Дети Зимы: Волчонок

Беги, волчок, не убежишь. Бери, волчок, не сомневайся.

Заклинает ветер ведьмова дочь. Буйствуй, друг, отринь запреты, растопчи устои. Сноси крыши, вали деревья, колосья полей проклинай колтунами, волны на озере поднимай, переворачивая корабли. На березовой ветви ныряет в облака Лихорадка, луну свежует, звезды в кулаке крошит. Раскатистый хохот - гром, визг - вспышка молнии.

Мертв князь-ястреб, а его старший сын клыки отращивает. Зачем ему лапы, зачем волчья морда, и без них обойдется.

Нежностью полнится сердце Лихорадки. Нежностью черной как ночь, когда сияющая река не разольется по небесному пологу.

До одури сладко сцеловывать кровь с юношеских уст. К груди приникать, слыша, как скребется гул, и как в этом гуле мелькает эхо павших сестер. Хуже, чем смерть их участь. Если бы просто Матерь убила, но нет. Скормила горе.

Ярость закипает в жилах. Кричит Лихорадка. Сияют белесые очи, шкура наружу просится. Жаждет пищи, но нужно унять голод. Вся добыча – княжичу.

Ходит он вместе с туно от деревни к деревне. В лекарском ремесле помогает, а меж тем свой след путает. Быстро привыкает Эрхаан. Уверенней действует его рука. Чотто же заботливо подбирает для охоты самых крепких мужиков из селений. С дороги сманивает, с поля, со двора. Не впервой ей менять облики, не впервой кликать на разные лады.

Сказки ваша Вувер Кува. Отголоски былых преданий, сохранивших сущие крохи знаний о тех, кто хозяйничал до Зимних Детей.

- Мою семью не вмешивай, - отрывисто взрыкивает Эрхаан.

Ничего не стоит Чотто свернуть ему шею. Ничего не стоит ребра в труху обратить. Но вместо этого оглаживает она щеку юноши, пробуя щетину подушечками пальцев, мочку левого уха прикусывает и в подбородок целует.

Может, не стоило калечить? Да кто ж знал, что забава придется по нраву. Что из всего этого выйдет – неведомо, да и думать о том не хочется. Всегда можно сыскать новое пристанище, нового княжича, нового сына хана, нового кого угодно. Север большой, и не везде Дети Зимовы бдят за своими владениями.

- Но Жертвы нужны, - мурлычет девица. – Раз не хочешь ни мать, ни младшего брата смерти отдавать. Уж Зимов Сын бы тебе помог.

Ощеривается Эрхаан. Гнев его.

Ох, так и хочется испить, закатив от удовольствия глаза. Звереныш. Милый, славный. Избавить бы тебя от того, кто трепыхается в твоей многоликой душе. Сшитый из осколков уродец, стремительно струпьями покрывающийся, но как назло хватающийся за былое и удерживающий на себе всю суть, хоть и выскоблили пламенную искру – частицу чистую, как слеза младенца, теплую, как весеннее солнце, нежную, как шелк. Полную любви.

Оттого и не выбраться волчьей шкуре, оттого не наколдовать златое пламя. Ничего, не светом единым живы. Недолго осталось. Скоро окончательно переменится душа княжича. Пожрут упрямого уродца тени. Им плевать на привязанности, их хозяйка - неуёмная жажда.

- Не смей. Их. Трогать!

Слизать оскал, в жесткие кудри зарыться, в омуты мглистых очей посмотреться, оседлав его бедра и вырвав из уст гортанный охнувший стон. Затянуть в терзающий поцелуй, грубый и жадный, сминая губы, ловя мычание, сплетая языки. Кусает ненасытная пасть.

Кто ж тебя такого создал, звереныш мой, а создав, отпустил? Живое зернышко горы. Часть от части её, способная проклюнуться и тоже стать горой, но в людском обличие. Угодил ты в мои руки. Ну, тише, не щерься, не огрызайся.

Прядку бы тебе срезать и погадать, кто твой невольный создатель и где его сыскать. Неужто Белая Птица Ингерда? Нет. Насколько слышала Чотто, та честолюбива. Удавила бы ошибку.

Презрительно кривится Лихорадка, вспоминая Младших, ныне Старших. Первого колена, второго. Воплощения навязчивого облика того, кто взрастил Зиму.

И эти ложные подобия Лиехая заняли наше место? Куклы только внешне похожие на чародея, которого ты, Хан-Кьяле, втайне любила, но который всецело принадлежал другой.

