Дети Зимы: Волчонок

Сдвинув шапки на макушки, затеяли Кангыж с Аксаром бой снежками. Волочились полы тулупов, накинутых поверх крытых горностаевых шуб, отделанных серебром, как сад инеем.

- Княжичи, трапезничать! - Позвала Пашаче.

Подхватил Аксар Кангыжа под пояс и закинул в сугробы. Забил руками брат, что воробышек крылышками. Погрозил кулаком, на что Аксар озорно бросил:

- Сначала догони, - прежде чем перекинуться через тень и побежать волком от выбравшегося из западни брата.

Эрхаан следил за мальчиками с гульбища. За его пазухой хранилась незаконченная погремушка.

- Это позвонки черных и белых змеек. Сделаешь из них погремушку и закрепишь в последнюю охоту на поясе. Пусть стучат косточки кличем. Кто за тобой увяжется, тот станет третьей Жертвой. Ты почувствуешь, что косточки кого-то выбрали. А как почувствуешь, иди в лес и не оглядывайся, пока в условленное место не придешь. Там я тебя встречу.

- И я излечусь?

- Не могу обещать. Подобная ворожба бывает непредсказуема.

Эрхаан попросился жить в отдельной опочивальне. Избушку при березовой роще занял Яндар.

У Эрхаана не хватило духу покинуть избу сразу, как Чотто поведала о случившемся. Глупо было уповать на то, что Алекша вернется. Эрхаан не ходил за его телом. Побоялся, что, если кто из селян застанет его над мертвым наставником, подумает совершенно об ином. Тогда наверняка его схватят и заживо похоронят.

Три дня прожил Эрхаан в тягостном одиночестве, осознавая новую для себя потерю. Деревенские к нему наведывались. Разводил руками Эрхаан. Не ведаю, мол, где наставник. После на берегу озерца Кичиер нашли карш – Яндар нашел. Однако сам Алекша словно растаял на солнышке. Не осталось от него ни тела, ни волосинки, хотя Чотто клялась, что, когда уходила, он был с Вуд Удырами.

А потом явился Яндар и погнал из избы. Эрхаан не напрашивался. Только пересекшись со стариком взглядом, вежливо поклонился и, закинув на плечо суму, побрел к граду, молясь, чтобы старик не учуял его страх и не углядел то, что притаилось в его тени.

Молва разрослась лесным пожаром. Обмусоливала, щедро сдабривая охами в напускном ужасе:

- Сколько матери нашего карта было, когда она утопилася?

- Дайте-ка припомнить. Годок этак двадцать один.

- А сколько нашему карту было?

- Двадцать один...

- Вона что.

- Она-то и прибрала сыночка.

- Ты хочешь сказать, - процедил Эрхаан. – Что всё, ВСЁ может быть напрасно?

- Рано судить. Если с третьей Жертвой пройдет как нужно, осечки не случится.

Ночь опускалась хрустальным звоном. Выцарапывал Эрхаан кинжалом треугольный глаз Яхор'Даан на змеиной косточке. Рядом воздела руки Шочын Ава в окружении оленей. Воздело ветви и Мировое Древо. Сочетал княжич марошских и белогорских Богов, покрывая части своей погремушки узорами.

Если бы знали Боги, для чего он наносил их символы, вмиг разверзлась бы земля под ним, и провалился бы он к Киямату. Не пустил бы его властитель мертвых на жердочку, а в пропасть бы столкнул, чтобы не смогла грешная душа обрести рождение.

Уговаривал себя Эрхаан. Последняя Жертва, и всё вернется на круги своя. Только правда ли это? Разве примут родные внезапное исцеление? Разве не попытаются выведать, какой ценой оно досталось? И разве сможет жить княжич с тем, что совершил? С теми, кого убил? Кто их воскресит?

Хрустальный звон нарастал зовом, предназначенным отнюдь не Эрхаану.

- Братец? – Льняная копна просунулась в дверь.

Эрхаан не спал. Глядел в окно, убрав погремушку. Не получив ответа, Аксар вошел в ложницу.

Неловкое прикосновение к рукаву в ожидании, что юноша отдернет руку после того, что узнал, но Эрхаан напротив пододвинулся, давая возможность подсесть.

Что-то странное заставляло княжича молча всматриваться в черты Аксара, высекая в памяти изгиб его губ, прямой нос, четкую линию челюсти, складочку меж бровей, лоб чистый и высокий, образ детского добродушия и меж тем темной твердости. Сияли серо-голубые очи под стать лазоревому яхонту серьги. Мягкие льняные вихры волос. Уши, аккуратные, быстро розовеющие, стоило мальчику смутиться. «Ноготки». Их было всего три. Куда меньше, чем у Эрхаана. «Ноготки». Эрхаан свои больше не носил.

- Мне пора отправляться. Надеюсь, сдюжю... Ты только матушку береги, хорошо? И брата с сестрой.

Пустота в душе Эрхаана ощущалась как никогда явственно. Недостающий кусок, самый ценный и важный.

