Дети Зимы: Волчонок

Барахтаются Кангыж с Аксаром. Раздурились, как дети малые. Отороченные мехом шапки на макушки сдвинули. Бой снежками затеяли. Волочатся рукава шуб. Иней изукрасил сад.

- Княжичи, - зовет Пашаче с крыльца. – Трапезничать с матушкой пора.

Охает Кангыж, когда Аксар подхватывает его под пояс и закидывает поглубже в сугроб. Машет руками младший брат, точно воробышек. От лезущих в рот прядей черных волос отплевывается.

- Ах ты! – Грозит кулаком Аксару, да тот бросает озорно:

- Догони сначала, - прежде чем перекинуться через тень и прытко волком побежать от выбравшегося из западни брата.

Эрхаан на гульбище. Не присоединится к младшим. За пазухой - незаконченная погремушка из косточек.

- Черных и белых змеек это позвонки, - объясняет Чотто. – Сделаешь из них погремушку и в последнюю охоту на поясе закрепишь. Пусть стучат косточки кличем. Кто за тобой увяжется, тот станет третьей Жертвой, - опережает вопрос княжича девица, целуя в задергавшийся уголок губ. – Ты почувствуешь, что косточки кого-то выбрали. И как почувствуешь, иди в лес и не оглядывайся, пока в условленное место не придешь. Там я тебя встречу.

В отдельную ложницу попросился Эрхаан, когда заявился в детинец. Избушку при березовой роще занял старик и вряд ли бы пожелал терпеть княжеского отпрыска. Эрхаан не стал напрашиваться. Только встретившись со стариком взглядом, вежливо поклонился да, закинув на кривое плечо суму, к граду побрел. Молясь, чтобы старик не учуял страха и не углядел того, что притаилось в юношеской тени.

- И я излечусь?

Чотто меняется в лице.

- Не могу обещать. Ворожба не та вещь, где наверняка загадывают.

Не хватило духу княжичу сразу убраться из избы. Глупо было уповать на то, что Алекша вернется как ни в чем не бывало. Раны можно залечить, но не когда горло от уха до уха распорото. Эрхаан не ходил за телом молодого туно. Побоялся, что если его застанут с убитым наставником, то подумают совершенно об ином. Накинутся и точно заживо похоронят.

Сложно было принять и свыкнуться. Вчера только кров и хлеб делили, а теперь нет его. Нет Алекши. Светлого, доброго, любившего мир так, как никто не любил.

Проплывали дни. Деревенские приходили. Эрхаан разводил руками. Не ведаю, мол, где наставник. После на берегу озерца крезь нашли. Бывший туно и нашел. Как будто привело его туда чутье. Однако сам Алекша словно растаял на солнышке. И молва разрослась. Обмусоливает, щедро охами сдабривая, взглядами обмениваясь и прикрывая рты платочками в напускном ужасе:

- Сколько матери нашего туно было, когда утопилася бедняжка?

- Ох, дайте-ка припомнить. Годков так двадцать.

- А сколько нашему туно?

- Двадцать...

- Вона что.

- Она-то небось и прибрала сыночка.

- Ты хочешь сказать, - цедит Эрхаан, еле сдерживая ярость и поглощающий его ужас. – Что всё, ВСЁ может быть напрасно?

- Рано судить, - успокаивает Чотто. – Рано.

Ночь за окном опускается хрустальным звоном. Кинжалом выцарапывает Эрхаан треугольник на поверхности змеиной косточки и линией пересекает. Глаз Яхор'Даан. Рядом воздевает руки Шочын Ава. Смешивает княжич марошских и белогорских Богов, покрывая узорами части своей погремушки, и усмехается.

Если бы знали Боги, для чего именно он их символы наносит, то вмиг земля бы разверзлась, и прямо на суд Киямату провалился бы юноша. Не пустил бы его на жердочку властитель мертвых, а в пропасть столкнул, чтобы не смогла грешная душа обрести второе рождение.

Истеричный смешок. Уговаривает себя Эрхаан, оправдывает.

Последняя Жертва, и всё вернется на круги своя.

Только правда ли это? Разве примут родные внезапное исцеление? Разве не попытаются выведать, какой ценой досталось оно княжичу? И разве княжич сможет жить с тем, что совершил? С теми, кого убил? Кто их воскресит?

Хрустальный звон нарастает зовом, предназначенным отнюдь не Эрхаану.

- Братец? – Льняная копна просовывается в дверь.

Не спит Эрхаан. В окно глядит, спрятав погремушку. Остается обвязать косточки нитями да Шорыкйол переждать. Аксар же, не получив ответа, входит в ложницу.

Косится краем глаза Эрхаан на младшего брата. Сияют серо-голубые очи звездным небом под стать лазоревому яхонту серьги, а на дне их - стальная тревога.

