Дети Зимы: Волчонок

Беги, волчок, не убежишь. Бери, волчок, не сомневайся.

Заклинала ветер Чотто.

Отринь запреты, старый друг, растопчи устои. Сноси крыши, корчуй деревья, проклинай поля колтунами, волны на озере поднимай, греми осенними грозами.

Нырнула Чотто на березовой ветви в тучи, луну освежевала, звезды в кулаке раскрошила. Взорвался её хохот вспышкой молний.

Умер князь-ястреб. Его старший сын клыки отращивал. Почто ему лапы да волчья морда, и без них обойдется.

Буйствуй, волк, отведай плоти, напейся крови, чтобы сердце твое жаждало бо́льшего. Ненасытное оно, горой порожденное, горой сломленное, как некогда были сломлены Зимой её собственные Дети.

Полнилось нежностью черное сердце Чотто. Было до одури сладко сцеловывать кровь с юношеских уст, к груди приникать, слыша, как скребся в ней гул, и как в этом гуле мелькало эхо павших сестер. Матерь обрекла их на участь хуже смерти, скормив горе. Да из горы они улизнули.

Ярость забурлила в жилах. Закричала Лихорадка. Сияли её белесые очи, шкура просилась наружу, но Чотто унимала голод. Вся добыча – княжичу.

Сопровождал Эрхаан карта от деревни к деревне. В лекарском ремесле помогал, а меж тем путал свой след. Быстро освоился. Уверенней действовал его кинжал, а Чотто подбирала самых крепких мужиков.

Не впервой ей было менять обличия, не впервой кликать на разные лады. Сказкой была ваша Вувер Кува, отголоском былых времен и тех, кто хозяйничал тогда с Зимой.

- Не вмешивай мою с-семью, - рыкнул Эрхаан на Чотто. Ей ничего не стоило свернуть ему шею, раздробить ребра, но вместо того она огладила его щеку, прикусила мочку левого уха.

Не нужно было его калечить, да кто знал, что забавиться с ним будет столь увлекательно. Если испить его, кончится будоражащая страсть, вернется одиночество. На какой-то срок. Ведь всегда можно сыскать новое пристанище, нового княжича, нового сына хана, нового кого угодно. Север обширен, и не везде Зимовы Дети бдели за своими владениями, как полагается. Да все ж было в Эрхаане что-то, что мешало его убить.

- Я не могу не вмешивать. Жертвы нужны, - мурлыкнула Чотто, стоя на своем. – Раз не хочешь мать, так отдай младшего брата. Уж Зимов бы тебе помог.

Но Эрхаан не поддался.

- Не смей. Их. Трогать!

Звереныш. Милый, славный. Избавить бы тебя от того, кто трепыхался в твоей многоликой душе. Сшитый из осколков уродец, стремительно покрывающийся струпьями, но как назло удерживающий суть, хоть и выскоблили из него пламенную искру – частицу чистую, как слеза, теплую, как весеннее солнце, нежную, как шелк, полную любви.

Ничего, скоро окончательно переменится твоя душа. Пожрут упрямого уродца тени. Им плевать на привязанности, им хозяйка - неуёмная жажда.

Слизать оскал с уст Эрхаана, зарыться в жесткие кудри, посмотреться в омуты очей, оседлав его бедра и вырвав гортанный стон. Затянуть в поцелуй, кусачий, грубый и жадный, сплетая языки.

Кто ж тебя создал, звереныш мой, а создав, отпустил? Живое зернышко горы. Часть от части её, способная проклюнуться и тоже стать горой, но в людском обличие. Угодил ты в мои руки. Ну, тише, не щерься. Прядку бы тебе срезать и погадать, кто твой создатель и где его сыскать. Неужто Белая Птица? Нет. Та честолюбива. Удавила бы ошибку.

Презрительно скривилась Лихорадка, вспоминая Младших, после Старших первого колена, второго. Воплощения навязчивого облика того, кто взрастил Зиму.

И эти ложные подобия Лиехая заняли наше место, Мать? Куклы только внешне похожие на чародея, которого ты втайне любила, но который принадлежал другой.

