себе прикрывала, не в силах терпеть всеобъемлющее, нарастающее внизу живота, пронзающее страстью.

Сбивчивый шепот тонул стоном. Брал новоиспеченный супруг. Брал долго, пылко, изматывая и себя, и жену. Закинув ноги Пашаче себе на плечи, навалился на неё, бисеринки пота с бархата шеи слизал, раскрасневшееся ушко за мочку прикусил. Ещё жаждал слышать свое имя, срывающее с её уст. Ещё. Ещё.

- Объедете все двенадцать деревень, что входят в картово владение, да вызнаете про пропажи людей. И про карта. Был ли он с учеником во время исчезновений в деревнях. А мы с тобой, - фыркнул конь под ждущим распоряжения Саяном, - мы с тобой к граду повернем.

Унеслись дружинники. Направился Минош к первой деревеньке по душу жены старосты. Застал её на дворе, вышедшей из хлева с подойником. Обомлела старуха, что именно она гостям понадобилась, но подтвердила догадку Миноша.

- Как же! Был карт. Был.

- Он Чодра Водыжа заговаривал?

- Не он, Вьюжный. Пришел, сказал, что лесу жертву преподнес. Токмо карт потом пропал. Видно, жертвы не хватило. Пришлось карту Вуд Водыжу отдаться.

Горел огонек в оконце родного дома. Загорелся огонек надежды в Миноше. Спешившись, взлетел воевода по крыльцу, дверь толкнул – заперта на засов. Тогда кулаками на неё налег.

Вернулась. Вернулась!

Облегчение размягчило кости, когда отворилась дверь. Отблески печи и лучины. Женщина на пороге. Да ростом не Пашаче. Голову повернула так, чтобы свет выхватил её лицо из тени. Зачерствела улыбка Миноша.

- Доброго вам вечера, воевода. Меня княгиня послала передать: один стражник вспомнил, что видел Пашаче, - защебетала служанка.

- Где?

- Десятого дня теле тылзе пошла она в поля... Но стражники не видели, чтобы она вернулась.

Оперся о косяк Минош.

- Было что-нибудь при ней? Сума? Что угодно, что в путь берут.

- Не было.

Прикрыл глаза Минош. Вдохнул, выдохнул. На каблуках крутанулся, но служанка схватила за рукав.

- Не губите себя! Лучше с рассветом искать, чем по темени. Столько времени минуло. Невозможно живой остаться.

Страшным сделалось лицо Миноша.

- Простите. Простите, окаянную. Не подумавши брякнула! – Залепетала служанка.

А Миношу стало холодно. Мир его обратился в пыль и сквозь пальцы утек. Ни лучика, ни прикосновения.

- Разбалуете вы меня, - взяла Пашаче на колени ларчик, который муж нежданно принес. Внутрь заглянула. – Куда же мне такую красу?

А Минош молчал в блаженстве, следя, как Пашаче достала рясны лунного камня.

- Примерь, - попросил её, не в силах объяснить, что каждую её улыбку, каждый её смех, каждый взгляд, он готов был точно яхонты прятать в амулет-гау, носимый под сердцем.

Весь день Минош разгребал с дружинниками сугробы, канавы обшаривал, но Пашаче как в воду канула.

- Весной оттает, - сокрушались дружинники, тихо, чтобы Минош не услыхал. Да он сам все понимал. Потеряв надежду откопать тело жены, вскочил в седло.

Безумный Яруш, сгинувший в Тайге. Простой люд, безвестно пропадавший. Жена, свет очей, неведомо зачем подавшаяся в поля и тоже исчезнувшая. Может пустое то, может разум так норовил отвлечься, но устойчивое подозрение зрело в Миноше.

Хладнокровны мглистые очи. Княжеский амулет-гау, выбившийся из-под ворота рубахи. Нервная дрожь пальцев, пробежавших по нему, прежде чем Эрхаан одернул собственную руку.

- Я возвращаюсь в детинец!

Эрхаана Минош отыскал у пруда. Сидел княжич на лавочке, подстелив под себя подол шубы. Голову на грудь свесил, словно прикорнул. Мелкий снежок припорошил жесткие вороные кудри.

Но расслабленность оказалась обманчивой, ведь стоило поступи Миноша нарушить тишину, Эрхаан приоткрыл глаза. Глянул ленно. Приметил Минош кинжал за поясом княжича, приметил некую неправильность, засквозившую в движениях. Больно плавные для калеки, прежде чем Эрхаан опомнился.