И на эти ложные подобия ты променяла нас? Дочерей, воплощающий тебя в разные лета, хранивших твою жестокость, жадность, зависть, гордыню, ненависть, похоть. Все самые мрачные и чудовищные желания. Весь ураган твоего духа, каждой по крупиночке.

А может оттого ты и стала столь холодна, что нам всё раздала? Отсекла и в плоть облачила. Крылья не пожаловала, но и без них была довольна. Пока не наткнулась на младенца, брошенного в снегах. Новый замысел всколыхнул твой скучающий ум. Ознаменовало то наше падение.

Льдинки в глаза, косточка в сердце. Изловить бы твое Дитя да проверить. Аксар подходит на сию роль, но противится волчок. Не послушать его, так отвернется. И кончится будоражащая страсть. Вернется одиночество.

Время терпит. Однажды, звереныш мой, ты сам пустишь кровь своему младшему брату и воплотишь это со свойственной тебе остервенелой напористостью. Дельной была мысль сгубить в ближайшей деревеньке белобрысую девку и принять её облик, вгоняя тебе в грудь кинжал. Раздор можно сеять на любой почве.

- Так и быть. Я выберу другую вторую Жертву, - успокаивающий тон, чтобы Эрхаан прильнул к подставленной девичьей шее в потребности не думать о том, что творит.

Из тебя вышла бы славная Лихорадка, если бы ты не был мужчиной.

- Третью Жертву выберет судьба...

Затаился лес. В руках Лихорадки - березовая ветвь, на который она летает. Смешивает мох и землю девица, кровью окропляет, водой из ручья поливает и месит будто тесто.

Осенние ночи звенят прохладой. Дышит на вылепленное чучело Лихорадка, и покрывается грязь корочкой инея. Ловит зайца Чотто. Ничего что мех серый, она заклянет туман, и спустя несколько дней поднимется белоснежный олень.

Заприметят его лесничие. Лихорадка позаботится об этом, как и о том, чтобы весть о олене достигла воеводы. Стоило ему надежнее беречь среброкрылого ястреба. Хихикает Лихорадка, наблюдая, как багровеет Яруш.

Не отпустил ты, воевода, свой промах и не забыл, что так и не наказал убийцу князя. Не полуразложившийся же медведь это сотворил. Иди в лес, грозный воин. Чотто споет тебе с каждого дерева, подбросит следы и промелькнет короной рогов. Не сказал ты ничего княгине. Устыдился беспокоить её. Закончится твоя мука.

Сошьет Лихорадка маску, убив девку покрасивше, и приладит череп сестры к медвежьей туше. Когда-то обращалась эта сестра медведицей, подобно Матери Зиме, оттого только медвежьи тела принимает. Много усилий требуется для временного воскрешения, но замысел того стоит. Завоет сестра от боли, застряв в миге своей гибели и тягостном желании выплеснуть на кого-нибудь сводящее с ума страдание.

Хлопает в ладоши Лихорадка, а чудище сминает дружинников. Хребты перекусывает, конечности отрывает. Пиршество! Воевода же, сброшенный с коня, на ноги встает. Тут Чотто на плечи ему и спрыгивает, бычью шею обвивает и клыки запускает.

Тише.

Но он затихает. Шипит Лихорадка, когда грубая пятерня вцепляется ей в копну и сбрасывает. Зажимает рану Яруш, меч заносит. Страшен в гневе. И вдруг мешкает.

Неужто признал рубаху с вышивкой перьев, подарок княжича?

Хватает этой заминки Лихорадке.

Уймись, смертный. Как смеешь замахиваться на ту, что дольше тебя живет?

Угрюмо глядит Эрхаан. Знает Чотто, о чем княжич размышляет, возвышаясь над пребывающим в беспамятстве Ярушем. Много «если бы» в его разуме, так много, что не счесть.

Вини воеводу, звереныш мой, всех вини. Задохнись в злобе, пропитайся ею.

- Он сам того желает, - девичья ладонь на тыльной стороне руки юноши, подначивает. – Искупить грех и помочь хозяйскому сыну...

Эрхаан издает жуткий звук – не стон, не крик, когда девица выворачивает ему кости из суставов, ломает и заново сращивает. Пляшут тени, илистый огонь стволы деревьев лижет. Земля принимает тело, хлюпая от крови.

- Красиво в господарствах, - обещает Гранко.

- Откуда знаешь? – Пытливо щурится Тача. Один глаз голубой, другой карий.