И на эти ложные подобия ты променяла нас? Сестер, воплощающих тебя в разные лета, хранивших твою жестокость, жадность, зависть, гордыню, ненависть, похоть. Все самые мрачные и чудовищные желания.

А может оттого ты и охладела, что нам всё раздала? Отсекла, в плоть облачила. Крылья не пожаловала, но и без них была довольна, пока не наткнулась на близнецов-младенцев, брошенных в снегах – Мора и Мару, как ты их нарекла, первых Сына и Дочь. Новый замысел всколыхнул твой скучающий ум. Ознаменовало то наше падение.

Льдинки в глаза, косточка в сердце. Однажды, звереныш мой, ты пустишь кровь своему младшему брату и воплотишь это со свойственной тебе напористостью. Дельной была мысль сгубить в ближайшей деревеньке белобрысую девку и принять её облик, вгоняя тебе в грудь нож. Раздор можно сеять на любой почве.

- Так и быть. Я выберу другую вторую Жертву, - успокаивающий тон, чтобы Эрхаан прильнул к подставленной шее в потребности не думать о том, что творит. – А третью Жертву выберет судьба...

Затаился лес, примеряющий яшмовый наряд, пока Лихорадка смешивала порыжевший мох и землю, окропляла кровью, водой из ключа и месила тестом. Хмурые ночи звенели прохладой.

Дыхнула Лихорадка на вылепленное чучело, и грязь покрылась корочкой инея. Поймала зайца. Ничего что его мех был серым. Закляла Лихорадка туман, и спустя несколько дней поднялся белоснежный олень.

Чотто позаботилась о том, чтобы его приметили лесничие, как позаботилась и о том, чтобы весть о нем достигла Яруша. Следовало лучше беречь среброкрылого ястреба. Хихикнула Лихорадка, наблюдая, как побагровел Яруш.

Не отпустил свой промах, не забыл. Иди же в лес, грозный воин. Чотто споет тебе с каждого дерева и подбросит следы. Закончится твоя мука. Сошьет Лихорадка маску, убив девку покрасивше, и приладит череп сестры к медвежьей туше. Когда-то та обращалась медведицей подобно Зиме.

Застенала сестра, застряв в моменте своей гибели и тягостном желании выплеснуть на кого-нибудь свое страдание. Захлопала в ладоши Лихорадка, когда сестра смяла дружинников. Хребты им перекусывала, что прутики, конечности отрывала.

Сброшенный с коня воевода меж тем встал на ноги, и Чотто спикировала ему на плечи, клыки в бычью шею запустила.

Тише.

Да грубая мужская пятерня отодрала от себя за копну. Занес меч над Чотто Яруш и вдруг замешкался, признав рубаху с вышивкой ястребиных перьев, подарок Эрхаанов. Чотто воспользовалась заминкой.

Уймись, смертный. Как смеешь посягать на ту, что живет дольше тебя?

Угрюмо глядел Эрхаан на пребывающего в беспамятстве Яруша. Много «если бы» сновало в его разуме. Столь много, не счесть. А Чотто приникла к плечу.

Вини воеводу, звереныш мой, всех вини. Задохнись в злобе, пропитайся ею.

- Он сам того желает, - подначивала. – Искупить грех, помочь хозяйскому сыну...

Эрхаан издал жуткий звук – не стон, не крик, когда Чотто вывернула ему кости, сломала и заново срастила. Плясали тени, илистый огонь окутывал стволы деревьев, вопила луна, звезда катились по пологу. Земля принимала тело, хлюпая от крови. Земля извивалась змеиными тушами.

- Красиво в господарствах.

- Откуда знаешь? – Один глаз Тачи был голубым, другой – карим.

- Помню, - корпел Гранко над статуей. Можно было бы принять Дочь Зимы за настоящую, если бы не прослойки породы. – Помню, как на санях меня везли, мать в шерстяной платок кутала, а отец махонькую лошадку погонял. И еловые лапы вокруг были, укрытые толстым слоем снега. Колокольчик звенел. Помню избу с наличниками и белокаменный храм с куполами-луковицами. Как в купель меня окунал человек в рясе, и солярис болтался на золоченной цепи.