- Братец? – Неловкое прикосновение к рукаву. Ожидает Аксар, что сморщится юноша, сбросит его руку да погонит, не пожелав выслушать.

Но Эрхаан пододвигается, давая возможность сесть к нему на лавку. Что-то странное заставляет хранить молчание и всматриваться в черты младшего брата, высекая в памяти лукавый изгиб смешливых губ, прямой нос, четкую линию челюсти, складочку меж бровей, потому что хмурится Аксар, лоб чистый и высокий, образ детского добродушия, открытой честности и меж тем темной твердости. Мягкие пряди волос, спадающие пепельными вихрами. Уши, аккуратные, быстро розовеющие, стоит мальчику смутиться. «Ноготочки». Всего их три. Куда меньше, чем у Эрхаана. «Ноготочки». Он их больше не носит. Забыл про них...

- Я ухожу, - делится Аксар. – Долгий и трудный путь предстоит, но, надеюсь, доберусь, - не выказать страха. – Ты только матушку береги, хорошо? И брата с сестрой.

Колет. Больно. Жмурится Эрхаан, отвернувшись от брата. Пустота в душе ощущается как никогда явственно. Тот вырванный недостающий кусок. Самый ценный.

Уже почти не двигается латаное-перелатаное. Иногда вздрагивает в судороге. Сукровица, смешанная с гноем, замарала тряпицы, схватившись шероховатой коркой. Снуют тени вокруг трухлявой люльки. Стены скребут, обламывая ногти. Стены грызут, стачивая зубы. Выход ищут. И количество этих теней увеличилось. У одной из них бледные веснушки, другая же возвышается башней над остальными. Много их, душ-пленников, накормивших кинжал и напоивших тюремщика.

- Я очень... - жаждет Аксар взгляда мглистых очей. – ...очень хочу, чтобы, когда я вернулся, вы все были здоровы. И никто не ушел. Пожалуйста! Братец, ты можешь ненавидеть меня. Можешь презирать, но обещай, - утыкается мальчик в плечо Эрхаана. Молит. - Обещай, что, когда я вернусь, я вас всех увижу. Прошу!

Погремушка за пазухой. Снег за слюдяным оконцем укрывает саваном.

Есть ли путь назад?

Эрхаан сжимает челюсти.

Нет его. И малодушно надеяться.

Ложь дается обескураживающе просто:

- Обещаю.

***

Идет-бредет лихо одноглазое. Идет-бредет, и постукивают в такт его шагов человеческие косточки, ожерельями висящие на шее. Идет-бредет лихо одноглазое и высматривает единственным глазом, чем бы поживиться.

Идет-бредет Эрхаан по улицам стольного града. На прогулку выбрался – так сказал матушке. Порывалась Амаана отправить сопровождение с сыном, но княжич глянул исподлобья, замкнувшись на засовы, и она покорно отступила, боясь разрушить было установившуюся связь.

- Ступай, - выдохнула ласково. – Ты уже взрослый, мой боотур.

Твой боотур рыщет прихрамывающим зверем и на встречных людей не смотрит. Постукивают косточки погремушки на его поясе. Завязаны рукава шубы в узел на спине, чтобы не мешались. Ветер нежится в низких тучах как на перине. Не убрали ещё праздничные ленты с Шорыкйола. Ярмарка зазывает торговцами.

- Три особые Жертвы ты принесешь. Того, кто вред тебе причинил, того, кто восхищение твое заслужил, того, кого любил.

Да кого здесь сыщешь? Все нужные люди в детинце. Люди, на которых не поднимается рука.

Злится Эрхаан на сомнения, его обуявшие. Голова разбухает болью, что давит на глазные яблоки. Вернулась мигрень. Запинается юноша, и подворачивается колено. Приходится схватиться за оградку, чтобы не упасть. И вдруг зыбкое ощущение возникает под ложечкой.

Застывает Эрхаан, вспомнив предостережение Чотто. Не оборачиваться, а пот льет градом, и трясутся руки.

Кто?

Не двигается юноша. Молчит погремушка.

Может, развеется морок? Может, пропадет это жуткое ощущение, впивающееся под кожу толстой иглой?

Но иглу вгоняют глубже. Череп вот-вот лопнет перезревшим плодом. Отталкивается Эрхаан от оградки, и дергаются нити погремушки стуком дробным и мелким.

Будь что будет. Все в детинце. Сам убедился. Мать, брат, сестра. Даже дочери Яруша.

Беспрепятственно минует городские ворота Эрхаан. Стража сквозь него глядит, не видя. Поля без единого изъяна. Запыхался юноша. Скинуть бы шубу да кафтан, рубаху сбросить, порты и сапоги. Обратиться и умчаться.

