Интерлюдия: Белух
Воронёнок ждет их по пробуждении. Зарывшись в одеяла, уставляется немигающим взгляд на дверь, и всё слушает-слушает, не раздастся ли поступь. Не засмеется ли ухабисто Горко, не забранится ли на него Огневица, не примется ли мирить их Иволга.
Порой будто и правда кто-то шастает по коридору. Но тает свеча за свечой, пролегает бессонница под очами, высохшие дорожки слез стягивают кожу, покалывание сменяется онемением, а никто не возвращается.
Распотрошён сундук, беспорядок полок. Прежде чем впасть в оцепенение, прошелся по покоям Воронёнок и стащил к своему гнезду вещи друзей. Не волнуются на гобеленах леса, не плещутся моря и не танцуют пичужки. Всё замерло. Тусклы краски в палитре Огневицы. Воткнуты иглы в мотки серых нитей. Помутнел изумруд Самоцвета.
- Желаемое укажет.
Смотрел в колечко Воронёнок, да не увидел ничего кроме пугающе кривящейся мглы стен. Отказывается петь свирель. Лишь вырезанный из нефрита конек, принадлежавший Горко, не изменился. Хотя чего ему меняться. Он перестал двигаться ещё до появления Воронёнка в горе.
- Калэ́нка, - улыбается Горко, поглаживая конька по гриве. – Мне его Гранко однажды подарил. Тогда я и захотел у него учиться.
Взлетают вдруг перья Белого. Щебечут тихо-тихо, но спустя минуту замолкают, безжизненно опав. Тогда погружается в летаргию Воронёнок. Новая свеча, новое бдение. Пока не раздаются смутные голоса.
Порывается встать мальчонка, да одеревенели ноги. Тогда он ползет. Распахнув дверь, за порог вываливается.
- Иволга! – Слезы облегчения. Вернулись! Вернулись! – Горко! Огняша!
Дети в конце коридора. Уставляются на него в замешательстве.
- Ты не переживай, - кричат. – Придут. Те, кого гора не выпустила, вернутся. Вот как мы и ты. А если не придут, то радуйся, - улыбки легкой зависти. – Видно, отыскали дорогу под голубое небо.
Сил хватает на слабое:
- Угу.
Больно сердцу. Всхлипывает Воронёнок. Ослабел от голода. В покоях – продолжение бдения. Не вынести.
- Эй, - кличут дети мягче. – Пошли трапезничать. Чего одному мыкаться? А то бледный ты – жуть. Так и помереть недолго.
Но мальчонка мотает головой и поднимается на колени. Ворочаются мысли.
Они, наверное, прячутся. Играют с ним. А может тоже ждут. Но где? В птичнике? Нет, там лишь Белый бывал. В купальнях? Но они раздельные. В мастерской?
На устах – горячечная улыбка.
- Эй, ты чего удумал? – Спрашивают Воронёнка, да он не слушает. Вскакивает. - Куда ты?
- Может, помешался?
- Ничего, опомнится. Такое бывает.
Его не преследуют. Заучены повороты. Пламя расстается с ладонью. Журчание воды обещает непременную встречу.
- Иволга! – Крик раскалывает свод мастерской.
Врывается в сад Воронёнок. Звери Горко и Гранко. Рад им мальчонка. Так рад, что задыхается. Летит, несется.
- Горко! Огняша! – Лавка впереди. Пустая. Мрамор. Три лика в нем.
В глазах темнеет. Обмирает Воронёнок, остановившись. Белух же притаился у мраморной глыбы на корточках. Покрытые плесенью лохмотья одежд обнажают хрящики позвоночника.
Застыв, наблюдает мальчонка, как Белух шарит по поверхности мрамора, прямо по тому месту, где должно было быть детское лицо. И будто только сейчас слышит детский голос. Поворачивается с неприятным похрустыванием. Спутанные пакли каштановых кудрей перемежаются с проплешинами рассеченной плоти. Вместо лица - кости черепа.
Воронёнку хочется завопить да так, чтобы все Чертоги рухнули. Потому что Белух крадется к нему, перебирая плохо гнущимися конечностями, дергано и сломано. Искалеченный кот. Катятся слезы по мальчишечьим щекам. Несет от Белуха мертвечиной. Провалы глазниц горят пурпурными точками. Безгуба пасть, дыхание выходит со свистом из ноздрей. Принюхивается Белух, а взгляд Воронёнка падает на его тонкую шею.
Пятно – багровое озерцо. Пятно, которое мальчик видел множество раз. Винное пятно на шее той, которая пахла растопленным воском. Ниже пятна шрам на ключице и шрамы на юношеской груди.
Крик в детской глотке. Затопляет узнаванием.
Руки Белуха на коленях. Шестипалые длани и изрезанное запястье левой. Грязная монетка рукава. Грязная монетка пояса. Девичий стан. Чей? Иволги? Огневицы?
Паху и ногам Воронёнка вдруг становится тепло. Растекается лужица мочи.
Щелкают челюсти Белуха, и мальчик возвращает взгляд к его изуродованному лицу. Поднимается шестипалая длань. Закрывает глаза Воронёнок, чтобы не видеть. Вырываются рыдания сдавленным бульканьем.
Целовались Горко и Огневица, мечтая стать целым. Неосторожное желание дитя, произнесённое вслух в птичнике.
Проводят ледяные пальцы по скуле Воронёнка, погребенного под обломками вины. Шевелится обрубок языка, напрягаются связки, и предсмертным воплем тоннелей хрипит Белух:
- Про-о-о-сти, пте-е-е-н-е-е-ц.
«Конёк», польское