- Не думал, что вас повстречаю, - радушно произнес Минош, опускаясь на лавку. Леность Эрхаана перешла в настороженность, как у зверя, на чью территорию вторглись.

Уже не мальчик, которому Минош наставничал. Не мальчик, боящийся быть брошенным. В и без того грубых чертах проступило нечто жадное, точно змея показалась из травы.

- Как ваше здоровье?

- Не жалуюсь, - побелели костяшки пальцев, стиснувших посох, а выражение лица вдруг стало отрешенным.

- Может, припомните чего о Пашаче? Пятый день её не сыщу. Как сквозь землю провалилась.

Вот оно! Стоило раздастся женскому имени, потянулся княжич к вороту своего кафтана да так и замер. Словно внутренняя борьба в нем развернулась. Словно дух Пашаче попытался подать знак.

Вперился Эрхаан взором в укрытые снегом смородиновые кусты. Себя пятнадцатилетнего под ними узрел. И Пашаче.

- Тебя Минош обидел? - Не хватало накосника с вышитой бисером горлицей.

- Вас она всегда выделяла. Если вдруг призналась, что опостылел я ей, и новое знакомство с кем свела да сбежала, вы не таите, - продолжил Минош. Посинели губы Эрхаана. – Я не стану её обижать.

Обидел. Обидел!

Смяли пальцы Эрхаана ворот кафтана в желании добраться до амулета-гау. Снежинки на ресницах. Напряглись желваки, пересиливая, и опала рука.

- Тебя Минош обидел?

Не Минош. Я обидел.

- По деревням слухи ходят. Вувер Кува её унесла? Вы были учеником карта. Могло такое с ней случиться? Иль Чодра Водыж? Народ пропадал осенью.

- Люди, бывает, пропадают, - ухмыльнулся Эрхаан. Все от смородины оторваться не мог. Призрачный лай стоял в его ушах, вопли душ-пленников. Раскололась надвое его родовая береза. - Всякое случается.

И кинулся Минош на княжича, за грудки схватил, вздернул. Затрещали золоченные пуговицы, парча затрещала. Оскалился Эрхаан в людоедской злобе, к кинжалу потянулся, но Минош его опередил.

Врезался кулак в живот княжича. Засипел Эрхаан, согнувшись пополам, а воевода вновь его за грудки поднял, оплеуху отвесил, за ворот дернул, в немой свирепости вырывая пуговицы.

Да стоило добраться до амулета-гау, как Эрхаан ринулся на Миноша с напором, несвойственном калеке. Клацнули зубы у носа воеводы, кинжал наполовину выскочил из ножен, но Минош вновь пресек атаку. Ударил по запястью, выбивая оружие, и крутанувшись, опрокинул юношу.

Охнул Эрхаан. Лопнула бечевка, оставляя его амулет-гау у воеводы. Последнее человеческое слезло с Эрхаана второй кожей, являя перекошенную морду. Ухватился он за сапог Миноша, зарычал.

- Да-а-й!

А Минош уже открыл амулет. Прядка цвета сушенной календулы, перевязанная ниточкой, поверх лежала. Прядка, которую Минош узнал бы из тысячи, ведь точно такую же носил в собственном амулете.

- Да-а-а-й, - сплюнул кровавую слюну княжич, кинжал в снегу нашарил. – Дай!

За прядкой Пашаче ещё были сложены. Как только уместились в коробочке?

Первый пинок пришелся в грудь Эрхаану, второй по руке, державшей кинжал. Наступил Минош на пальцы Эрхаана. Сам между человеческим и звериным застрял. В его сузившихся очах княжич прочитал свой приговор и гаркнул вдруг диким хохотом, откинувшись на спину. Слюна стекала из уголка рта. Лился, лился хохот. Колени выправившиеся, плечи выровнявшиеся.

По саду же спешили слуги и гридни, привлеченные шумом. Поставил Минош ногу на грудь Эрхаана. Оборвался хохот кашлем.

- Ты её убил? – Раскроить бы ему череп.

Близко были слуги и гридни.

- Что стряслось?

- Воевода, что происходит?

Ухмылка княжьих уст резала и без кинжала. Выплюнул Эрхаан с визгливо-икающим смешком:

- Другую бабу себе сыщешь.