«Рукавицы», - всплывает непрошенная мысль. Рукавицы хотел добыть Эрхаан для Миштавы в прошлую зиму. В придачу к отцовской шубе из белого оленя. Да оказалось не суждено.

Сворачивает княжич на узкую тропку. Стена леса лезет в прорехи туч голыми ветвями. Слышит Эрхаан шаги следом идущего. Сбившееся дыхание и позвякивание, будто металлические капли бьются друг о друга. Или это искаженный звук погремушки?

Скрип снега. Стволы деревьев. Поляна. В глотке Эрхаана сплошные хрипы. Опирается он на свое колено и посох, головой встряхивает. Зря. Боль врезается булатом в виски. А позади с ноги на ногу переминаются. Шорох одежд. Звон. Нет, это была не погремушка. Нужно решиться.

Эрхаан утирает нос рукавом. Выпрямившись, нашаривает заткнутый за пояс кинжал. Оборачивается.

- Всё будет хорошо, вот увидишь, - ведет Гранко Тачу.

Сопровождают их прожилки серафинита. Черной кажется серьга червленого яхонта, как и яшмовые очи юноши. Седая прядка у его правого уха, единственная выделяющая в угольной копне.

Порог, обитый железом. Илисто-зеленые огоньки. Свисают сталактиты космами. Прячется за спину друга Тача, а он подводит её к той, чьи глаза - капель весенняя, и волосы - липовый мед. Вращается веретено, стучит прядильный станок. Ягини у стены. Уродливая старуха, женщина средних лет и создание размером с ребенка, но со сморщенным лицом и дряблой кожей. Переплелись змеиными хвостами.

Пробегает вдруг свет по кромке ножа, возникшего в руке Ваерги. Гранко замечает глубокую чашу у её ног. Успевает пересечься взглядом с Тачей, прежде чем вскрывают девичью гортань. Падает девица. Льется кровь в чашу. Похрюкивает сморщенное создание, оживившись. С лавки соскальзывает. Подает ему чашу Дочь Зимы.

А разномастные девичьи глаза всё ещё спрашивают Гранко. Доверчиво и удивленно, пока разрастается лужа под Тачей. А глаза яшмовые всё никак не найдут ответа.

Опустошена чаша. Разгораются очи сморщенного создания, выгибается его хребет, растягивается неимоверно пасть, когда склоняется оно к ещё живой Таче, оплетая её кольцами хвоста и сдавливая, прежде чем приняться заглатывать целиком. Шелест обсидиановой чешуи. Постукивание костей. Присвоить молодость.

Зимова Дочь же дергает Гранко за локоть. Чтобы встал он на колени. Безвольный, пребывающий в замешательстве от того, что видит. Испачканный нож касается его губ, заставляя дрогнуть. Грубая пятерня в волосах.

- Отрой рот.

Сердце пропускает удар, прежде чем провалиться в небытие. Молчит лес, взирая с укором. Стоит она пред княжичем. Осоловело щелкой меж передних зубов улыбается, глазами рябонькими смотрит. Один больше голубой чем карий, второй больше карий чем голубой.

- Как? – Кого Эрхаан спрашивает, не ведает. – Как? – Повторяет иступлено.

В детинце же должна княгине прислуживать. Но память бывает подводит.

- Княжич?

Ничего не понимает Пашаче. Ни где очутилась, ни почему. Притупились чувства и мысли, будто она спит и видит сон, нечеткий, на волнах укачивающий. Тепло, хорошо, мирно. Не бойся, ты только не бойся.

А Эрхаан прикусывает щеку изнутри, пятерней в волосы себе зарывается. Тошнота подкатывает. Рвет княжича. Рвет, выскабливая внутренности. Висит ниточка слюны.

Слышал ведь на днях, что Минош вскоре возвратится с полюдья. Слышал, что Пашаче хочет всё приготовить к прибытию мужа. Киямат кляни, почему раньше не вспомнил?

- Ты сделаешь это, - не потерпит возражений Чотто.

Позади Пашаче возникает порывом ветра. По женским плечам проводит, окаймленную атласом шапку скидывает, платок отодвигает, открывая шею. Дергается Эрхаан:

- Стой!

Но клыки вонзаются в плоть. Закатываются глаза Пашаче. Звук срывается с её уст. Имя, только-только начавшееся да угасшее. Звякают сережки-коньки.

- Ты сделаешь это, - кровь на девичьих губах. Кровь струйкой по подбородку.

Оседает Пашаче. Пестрая уточка, подло подстреленная тем, кому верила. Нервный смех Эрхаана прерывается внезапной болью, что скручивает ему позвоночник. Разевает рот княжич, а хребет словно проворачивают кузнечными клещами.