Латаное-перелатаное почти не двигалось. Сукровица и гной высохли шероховатой коркой. Тени сновали вокруг люльки. Скребли стены, стены грызли, стачивая ногти и зубы в поиске выхода.

И количество теней увеличивалось. У одной из них был шрам ожога на щеке, другая плыла башней над остальными, и седина белела барсучьими полосами на её висках. Много их скопилось, душ-пленников, накормивших своего тюремщика.

- Я очень, очень хочу, чтобы, когда я вернулся, вы все были здоровы, и никто не ушел. Пожалуйста! Ты можешь ненавидеть меня, можешь презирать, но обещай, - уткнулся Аксар в плечо Эрхаана. - Обещай, что, когда я вернусь, я вас всех увижу. Прошу!

Погремушка за пазухой. Снег за слюдяным оконцем укрывал саваном.

Есть ли путь назад? Что если отказаться от затеи?

Сжал Эрхаан челюсти.

Нет. Пути назад нет, и малодушно надеяться на прощение. Он слишком далеко зашел.

Ложь далась обескураживающе просто:

- Обещаю.

***

Шло-брело лихо одноглазое, и человеческие косточки, висящие ожерельями на шее, постукивали в такт его шагов. Шло-брело лихо одноглазое и высматривало единственным глазом, кем бы поживиться.

Шел-брел Эрхаан по улицам стольного града. Прихрамывающим зверем рыскал, и постукивали косточки погремушки на его поясе. Ветер нежился на перине низких туч. Готовился град к Шорыкйолу.

- Три особые Жертвы ты принесешь. Того, кто вред тебе причинил, того, кто восхищение твое заслужил, того, кого любил.

Да кого здесь сыскать? Все нужные люди в детинце.

Голова распухала болью. Наледь под тонким слоем снега. Поскользнулся Эрхаан. Ухватился за плетень, а как схватился, зыбкое ощущение засосало под ложечкой.

Неужто... Но кто? Может, если немного постоять, морок развеется?

А пот лился градом. Эрхаан не двигался. Молчала погремушка. Ощущение же извивалось пиявкой. Боль распирала череп.

Оттолкнулся Эрхаан от плетня, дернулись нити погремушки мелким стуком. Будь что будет. Все в детинце. Он сам в этом убедился. Мать, брат, сестра. Даже Мавва.

Городские ворота удалось миновать без препятствий. Стража как мимо него глядела. Запыхался Эрхаан, бредя вдоль лишенных изъянов полей. Скинуть бы тулуп, шубу да кафтан, рубаху сбросить, порты, сапоги. Обратиться волком и умчаться.

«Рукавицы», - всплыла непрошенная мысль. Рукавицы собирался Эрхаан добыть для Миштавы в прошлую зиму, да оказалось не суждено.

Узкая тропка чуть было не ускользнула от внимания, но Эрхаан спохватился в последний момент. Свернул к лесу. Голые ветви лезли в прорехи туч. Слышал Эрхаан шаги следом за ним идущего, позвякивание, будто металлические капли бились друг о друга. Скрипел снег. Деревья приплясывали. Полянка была круглой и маленькой.

В глотке обосновались хрипы. Встряхнул Эрхаан головой, и боль раздробила ему виски. А позади переминались с ноги на ногу, шурша одеждами. Вновь раздался звон.

Нужно решиться. Решиться!

Утер Эрхаан нос рукавом. Нащупал заткнутый за пояс кинжал. И обернулся.

- Всё будет хорошо, вот увидишь, - Гранко вел Тачу по мгле Нижних Чертогов. Серьга червленого яхонта казалась черной, как и яшмовые очи.

Он ещё не ходил этим путем, но Ваерга наказала довериться серафиниту. И он доверился. Серафиниту, Ваерге. Ладонь Тачи была теплой и мягкой, как были мягкими и её губы, когда они впервые поцеловались, как был мягким и её взор при всякой встрече с ним.

Как так вышло, Гранко не сумел бы объяснить, ведь считал, что не нуждался ни в чьей компании, но верно обманывался, ведь обзавелся двумя учениками. Ведь Тача, однажды заглянувшая в Мастерскую, чтобы изготовить блюдо и шар, продолжила к нему заходить, даже когда блюдо и шар были готовы.

Он помог ей с ними. А она помогла ему почувствовать что-то кроме желания самосовершенствоваться и хлада камня, которым он был одержим. И её не смущала ни его угрюмость, ни худоба, ни красные глаза, ни угрожающая манера смотреть в упор, ещё и исподлобья, что нисколько не прибавляло ему дружелюбия.

Если Таче удастся улизнуть из горы, она никогда не узнает, чем являлась гора на самом деле. Не узнает то, что Гранко знал уже давно, впервые ощутив в своем рту вкус чар, пережив несколько ритуалов и поняв, что именно он жадно черпал из горных жил, чем именно делилась с ним милая «мать».