- А как очутился в Куолас-хайа помнишь?

- Нет. Помню полозья опрокинутых саней. Вой, темень, холод. Следующее воспоминание – люлька в Детской.

- Которая из них?

Гранко застенчиво почесал нос.

- Та, что в маках и яблоках. А твоя какая?

- С уточкой, у которой в клюве горстка земли.

Сипел княжич, хрипел, кашлял, терял себя и обретал блеклое подобие. Разодрав свое запястье, набрала Чотто в рот крови и прижалась к губам юноши могильным хладом. Задергались в судороге ноги Эрхаана, забили пятки по палой листве. Длинный вдох пронзил тьму, а ночь всё скатывалась и скатывалась слезами.

Не сыщут воеводу. Скажут, обезумел в затянувшемся горе. Отправился искать убийцу, хоть всем известно – то шатун сотворил. Скажут, взяла его Тайга. Видать, далеко забрел со своими людьми.

Рыдала Мавва, уткнувшись в колени матери. Минош сжал плечо сестры.

- Крепись, - молвил, а она умирала в своем вдовьем горе.

- Смурной он стал с той поры, как княжич наведывался, - зашептала. – Не ел, не пил. Молчал. Тяжелым молчание его было, как затишье пред грозой.

Приходилось Эрхаану поправлять себя. Колени подворачивать, плечи кривить, на посох опираться, заикаться и щуриться, чтобы Алекша не заметил подвоха. Всё ещё скиталась боль по телу, стягивала обручем череп, рассыпаясь пятнами пред взором, но не как раньше.

В своем притворстве Эрхаан не допускал промахов, да нет-нет и задерживался на нем взор Алекши. Пламя очага плясало в мглистых очах княжича, и шевелились волоски на шее Алекши. Были то не глаза живого, а глаза мертвеца.

***

Ветер услужливо принес потянувшейся Чотто запах – смесь лекарственных трав, смородинового листа и еловых игл. Темная макушка плыла в утренней дымке, втыкаясь посохом в землю.

Соскользнув с развилки ясеня, приземлилась Чотто на четвереньки, готовая приветствовать Эрхаана, но из-за кустов выступил не он. Палку откинул.

- Ты за княжичем ходишь? – Развеялся морок, засветлели пшеничные волосы.

Этот похожий на девицу молодой мужчина пугал Чотто сильнее любого воина, и встречу с ним она оттягивала, но оттягивать более не получится.

- Вот и свиделись, - протянула Чотто. – Карт.

Была на Алекше Эрхаанова рубаха. Водянисто-зеленые очи словно подёрнулись тиной. Рябь прошла по Изнанки. Утки взмыли в серую муть. Пламя заискрилось на полумесяцах мужских ногтей. Чотто совершила стремительный бросок влево, но Алекша ударил по струнам.

У него не было выбора, кроме как подмешать в питье Эрхаана сон-траву. Взяли струны высокую ноту. Греб Алекша к юношескому Истоку, источающему миазмы, но сколько бы ни старался, опрокидывалась лодочка, налетая на неведомую преграду.

Тикающая боль сводила пальцы. Вымок Алекша до нитки. В последний раз устремились змейки струн во мрак, и брызнул илистый огонь. Ухватился Алекша за ниточку, которую удалось отслоить. Предстало пред ним видение: сраженный хворью смерд испустил дух, кто-то свернулся в корнях ели, не дрогнуло лезвие, прежде чем вонзиться. Белесые очи и берег озерца, где накануне расстались двое.

Картов Исток опалил Чотто пламенной рекой. Взвизгнула Лихорадка. Перекувыркнувшись, отпрянула и призвала тьму, увлекая в собственный Исток.

Играть вздумал? Будет тебе игра.

Попятился Алекша от ураганного ветра. Темень заключила его под купол. Капающий звук раздался на границе слуха. Струны парили каленными змейками, рассыпая блики, но гасли те во мраке, что вдруг по-звериному фыркнул, заворочался. Зажглись белесые точки зрачков. Лающим хохотом пробудила росомаха своих пленников.

Кап.