Латаное-перелатаное мечется в люльке. Вой застревает на одной ноте.

Девичьи пальцы переплетаются с юношескими. Мутное стекло очей дышит хладом. Крик никак не вырвется и не подарит облегчение. Клинок покидает ножны. Подарок. Её же подарок!

Выше и выше поднимается вой, тоньше и тоньше делается. Скребут пальцы по краям дыры, вырывают ошметки гнилой плоти. Само себя разделывает латаное-перелатаное, не имея мочи вынести надругательство. Агония конвульсий. Агония смерти. Агония вины.

Захлебывается стук сердца, а девица подталкивает, поцеловав в обрубок утраченной мочки уха. Не моргают мглистые очи. Пустые, как нутро горы, пожирающей своих обитателей.

Не очнется уточка ото сна. Так и не почувствует да не поймет. Рясны лунного камня переливаются призрачным блеском. Слезы неба, закрывшего лик в стыде и отвращении. Снежинки крон.

- Ты. Сделаешь. Это.

Опорочен снег. Опорочен лес.

Обрывается вой. Полна люлька крови. Полна плоти и смрада. Недвижно то, что свернулось в ней точно дитя в утробе матери, обретя свой гроб. Бездыханное. Отмучившееся. Получившее второй шанс, но потерявшее его.

Лунный камень осыпается градинками. Не звенят сережки-коньки. Новая тень волочит во мраке рукава душегреи. Приблизившись к люльке касается спины латаного-перелатаного, прежде чем прижаться к нему лбом. Рукавами-крыльями заботливо укрыть.

Бродят тени-пленники.

Бродят жертвы.

И нынче их снова на одну больше.

***

- Что значит ваше белогорское имя?

Цветет сирень нарядная, сладостью пьяня. Рука на эфесе меча, расправлены плечи. Взгляд ногата же задерживается на очаровательной щербинке меж передних зубов и лоснящейся косе цвета сушенной календулы. Накосник с бисерной голубкой. Передник с растительным узором. Нарядные полики кумача на рукавах.

Как раньше не замечал её? Видел, да не разглядывал. Слышал о ней, да не говорил. Наблюдал за ней, да не воспринимал. И только сейчас вдруг заприметил. А как заприметил, так везде только её и видит, только её и слышит, только о ней и грезит, подстраивая будто бы случайные встречи, беседы с ней заводя да помогая, где принести, где донести, где сыскать.

- Мин – это «светлый», - старается звучать твердо Минош. Янтарь серег. – Из двух символов состоит – луна и солнце.

Потупилась Пашаче, нянька княжичей, украдкой бросает взгляды. Не вызывающе-заигрывающие, не приторно-елейные, а полные невинного любопытства. Словно пугливая лань, осмелившаяся выйти к человеку из спасительной лесной тени. Привыкающая к его присутствию. Проникающаяся доверием. Улыбка на рябиновых устах.

Любуется младший воевода, совсем позабыв об Эрхаане и Аксаре, что устают скрещивать мечи по правилам да лупят друг друга уже без зазрений совести. Когда же Пашаче поднимает на Миноша разномастные очи, подивившись затянувшемуся молчанию, понимает он – пропал. Бесповоротно пропал, как ни с одной девицей доселе не пропадал.

Хочется дотронуться. Целомудренно, с благоговейным трепетом и преклоняющимся почтением. Разве должно быть женское запястье столь притягательным выступающей косточкой? Разве должен женский облик вызывать столь невероятную бурю чувств, одновременно мучительных и сладостных?

Сжимается сердце в щемящей нежности.

- А Вэй значит помогать...

- Хозяйка.

Не припомнит княгиня, чтобы видела Миноша столь бледным точно бесплотный дух.

- Что случилось?

- Простите за дерзость, - преклоняется колено. – Прошу скажите, не отправляли ли вы мою милую куда с поручением?

- Пашаче? – Переглядывается Амаана со служанкой, которая временно замещает кравчею. – Нет, не посылала. Напротив, отпустила её домой. Тебя встретить, как подобает.

Ходят желваки. Медленно выдыхает Минош.

- Нет её дома.

- Как нет?

- Вещи на месте, будто вышла ненадолго, но печь не топлена уж пару дней. Еда в горшках частью попортилась. И ни следа.

- А к своей сестре ты ходил? Может, у неё Пашаче?

Но Минош сокрушенно качает головой. Поднимает на княгиню очи, и в этих очах мука.

- Был. Не видела она Пашаче.

- Так может она к батюшке и матушке отправилася, - вмешивается служанка. – Точно-точно. Мне говорила, что надобно бы в честь Шорыкйола подарочков свезти, - уверенней платочком взмахивает и улыбается так, что сразу спокойней становится. - Небось к ним и поехала, а с родными ведь знаете как бывает, времечко-то незаметно летит, да и бураны метут. Она и задержалася.