Впереди забрезжил зеленоватый свет. Порог покоев был обит железом. Сновали илистые огни, сталактиты свисали космами. Тача спряталась за спину Гранко. Он же подвел её к той, чьи глаза были весенней капелью, а волосы липовым медом, и глянул на тех, кого ещё не встречал.

Три Ягини сидели у стены на лавке. Уродливая старуха, женщина средних лет и создание размером с десятилетнего ребенка, но с дряблой кожей. И все трое переплелись полусгнившими змеиными хвостами обсидиановой чешуи. Вращалось веретено, стучал прядильный станок, игла воплощала узоры судьбы.

А внимание Гранко привлекла плошка у ног Ваерги. Уставился он на неё, нахмурился, а почувствовав, как Тача стиснула его локоть, пересекся с ней взглядом и пропустил, как свет пробежал по кромке ножа, возникшего в руках Ваерги. Ножа, что полоснул Тачу по горлу.

Хлынула кровь. Наполнила плошку. Завалилась Тача. Хрюкнуло сморщенное создание, прытко соскользнув с лавки, и Ваерга, подняв плошку, передала её ему.

Гранко же стоял как стоял, и обращенные к нему разномастные очи Тачи всё ещё спрашивали его удивленно. Почему? За что? Пока разрасталась лужа. А яшмовые очи никак не находили ответов. Почему? За что?

Создание опустошило плошку в два глотка. Выгнулся хребет, растянулась пасть. Склонилось оно к ещё живой Таче, оплело кольцами хвоста, сдавило, прежде чем приняться заглатывать целиком, чтобы присвоить себе облик.

Ваерга дернула Гранко за локоть. Уронила на колени. Безвольного, пребывающего в ступоре. Приставила испачканный в крови Тачи нож к его губам. Грубая пятерня зарылась в волосы с седой прядкой.

- Отрой рот.

Язык был Гранко ни к чему.

Сердце провалилось в небытие. Пашаче была перед княжичем. Пашаче осоловело улыбалась щелкой меж передних зубов и рябенькими очами. Одним голубым, вторым карим.

- Как? – Спросил Эрхаан неведомо кого. – Как?

А Пашаче не понимала, где очутилась. Чувства притупились, как и мысли, будто она видела сон. Не бойся, только не бойся.

Эрхаана вырвало.

Кто угодно, но не Пашаче! В детинце же должна прислуживать княгине, но память бывает избирательной. Он ведь слышал на днях, что Минош вскорости возвратится с полюдья. Он ведь слышал на днях, что Пашаче намеревалась подготовить дом к его прибытию. Киямат кляни, почему раньше не вспомнил?

А на поляне они уже были не вдвоем.

- Ты сделаешь это, - Чотто возникла за Пашаче порывом ветра, окаймленную атласом шапку смахнула, шерстяной платок сдвинула.

- Стой! – Закричал Эрхаан, да клыки вонзились в шею. Закатились разномастные очи. Имя так и не сорвалось с уст. Звякнули сережки-коньки.

- Ты сделаешь это, - кровь алела на губах Чотто.

Осела Пашаче. Пестрая уточка, подстреленная тем, кому верила. Нервный смех Эрхаана прервала боль, скрутившая ему позвоночник.

Металось латаное-перелатаное в люльке, и его вой застрял на одной ноте.

- Пожалуйста. Не надо, - лепетал Эрхаан, когда Чотто переплела свои пальцы с его. Мутное стекло очей дышало хладом. Крик никак не мог вырваться из горла и принести хоть какое-то облегчение. Кинжал покинул ножны.

Подарок. Подарок Пашаче!

Выше и выше поднимался вой латаного-перелатаного, тоньше и тоньше становился. Скребли пальцы по краям дыры в груди, вырывая ошмётки. Разделывало само себя латаное-перелатаное, не имея мочи выносить творящее надругательство. Разделывало само себя латаное-перелатаное в агонии смерти и вины.

Чотто поцеловала в обрубок утраченной мочки правого уха. Не моргали мглистые очи, сделавшиеся пустыми, как нутро горы, пожирающей своих обитателей.

Не очнулась уточка. Не почувствовала, не осознала. Рясны лунного камня переливались призрачным блеском. Слезы неба, закрывшего лик в отвращении.

- Ты. Сделаешь. Это.

Опорочен был снег. Опорочен был лес.

Оборвался вой в люльке, полной крови, мертвой плоти и смрада. Недвижно лежало латаное-перелатаное точно дитя в утробе, обретя в нем же свой гроб. Бездыханные. Отмучившееся. Получившее второй шанс на жизнь, но потерявшее его.

А лунный камень рясен осыпался градинками. Новая тень появилась в Истоке. Влачились за ней цветастые рукава душегреи. Приблизившись к люльке коснулась тень латаного-перелатаного, прежде чем прижаться к нему лбом, признавая того, кого растила с четырех лет, и заботливо накрыть своими крыльями.

Бродили тени-пленники. Бродили жертвы. Стало их на одну больше.