Шелест дыханий пронесся по пещере, открываясь всё новыми и новыми парами глаз. Поднял Алекша меч, нагайкой прищелкнул, и визг сотен глоток взметнулся, раскрошился о свод сыпучим эхом.

Кап.

Тварь выскочила на злато струн. Ужас охватил Алекшу при её виде. Замученное некогда человеческое создание, ныне скелет с желтовато-серой кожей. Иссохшее лицо, провалы глазниц, проплешины жиденьких волос и безгубая щель рта с лиловыми деснами да обломками зубов.

Кап.

Меч рассек тварь, но тьма вздыбилась шквалом конечностей. Оглох Алекша от непрекращающегося визга наседающих на него мертвецов. Разил направо и налево, нагайкой черепа раскраивал, струнами испепелял. На месте не задерживался в захлестывающем его островок света безумии.

Кап.

Пот струился меж лопаток. Вместо одной упокоенной твари возникало две, вместо двух – три. Нескончаема была их рать. Бурый мех мелькнул средь переплетения уродливых тел. Норовила росомаха напасть на Алекшу со спины, но он того не допустил.

Прыткая змейка вырвалась из клубка струн и огрела росомаху по крупу. Заревел зверь. Припечатал когтями струну к полу, обдавая коптящим мраком.

Кап.

Задрожала струнка, оплавилась лужицей. Шарахнулись от неё твари, хватаясь за прожжённые златом ступни. Снес им головы Алекша. А росомаха перекинулась. Проскочив вихрем, очутилась у карта. Встретился меч с когтями. Нагайка ударила по девичьим пальцам. Хруст перекрыл вопли мертвецов.

Кап.

Изогнулась Чотто, всхлипнув. Впилась в мужское бедро росомашьими челюстями. Охнул Алекша. Чиркнуло лезвие, но Чотто утекла из-под него, спряталась за тварей, чьи обломанные ногти вскрыли карту спину, вынуждая отвлечься от Лихорадки, развернуться, рубануть – отлетели прочь лапы.

Кап.

Кровь сочилась с девичьих губ. Онемение сковало бедро Алекши, спина налилась тяжестью. Перенес карт вес на здоровую ногу, повел узкими плечами. С мстительным удовлетворением подметил, как Лихорадка баюкала свои перебитые пальцы, и продолжил боевую пляску.

Кап.

Дикий огонь хлынул полноводной рекой из-под ног Алекши, взвиваясь струнами, взлетая янтарными пенными волнами под купол пещеры. Наступал Алекша на мертвецов, на Чотто. Зажмурилась последняя, пепел оседал на её ресницах. Да стоило ей всплеснуть руками, сдвинулся пол пещеры, обратившись насыпью неустойчивой гальки.

Запнись, упади!

Рухнув на колени, схватился за насыпь Алекша. Верткие твари впились ему в голень, но рассыпались в омывшем их потоке жидкого пламени. Сузились стены пещеры, нависая отвесными монолитами расщелины.

Схлестнулись мрак и свет. Задавить, расщепить, поглотить. Чотто накинулась на Алекшу коршуном. Когти её левой руки высекли искры из меча, когти правой метили в запястье, но Алекша прыгнул навстречу Чотто. В грудь ей меч направил – удалось рассечь бок. Увернулась Лихорадка в роковой миг, шумно выдохнув. Нагайка подбросила свои хвосты, чуть не выбив ей зубы.

Тогда отшатнулась Чотто. Засвистела, взывая к ветру, и с ним взлетела. Слабела река света. Плясали по её поверхности илистые язычки. Вымотался Алекша, но виду не подавал, пристально следя за Чотто, а та укуталась в обрывки мрака, прежде чем ринуться вниз под удар меча и разбиться с зубодробительным треском. Только не было её тела. Как сквозь землю провалилась.

Озирался Алекша. Кровь, капая с меча, чертила круги. Вдруг размякла галька под ступнями. Вскинул Алекша руки, чтобы не упасть. Липкая топь засосала его по щиколотки.

Пропали расщелина и насыпь. Непроходимое болото встало мшистым полотном, и из его тлетворных глубин вынырнула Лихорадка. Заскочила на узкие плечи Алекши. Меч, взметнувшись, срезал прядь вороных кудрей и почти достиг тонкого запястья, но когти оказались быстрее. Порвали красную ниточку на шее Алекши, пропахали горло от уха до уха.