Надежда преображает лик воеводы.

- И правда, поезжай к её родным, - присоединяется княгиня. – Людей с собой возьми, - дурное предчувствие под ключицей засело. - А я прикажу поспрашивать стражу, видел ли кто Пашаче. Не могла же она бесследно пропасть.

Про́пасть, край её хлипкий. Покидает Минош светлицу окрыленным и чуть было не налетает на княжьих отпрысков.

- Княжичи, - почтителен поклон, - княжна.

Миштаву держит на руках нянька. Слишком мала девчушка, чтобы хоть что-нибудь поведать, потому Минош обращается только к мальчику и юноше:

- Вы Пашаче не встречали?

- Нет, - откликается Кангыж. – А что с ней? Случилось чего? – Вопрошает беспокойно.

- Нет, - перевести взгляд на старшего княжича. – Лишь сыскать её хочу.

А Эрхаан равнодушно взирает в пустоту. Касается вдруг своего амулета-гау и словно тут же себя одергивает, скособоченными плечами поводит и выдыхает скучающе:

- Не видели. Матушка нас ждет, - наискосок мажут мглистые очи по воеводе, прежде чем юноша направляется к светлице хромающей походкой. Стук посоха.

- Простите, и правда нам пора, - бросает нянька с извиняющейся улыбкой.

   Ветер глотку дерет, вторя волчьей стае.

- Глава! - Зов Саяна всё же заставляет обернуться. – Глава, возвратиться бы нам в град! Иначе сгинем!

Стелет буря. Разрастаются сугробы. Натягивает поводья Минош. Огоньки неподалеку.

- В деревню идем! - Перекрикивая ветер, отдает распоряжение.

- Ох, проходите, проходите, гости дорогие.

Семенит старуха к печи, скорее водицы согреть да угощений подать. Её муж же сопровождает воеводу и дружинников за стол.

- С полюдья возвращаемся, - решает успокоить старика Минош. Не каждую ночь заваливаются на порог к деревенскому старосте вооружённые люди, пусть и носящие княжеский знак. – Буран нас настиг на подступах к граду. Прости, что явились без приглашения.

- Ничего-ничего. Зима нынче тревожная, - шустро находится староста, улыбнувшись в усы. За лихих людей по началу принял да вилами встретил, прежде наказав старухе спрятаться в подклеть. И ни в какую не хотел пускать, пока не разглядел ястреба на плаще Миноша. – Вона как снежок припустил-то.

Поддакивает старуха, возясь с горшками. Уже не та переполошенная ведьма, выглянувшая из подклети с прижатым к груди поленом. На всякий случай. Если уж пришли губить, так напоследок тюкнет кого в темечко. За себя да за мужа. Добродушно посмеиваются над ней дружинники.

- Давайте подсобим, хозяюшка, - предлагает, Саян, прищелкнув языком, но старуха машет полотенцем.

- Куда вы, ребятушки. Только если дровишек принесете.

Старик ворчит в бороду. Кто ж гостей напрягает. Но не сидится воинам рядом с хмурым Миношем.

- Поведай-ка, хозяин, - начинает воевода, чтобы прервать гнетущую тишину. Выжидающе смотрит старик, преисполнившись гордости. Воевода в его скромной избе! Будет потом что рассказывать всей деревне. Пусть знают, каким доверием пользуется их староста. – Всё ли ладно в твоем хозяйстве? Сыто ли живется люду?

- Всё хорошо, воевода, хорошенечько. Урожай обильный, долю в казну в срок отправили. Зерном и молочком, маслицем и яйцами, мясом и рыбой, сукном да вышивкой. Вона старуха моя такие платки вышивает, загляденье. Снедью лесной дали, грибочками, ягодками. Как полагается. И скотинка не хворает. Народ ладно живет, без голоду. Две свадебки справили по осени. Ближе к лету детишки пойдут.

- Люд токмо хворал, - вставляет старуха. – По лету хворь разгулялася, троих унесла. А по осени ещё трое пропали.

- Цыц! - Прикрикивает старик, грозно заиграв бровями. – Куда в мужской разговор лезешь? Брешешь!

- Ничего не брешу, старый, - осаждает старуха.

- А кто пропал, хозяюшка? – Цепляется Минош.

- Не могла же она бесследно пропасть.

- Припомнить бы, милок. Пастух Гришка. Микша пахарь. И ещё...

- Васька охотник, - подсказывает сердито старик. – Да вы не слушайте бабу, воевода. Леший их взял. Случается с теми, кто возле евоных владений ходит. А лес смурной ещё с прошлой зимы...