- Помню, - пожимает плечами юноша. Над статуей корпит. Совершенно живой выглядела бы Дочь Зимы, если бы не прослойки породы. – Помню, как на санях меня везли. Мать в шерстяной платок кутала, а отец махонькую лошадку погонял. И еловые лапы вокруг были, укрытые толстым слоем снега. Колокольчик звенел. Помню и избу с наличниками, и белокаменный храм с куполами-луковицами. Как в купель меня окунал человек в рясе, и солярис переливался на золоченной цепи.

- А как очутился в Куолас-хайа помнишь?

- Нет. Помню полозья опрокинутых саней. Вой, темень и холод. Следующее воспоминание – люлька в Детской.

- Которая из них?

Гранко чешет нос.

- Та, что в маках и яблоках. А твоя... - застенчиво ведет по своему затылку, глядя на Тачу. – ...твоя какая?

- С уточкой, у которой в клюве горстка земли.

Мечется в бреду княжич, хрипит, сипит, кашлем булькает, теряет себя и снова обретает. Чотто же, разодрав свое запястье, набирает в рот крови и прижимается к губам юноши могильным хладом. Дергаются в судороге ноги Эрхаана, бьют пятки по палой листве. Длинный вдох.

Следит за делом своих рук Лихорадка, а ночь скатывается слезами по бархату, оплакивая. Не сыщут воеводу. Скажут, обезумел в затянувшемся горе и отправился искать убийцу князя, хоть всем давно известно – шатун это был. Скажут, взяла его Тайга. Видать, далеко забрел со своими людьми, и несчастье их настигло.

Рыдают навзрыд дочки Яруша. Минош сжимает плечо сестры:

- Крепись.

- Смурной он стал с той поры, как княжич наведывался, - проглатывает скорбный вопль теперь вдова. – Не ел, не пил. Молчал. Тяжелым молчание его было, как затишье пред грозой. А потом он сорвался.

Приходится Эрхаану поправлять себя. Ноги выворачивать, плечи кривить, щуриться и на посох опираться, чтобы никто не заметил, что восстановилось зрение, что расправились колени и плечи несколько выровнялись. Всё ещё гуляет боль по суставам и вдоль хребта, да стягивает череп, рассыпаясь пятнами пред взором, но не так как раньше.

Правдоподобно притворяется Эрхаан, промахов не допускает. Только нет-нет да покажется ему, что что-то почуял Алекша. Ловит юноша взгляды туно. Не отвечает или напротив поворачивается и обескуражено рассеченную шрамом бровь изгибает. Отражается пламя в мглистых очах, и шевелятся волоски на шее Алекши. Не глаза то живого, а глаза мертвеца.

***

Разлепив веки, улавливает Чотто услужливо принесенный ветром запах – смесь лекарственных трав, смородинового листа и еловых игл. Чернокудрая макушка плывет в утренней дымке. Посохом мягко в землю втыкается.

Соскользнув с развилки бузины, по-кошачьи приземляется Лихорадка, а из-за кустов показывается вовсе не Эрхаан. Откидывает палку.

- Ты за княжичем ходишь? – Рубаха княжеская. Рассеивается морок, наброшенный тенью, и светлеют волосы, пшеничные, шнурком перевязанные.

Этот молодой похожий на девицу мужчина с выразительными чертами лица пугает Чотто намного сильнее любого бравого воина. Поддергиваются тиной водянисто-зеленые очи Алекши. Рябь проходит по изнаночное стороне и озерцу. Взлетают утки в серую муть. Приподнимаются уголки девичьих губ.

- Ну вот и свиделись, - воркует Чотто. – Туно.

Искорки на полумесяцах мужских ногтей. Азартно облизывается девица. Стремительный шаг в сторону делает, изготовившись к броску, но срывается с уст Алекши русалочьим шипением, вторя струнам крези:

- Лихорадка.

Пришлось подмешать в питье княжича сон-траву. Нота высокая. Гребет Алекша к Истоку, источающему миазмы смрада, но сколько ни старается, опрокидывается всякий раз лодочка, налетев на неведомую преграду. Тикающая боль сводит пальцы. Вымок туно. Змейками струн в последний раз вперед устремляется. Брызги илистого огня.

Хватается Алекша за нить, что удается ему отслоить от мрака. Захлестывает видение: сраженный хворью испускает дух, кто-то в корнях ели свернулся, тени пляшут, не дрогнет лезвие. Белесые очи и берег озерца, где расстаются двое.