Булькнул Алекша, пошатнувшись. Выпустив нагайку, зажал рану. Блеклым все вокруг сделалось, зыбко-полупрозрачным. Озерцо пропустило очертаниями.

Раскрыла рот Чотто, нацелившись клыками в шею Алекши, но струны хлестнули её по спине, оплавились золотом, заливая им и карта, отчего тот зажмурился в боли и наклонился вперед рывком.

Упала с него Чотто, застонав. Откатился от неё Алекша. Разрасталось багровое пятно по его вороту, разрастались пятна меж лопаток и на бедре. Шептал Алекша заговор, помутился взор:

- Летнему цвету зимой не распускаться, а боли этой навек прекращаться. Не от папоротникову цвету, не от камени воды, от меня ни руды.

Лихорадка поднялась на локти. Не менее потрепанная, измотанная. Не осталось человеческого в её лике. Оскал клокотал проклятьями. Изготовилась Чотто к завершающему прыжку. Продолжал шептать Алекша:

- Не от папоротникову цвету, не от камени воды, от меня ни руды, - сорваны были его ногти, пальцы – месиво, карш лежал на границе суши и воды, висели струны бахромой. - Не от папоротникову цвету, не от камени воды, от меня ни руды.

Внезапно нечто выскочило из озерца душераздирающим криком. Кинулось на Чотто, впилось в её копну и виском оземь приложило. Принялось бить, бить, бить, норовя проломить череп. То зеленоглазая Вуд Удыр дымилась на солнце. Трескалась её кожа, слоилась, да она все продолжала молотить Чотто в слепом бешенстве.

- Матушка, - произнес Алекша. Коснуться бы, хотя бы пару раз провести по единственной уцелевшей струнке карша. Добить Лихорадку. Почти растаяла пещера её Истока. Но не двинуться.

А мать-утопленница навалилась на визжащую, вертящуюся под ней Чотто, которая накинула на себя шкуру, и мрак сгустился. С хлюпаньем разошлась плоть, затрещали кости. Взвыла Вуд Удыр, но росомаху не отпустила. Руками и ногами оплела, грызть стала. Того Чотто не стерпела. Пронзила бок Вуд Удыр когтями что крюками, откинула.

- Матушка, - мольбой спасаться. Пар валил облаками. Карш всё ещё был отвратительно далеко, а мир - невероятно прекрасным. Птицы пели. Светило, выползшее из-за горизонта, ласкало рощу. Да, мир был прекрасным. Таким, каким всегда видел его Алекша.

Росомаха возникла перед носом. Алекша поглядел в её белесые очи без страха, в безграничной печали, и затопила его боль. Закричала Вуд Удыр. Озерцо подхватило её горестный вопль, накатив на берег.

Мир накренился. Завалился. Все ещё ослепительный, точно солнечные зайчики, пляшущие на воде.

Холодные пальцы смахнули слезинку с щеки Алекши. Склонилась над ним мать-утопленница, загораживая от Лихорадки, которая угрожающе зарычала, но другие Вуд Удыры, осмелев от горя своей названной сестры, выбирались на берег. Тогда хрюкнула росомаха и захромала прочь.

- Матушка, - последний вдох.

Укачивала Вуд Удыр сына, баюкала шепчущей песней, как в детстве украдкой от пьяного отца. Чтобы он их не услышал, чтобы не нашел, чтобы не причинил боли.

Остекленели зеленые очи в умиротворенной улыбке. Заливала её Вуд Удыр жемчужными слезами. Подползали к ней сестрицы, за сотрясающиеся в рыданиях плечи обхватывали.

А где-то в избе у бывшего карта лопнула крынка молока. Уставился Яндар на лужу. Прихватило у него сердце в чувстве, что он осиротел.

- Эрха-а-а-ан, - жалобный стон под окном. Пала Чотто в объятья княжича, стоило ему выйти за порог. В ужасе окинули мглистые очи её раны. - Он... Он напал на меня. У меня не было выбора.