Бусы королька, янтаря да агата. Откидывает алый платок Минош. Словно впервые с невестой знакомится. И ликует, когда накрывает её губы, забирая девичье дыхание.

Его пташка. Лань его. Отрада.

И станет его ещё раз, когда монисто зазвенит в березовой роще. Венок: колокольчики сказывают о вечности любви, луговая герань - признание в верности, а василек – безграничное доверие. Ложатся губы жарче.

В сумерках добирается Минош до нужного селения. Молитва в каждом шаге, когда пересекает он двор. В каждом ударе кулака о дверь.

Открывает мать Пашаче.

- Зять? - Выдыхает неуверенно.

- Приветствую тебя, матушка. Приветствую, батюшка, - поклон заспанному мужику, который вырос за супругой. – С полюдья мимо проезжали, - не позволить дрогнуть голосу, не позволить глазам выдать правду. – Решил проведать, в здравии ли вы. Дочке чего передать хотите ли?

Двери сеней, ведущих в основную избу.

Покажись. Выйди. Прошу. Выплыви облачком, всплесни ручками, охни от неожиданности, засмейся. Чтобы можно было обнять тебя, отринув все тревоги, и расцеловать. Прошу. Прошу!

- Ох, зять, удружил, - отец Пашаче оглаживает бородку, пока её мать торопится в избу. – Как раз думали, как бы передать гостинцев. А ты проходи. Чего на пороге топтаться?

Нет её тут. Нет!

Скрип кожаной перчатки.

Не сберег.

Невыносимо Миношу глядеть на беспечно хлопочущих родителей жены.

- Ох, дочурка моя, умница, - приговаривает женщина, укладывая сверточки в корзинку. – И муж хороший. Ты уж её за нас расцелуй. Весной приедем повидаться. Авось услышим добрую весть, - оглаживает живот намеком.

Не сберег. Не сберег!

- Благодарю, матушка, - прокашляться, да свербит в горле. – Всё передам. – Касается старший княжич своего амулета. Стылый взгляд мглистых очей. – Скажите-ка, как житье у вас? Не хворал ли кто в деревне? Не пропадал ли?

- Хворали. Ой как хворали летом, ужас, что творилося. И пропадали. Двое пропало по осени. Братья. Шумат и Ошерге. Леший с лесавками их приглядели. А может полуденница сморила, в полях ведь трудилися. Но туно отвел беду.

- Туно?

- Он и ученик евоный. Княжич который, Вьюжный. Они в деревне были, когда пропали братья. Ни следа не нашли, но туно знак начертил, крезью спел, и больше никто не сгинул.

- Ай, криво сказываешь, - подхватывает мужик. – Туно крезью пел для Глашки. У неё спину прихватило так, что не разогнуться. А знак княжич чертил да освещал поле березовыми ветвями. Но то верно, что как туно с учеником ушли, пропаж не случалося.

- Жалко только туно нашего. Молодой был.

- А что с ним? – Удивляется Минош.

- Разве не слыхали? Русалки его унесли на изломе серпеня.

Она млеет от его прикосновений, что расползаются жаром по коже, покалывая приятными мурашками. Подгибаются пальцы на ногах, звенит напряжение. Голова откинутая, коса распущенная, дыхание прерывистое, стонами взлетающее.

Осыпает Минош женские ключицы порхающими поцелуями. Тяжестью движется меж округлых бедер, скользя по ним ладонями, и смыкает хватку на подвздошных косточках, притягивая Пашаче ближе, глубже в неё погружаясь в оглушительном желании. Сосцы грудок губами пробует.

Выгибается Пашаче. Дрожит. То ноготками по мужской спине проходится, то за широкие плечи хватается, то в черные волосы зарывается, то рот себе прикрывает, зажмурившись, не в силах терпеть то всеобъемлющее и распирающее, нарастающее внизу живота и с каждым рывком пронзающее страстью.

Шепчет сбивчиво Пашаче, всхлипнув в протяжном стоне. В наслаждении растворяется. Пока берет её новоиспеченный супруг. Берет долго и пылко, изматывая и себя, и жену, да никак не насытится. Женские ноги себе на плечи закидывает, наваливается, бисеринки пота с бархата шеи слизывает, раскрасневшееся ушко прикусывает. Ещё хочет слышать свое имя, загнано с уст Пашаче срывающее. Ещё. Ещё.

- Объедете все окрестные деревни да вызнаете про пропажи людей осенью. И про туно с его учеником. Были ли они там в то время. А мы с тобой, - фыркает конь под ждущим Саяном, - мы с тобой к граду повернем.

Уносятся воины выполнять поручение. Минош же с товарищем направляется к первой деревеньке.