Затягивает Чотто изнаночная сторона. Искристая река чужого Истока окропляет пятки, и вскрикивает девица. Лихо перекувыркнувшись, отстраняется от солнечного сияния. Тьму призывает, увлекая Алекшу за собой.

Играть вздумал? Будет тебе игра.

Пятится туно, заслоняясь от ураганного ветра. Темень хоть глаз выколи. Капающий звук на границе слуха. Струны кружатся каленными змейками, рассыпая блики. Гаснут те во мраке, что вдруг хрюкает рыком. Зажигаются белесые точки. Короткий лающий хохот.

Кап.

И шелест дыханий пробегает по пещере, открываясь всё новыми парами глаз, обступая огоньками зрачков. Поднимает Алекша меч, нагайкой щелкает, а визг сотен глоток крошится обо свод сыпучим эхом.

Кап.

Налетает тварь на злато струн, и ужас охватывает Алекшу. Замученное некогда человеческое создание, ныне же скелет с желтовато-серой кожей. Иссохшее лицо, провалы глазниц. Проплешины жиденьких волос и безгубая щель рта с лиловыми деснами да обломками зубов.

Кап.

Противен треск. Рассекает меч тварь. Тьма же наседает шквалом конечностей. Глохнет Алекша от непрекращающегося визга мертвецов. Рубит направо и налево, нагайкой на черепа обрушивается, струнами испепеляет. На месте не стоит в захлестывающим его островок света безумии.

Кап.

Пот струится меж лопаток. Вместо одной упокоенной твари две возникает, вместо двух – три. Нескончаема рать. Бурый мех средь переплетения уродливых тел. Норовит обойти Алекшу со спины, но не допустит туно. Прыткая змейка вырывается из клубка струн и, метнувшись молнией, приходится на круп росомахи ударом. Изворачивается зверь, взвизгнув. Когтями струну к полу припечатывает и обдает коптящим мраком.

Кап.

Дрожь проходит по оплавившейся струне. Шарахаются твари, за прожжённые златом ступни хватаются. Алекша сносит им головы. А росомаха перекинулась. Проскочив вихрем над тварями, в два прыжка у туно очутилась. Встречается меч с разделочным ножичком. Нагайка бьет по девичьим пальцам, и хруст косточек перекрывает вопли мертвецов.

Кап.

Горят ненавистью очи. Впивается Чотто в мужское бедро росомашьими челюстями. Охает Алекша. Чиркает лезвием, но утекает Лихорадка тенью, за тварей прячется. Обломанные ногти же вскрывают туно спину. Прочь летит отрубленная лапа твари.

Кап.

Кровь сочится с девичьих губ. Онемение расходится по бедру Алекши, спина наливается гудящей тяжестью. Переносит вес туно на здоровую ногу, узкими плечами поводит. С мстительным удовлетворением замечает, как Лихорадка баюкает перебитые пальцы.

Кап.

Продолжается боевая пляска. Не заботясь о ранах, разливается полноводной рекой. Сталкиваются волны, взлетая под купол янтарной пеной. Угасает боль в бедре и спине. Наступает Алекша, поют струны. Пепел на подпаленных ресницах зажмурившейся Лихорадки. Всплескивает она руками, и уходит пол из-под ног туно, обратившись насыпью неустойчивой гальки.

Запнись же, упади!

Рухнув на колени, хватается за насыпь Алекша. Верткие твари в голень ему вцепляется. Пинает их туно. Углями рассыпаются твари в потоке жидкого пламени. Сужаются стены пещеры, нависая отвесными монолитами расщелины.

Схлёстывается ревущий мрак со светом. Задавить, расщепить, поглотить. Лихорадка накидывается коршуном. Когти высекают искры из металла, вострый ножичек в запястье метит, но прыгает на девицу туно. В грудь ей лезвие направляет. Лишь рассечь бок удается. Сиплым вдохом давится Лихорадка. За укусом тянется, да нагайка подбрасывает свои хвосты, чуть не выбив ей зубы.

Отшатывается Чотто. Свищет, взлетая с ветром. Слабеет река света. Пляшут по её поверхности илистые язычки. Следит за Лихорадкой Алекша. Та же укутывается обрывками мрака, прежде чем ринуться вниз под удар меча и разбиться с зубодробительным треском. Только нет тела.