- Хозяйка! - Окликает жену старосты, что выходит из хлева с подойником.

- Ох, Кава Юмо! Доброго вечера вам, воевода, доброго вечера, дружинничек, – кудахчат куры, прогуливаясь по двору. – Обождите. Муженька позову.

- Нет нужды, хозяйка, - выезжает вперед Минош, у самой оградки останавливается. - Я к тебе. Ответь, когда у вас трое пропали, был ли туно в деревне?

- Как же! Был, - квохчет старуха, льстит ей честь, оказанная воеводой. – Но лешего не он заговаривал, а ученик евоный. Пришел, сказал, что лесу жертву дал, и что никто не пропадет. Токмо туно потом пропал. Видно, жертвы не хватило. Пришлось ему русалкам отдаться.

Огонек в оконце родного дома. Спешившись, взлетает Минош по крыльцу, стучит.

Вернулась. Вернулась!

Улыбка охватывает размягчающим кости облегчением, когда отворяется дверь. Горят свечи. Женщина на пороге. Поднимает голову, и свет выхватывает её лицо из тени. Черствеет улыбка Миноша.

- С возвращением вас! – Раскланивается служанка. – Меня княгиня послала передать, что один стражник видел Пашаче.

- Где?

- В пятый день после Шорыкйола она за ворота в поля пошла, - заминается служанка. – И более не возвращалась. Не видели того стражники.

- Было что-нибудь при ней? – Опирается Минош на косяк, пошатнувшись. – Сума? Что угодно, что в путь берут.

- Не было.

Прикрывает глаза воевода. Выдыхает сквозь зубы, прежде чем на каблуках крутануться. Служанка успевает ухватить его за рукав.

- Не губите себя, прошу! Лучше с рассветом искать, чем по темени ночной, - лепечет торопливо. – Столько времени минуло с того дня. Невозможно живой остаться.

Страшным лицо Миноша делается. Одаривает он служанку испепеляющим взглядом, и та тушуется.

- Простите. Простите меня, окаянную. Не подумавши сказала.

Холодно. Мир в мгновенье ока обратился в пыль и сквозь пальцы утек. Ничего не осталось. Ни лучика, ни прикосновения.

- Разбалуете вы меня, - посмеивается Пашаче. Берет на колени ларчик, который муж нежданно принес. Внутрь заглядывает. Румянец ланит - вишневый сок. – Куда же мне такую красоту?

Блаженно молчит Минош, глядя, как Пашаче, достав рясны, перекатывает бусины лунного камня.

- Примерь, - просьба ласковая.

Не в силах объяснить жене, что каждую её улыбку, каждый её смех, каждый миг радостный, отразившийся на её лике, каждый взгляд, ему доставшийся, он готов точно яхонты собирать и прятать в свой амулет-гау, носимый под сердцем.

Весь день Минош с дружинниками разгребает сугробы в полях, канавы обшаривает да местных опрашивает. Ничего не находит.

- Весной оттает, - сокрушаются воины. Саян шапку на макушку сдвигает, утерев лоб, и с беспокойством на воеводу оглядывается.

Забирается Минош в седло. Мог бы, сам бы сгинул, если бы это могло вернуть ту, чья поступь будоражила душу, ту, чье слово ограждало от напастей, ту, что своим существованием привносила свет в его жизнь.

Безумный Яруш, сгинувший в Тайге. Простой люд, безвестно пропавший. Милая, неведомо зачем подавшаяся в поля.

Хладнокровны мглистые очи. Княжеский амулет-гау, выбившийся из-под ворота рубахи. Нервная дрожь пальцев, пробежавших по нему, прежде чем Эрхаан одернул собственную руку.

- Я возвращаюсь в детинец!

Княжич расположился на выходе из сада, подстелив под себя подол шубы. Голову на грудь свесил, глаза закрыл. Словно спит. Посох, прислоненный к лавочке. Снятая шапка. Мелкий снежок припорашивает жесткие вороные кудри.

Но обманчиво расслаблен юноша, ведь стоит нарушить тишину скрипучей поступи воеводы, как Эрхаан открывает глаза. Примечает Минош кинжал за поясом княжича. Примечает и некую неправильность, которая сквозит в его движениях. Не должен калечный юноша двигаться столь плавно.

- Не думал, что вас повстречаю, - радушно произносит воевода, опускаясь на лавку. Проницательного взгляда с княжича не сводит, а Эрхаан отодвигается и бросает ответный взгляд настороженного зверя, на чью территорию вторглись без спросу.

Уже не тот мальчик, которому Минош наставничал. Не тот мальчик, беспокоящийся из-за своего места под солнцем и боящийся быть брошенным. И в без того грубых чертах появилось жадное и хищное. Проступает против воли княжича, точно змея из травы показывается мглой чешуи.

- Как ваше здоровье?

- Не жалуюсь.

Ещё дальше отодвигается Эрхаан. Белы костяшки, так сильно пальцы стиснули посох. А выражение лица вдруг становится отрешенным.

- Может, припомните чего о Пашаче? – Опирается Минош на свои разведенные колени. Сетует, старательно изображая легкую озабоченность, хоть у самого всё онемело внутри. – Пятый день её не сыщу. Как сквозь землю провалилась.

Тянется княжич к вороту кафтана да так и замирает. Не моргая, смотрит на укрытые снегом смородиновые кусты. Сидит под ними с Зарянкой пятнадцатилетний Эрхаан, оставшийся воспоминанием. Выскочив, пугает Пашаче своим внезапным появлением.

- Тебя Минош обидел? - Не хватает накосника с вышитой бисером голубкой.

- Вас она всегда среди других детей выделяла. Если вдруг призналась, что опостылел я ей, и новое знакомство с кем свела да сбежала, вы не таите, - продолжает Минош. Посинели губы княжича. Смородиновые кусты щетинятся веточками. – Я не стану её обижать.

Пальцы Эрхаана всё же сминают ворот кафтана, точно хотят добраться до амулета и знак подать. Снежинки на ресницах. Кудри на лбу. Напрягаются желваки. Опадает рука.

- Тебя Минош обидел?

- По деревням слухи ходят, - давит Минош. В упор глядит.

Знает. Княжич точно что-то знает.

- Может Вувер Кува её унесла? Вы были учеником туно. Могло такое с ней случиться? Иль леший? Народ пропадал осенью.

Облизывается Эрхаан, стеклянен взгляд:

- Люди, бывает, пропадают, - обмирает воевода, а юноша едко усмехается, обнажая клыки. Всё на смородину смотрит, всё от смородины оторваться не может, как зачарованный. Призрачный лай в ушах. Вопли глоток. – Всякое случается.

Щелкает в разуме Миноша. Кидается он на княжича, за грудки его хватает и вздёргивает. Трещат золоченые пуговицы ворота, парча трещит. Оскаливается Эрхаан. Людоедская злоба вспыхивает в его очах, рука к кинжалу тянется.

Опережает Минош, врезавшись кулаком в живот юноши. Заходится княжич судорожным сипением, согнувшись пополам, а воевода его вновь поднимает, оплеуху отвешивает и за ворот дергает, в немой свирепости вырывая пуговицы. И стоит Миношу дотронуться до аумелета-гау, как Эрхаан бросается на него с напором, несвойственном калеке. Клацают зубы, чуть не сомкнувшись на носу мужчины. Норовит кинжал покинуть ножны, да Минош бьет княжича по запястью. Крутанувшись, через себя перекидывает.

Охает Эрхаан от боли. Лопается бечёвка, оставляя амулет-гау в ладони воеводы. Сипит княжич, за сапог Миноша хватается, рычит. Слезает с него человеческое, являя перекошенную морду.

А воевода открывает амулет. Прядка цвета сушенной календулы, перевязанная ниточкой. Прядка цвета сушенной календулы, которую Минош узнает из тысячи, ведь точно такая же в его собственном амулете, поцелованная губами жены.

- Да-а-а-й, - вой. Кровавую слюну сплевывает княжич, нашарив в снегу кинжал. Загорается лезвие. – Дай!

За прядкой жены ещё прядки. Черные, рыжие, светлые. Как только уместились в небольшой коробочке?

Пинок в грудь опрокидывает юношу. Следующий пинок приходится по руке, держащей кинжал. Наступает Минош на пальцы Эрхаана. Сам между человеческим и звериным повис. Взирает сверху вниз, и в его сузившихся очах приговор.

Гаркает вдруг Эрхаан диким хохотом, откинувшись на снег. Слюна стекает из уголка рта. Льётся и льётся хохот, пахнет безумием. Колени, заметно выправившиеся, плечи, заметно выровнявшиеся.

Топот сотрясает гульбище. Переполошенные слуги бегут к саду. Бежит стража, привлеченная шумом драки. Воевода же ставит ногу Эрхаану на грудь. Обрывается хохот, сменившись кашлем.

- Ты её убил? – Вопрос, желающий раскрошить череп.

Близко слуги. Близко стража. Снуют огни, отгоняя прозрачный мрак сада.

- Что стряслось?

- Воевода, что происходит?

Ухмылка на княжеских губах. Ухмылка, без ножа режущая. Выплевывает с визгливо-икающим смешком:

- Другую бабу себе сыщешь.

明, [míng] – яркий, светлый

Иероглиф 为 [вэй] [wèi] – помогать, творить