Вздымает туно огненные волны, озираясь. Прерывисто дыхание. Кровь меча дорожки чертит. Размякают камни под ступнями. Вскидывает руки Алекша, чтобы удержать равновесие, а липкая топь затянула по щиколотки.

Нет расщелины, нет насыпи. Болото непроходимое, и из его глубин вырывается Лихорадка. Заскакивает на узкие плечи. Лопается струна. Меч срезает прядь кудрей и почти перерубает тонкое запястье, но когти проходятся по горлу туно.

Булькает Алекша. Спешно нагайку выпустив, зажимает рану. Блеклым всё делается, зыбко-полупрозрачным. Озеро проступает очертаниями.

Раскрывает рот Лихорадка, нацелившись клыками в бьющуюся жилку, но струны опускаются ей на спину и плавятся златом, заливая и туно, отчего тот жмурится в боли, рывком вперед наклоняется.

Чотто падает застонав. Откатывается от неё Алекша. Разрастается багровое пятно по его вороту, разрастаются пятна меж лопаток и на бедре. Шепчет туно заговор, пока не помутился взор:

- Летнему цвету зимой не распускаться, а боли этой навек прекращаться. Не от папоротникову цвету, не от камени воды, от меня ни руды.

Лихорадка на локти поднимается. Не менее потрепанная и измотанная. Не осталось человеческого в перекошенном лице. Оскал клокочет проклятьями. Готовится девица к завершающему прыжку. Продолжает шептать Алекша:

- Не от папоротникову цвету, не от камени воды, от меня ни руды, - сорваны ногти, пальцы – месиво, крезь лежит на границе суши и воды, висят струны бахромой. - Не от папоротникову цвету, не от камени воды, от меня ни руды.

Внезапно нечто выскакивает из озерца душераздирающим криком. Всплеском на девицу набрасывается, в копну ей вцепляется, за шею хватает и виском о камни прикладывает. Зеленоглазая русалка дымится на солнце. Трескается её кожа, слоится, но в слепом бешенстве душит она Чотто.

- Матушка, - застыл на коленях Алекша.

Дрожь да слабость. Почти растаяла пещера изнаночной стороны. Крези бы коснуться. Хотя бы пару раз провести по уцелевшей струнке. Добить Лихорадку.

Мать-утопленница же наваливается на Чотто. Захлебывается та визгом, вертится, пинается. Шкуру накидывает, и мрак сгущается. С хлюпаньем расходится плоть, трещат кости. Воет русалка, да росомаху не отпускает. Руками и ногами оплела и грызет, избивает. Только Чотто не намерена терпеть. Изогнувшись, в бок русалке впивается. Рвут челюсти. Отшвыривают.

- Матушка, - просьбой уходить, ведь пар валит облаками. Крезь так же отвратительно далеко, а мир отчего-то невероятно прекрасен. Неземна его краса. Птицы поют. Роща обласкала выползающим из-за горизонта светилом.

Росомаха. Вздрагивает Алекша. В белесые очи глядит в безграничной печали. Прежде чем боль затопляет. Кричит русалка. Разбивается её горестный вопль. Нахлестывает озерцо на берег. А мир заваливается. Всё ещё ослепительный, точно солнечные зайчики пляшут по воде. День встречают.

Холодные пальцы на щеке смахивают слезинку. Склоняется мать-утопленница над сыном, загораживая его от Лихорадки, которая угрожающе щерится, но другие русалки, осмелев от горя своей названной сестры, из воды скалятся. Всхрюкивает оскорблённо росомаха. Прочь хромает.

Синюшные губы на лбу.

- Матушка, - вздох.

Укачивает мать. Баюкает шепчущей песней, как в детстве. Украдкой от пьяного отца. Чтобы он их не услышал, чтобы не нашел, чтобы не причинил боли.

Стекленеют зеленые очи в улыбке, умиротворенной и светлой. Раскачивается русалка. Жемчужными слезами окропляет. Подползают к ней сестрицы. За сотрясающиеся в рыданиях плечи обхватывают.

А где-то в избе на краю деревни у бывшего туно крынка молока лопается. Смотрит старик на растекшуюся лужу. Прихватывает его сердце.

- Эрха-а-а-ан, - жалобный стон под окном.

Девица падает в объятья, стоит юноше выйти за порог. В ужасе пробегает взгляд мглистых очей по ранам.

- Что случилось?

- Он..., - плач. Чтобы подхватил княжич в жалости и в дом занес. Тень улыбки на девичьих устах. – Он напал на меня. У меня не было выбора.