Дети Зимы: Волчонок

- В ритуал три особые Жертвы ты принесешь. Того, кто вред тебе причинил, того, кто восхищение твое заслужил, того, кого ты любил, - настойчивой лаской вытягивала Чотто из Эрхаан отвращение, вытягивала ужас и вину, швыряющие его на порог безумия. Мяла точно глину. - Другие жертвы будут подпитывать тебя меж обрядами, - затравленный всхлип утонул в её устах, когда Чотто впилась голодно.

Вскрыла амулет-гау, выкинула цацу Яхор'Даан, вместо неё затолкала прядку Гришкиных волос. Водила когтями по скошенным плечам, по грудине, за которой ошалело стучало сердце Эрхаана.

Дыра в душе расширялась пробоиной, истекая смрадом. Корчилось латаное-перелатаное в люльке. Почернели златые нити. Выбирались из мешков-склепов призрачные тени, привлеченные запахом близкой кончины.

- По первости я буду охотиться для тебя, - клыки примерились к жилке шеи. – Потом уж сам, - прежде чем вонзиться.

Выгнулся Эрхаан, но Чотто стиснула его в объятиях, не прекращая ласок ниже пупка. Обмяк Эрхаан. Обмяк волк, посаженный на цепь.

- Первая кровь твоя, - влажно шептала Чотто, зализывая рану. Много, слишком много всего творилось с телом Эрхаана. Гнало, отравляло, уничтожало. – Вторая кровь будет моя. Третья – наша общая.

Изнывал княжич в горячке. Сцеловала Чотто его одинокую слезу.

- Твой брат тоже кровь берет каждую третью луну, - сомкнула хватку на бедре.

Стремительно иссяк воздух, когда Чотто принялась методично ломать Эрхаану кости, верша древний обряд на крови и плоти, загустевших тенях и разрыхлившейся земле, на этой стороне и на изнаночной, извлекая свет души пастуха и заточая в княжеский Исток.

В молочном мареве предрассветных сумерек добрел Эрхаан до картовой избы. Как добрел, не помнил. Помятый, опустошенный. Выправилось правое бедро, в левом как крошево слюды скреблось.

Покачиваясь в изнеможении, задержался Эрхаан у бочки, на свое отражение поглядел. И не узнал. Сбросив одежду, принялся обливаться, скрести раскрасневшуюся кожу, прокладывая полосы от ногтей. Но не смыть было грязь. Не смыть кровь.

Полоскал рот княжич, сплевывал и снова полоскал. Оцарапал шею и грудь, где и без того красовались следы девичьих когтей, как и на спине, бедрах, ягодицах. Воспоминание упало камнем. Как принимала его Чотто, как требовала, как покрывала метками, обозначая, что он ЕЁ.

Сполз в траву княжич. Разжег пламя в ладони, и получилось это до того просто, что Эрхаан зашелся смехом. Кинжал на сброшенной рубахе. Кинжал, отведавший чужой жизни.

Нет.

Огонь зло плясал сгустком илистых теней.

Не чужой жизни. Его собственной.

Припал Эрхаан к земле, каясь шепотом мглы и голода:

- Убил. Я Убил.

***

- Братец! Мы тебя ждали!

С самого утра беспрестанно бегал Аксар то к окнам хором, выходящим на двор, то на стену детинца, чтобы поглядеть, не едет ли брат. И наконец дождался. Ухватившись за борт телеги, подал Эрхаану руку.

- Я очень-очень соскучился, - признался, обжигая счастьем. Притворным счастьем, не иначе, рассудил Эрхаан, нехотя принимая помощь.

Матушка на крыльце. Заметно ожесточившаяся чертами за месяцы разлуки, она была словно отлита из стали. Тяжелая, хищная. Да при виде сына увлажнились топазы очей щемящей нежностью.

- Мой боотур, - поцеловала она Эрхаана в лоб, встав на носочки. А Эрхаан избегал пересекаться с ней взором, потому как в её тоне сквозила жалость. Сквозила жалость в том, сколь осторожно она его обняла, будто он надломится от нечаянного прикосновения, замертво упадет.

Кангыж встречал менее приветливо.

- Давно ты у нас не был, - произнес надменным тоном, и Эрхаан подумал – ишь, зарвался мальчишка, вон как подбоченился, заткнув большие пальцы за верхний край кушака.

- Как славно видеть вас, княжич, - проворковала Пашаче и поднесла Эрхаану восьмимесячную княжну познакомиться, пухленькую, щекастенькую. Глаза у девчушки были желтыми, как у её матери, но вот выражение их было далеким, отсутствующим.

- Быат, - пролепетала она, потащив себе в рот рясны. Аксар её перехватил. Отодвинул рясны ото рта сестры, заключил её крохотные ладони в свои, дыханием защекотал. Весело засучила ножками девчушка.

Эрхаан не умилился. Не стояло в сенях батюшки. Упокоился он под елью, и черви изрядно его поели. Собаки лаяли на псарне, да и там зияла утрата – похоронили Зарянку где-то на заднем дворе.

Некогда родные хоромы показались чужими. Слуги суетливо накрыли на стол. Началась трапеза, горькая как подгоревший хлеб.

Яруш явился, как только узнал от дворовых, что Эрхаан пожаловал в гости. Поседел воевода, в весе потерял. Морщины превратились в борозды на восковом лике. Взор налился удушливой виной при виде княжича, и юноша уверился, что вовсе в ни чьи глаза здесь смотреть не будет, потому что для всех них он полумертв.

Миноша ждать не приходилось. Он был на полюдье с малой дружиной и обещался возвратиться к исходу месяца. Пашаче быстро затосковала без мужа, и княгиня призвала её ко двору.

По мере трапезы Кангыж утратил свою показную напыщенность. Катал с сестрой бусинки погремушки. Княжна порывалась жевать их, но брат мягко пресекал её попытки и растолковывал про цвета, став дюже очаровательным в своем обожании к малышке.

Аксар как сиял полярной звездой, так и сиял, треща без умолку. Княгине это было на руку. Опасалась она докучать Эрхаану. Лишь ненавязчиво узнала, ест ли он досыта, не нуждается ли в одежке и не переберется ли на зиму в детинец, да дальше предоставила Аксару самому справляться, тем паче, что на вопросы матери Эрхаан отвечал односложно.

Вглядывалась княгиня в его безучастные мглистые омуты, вспыхивающие в свете горницы жадеитовыми искрами. Заострившиеся скулы, щетина колкая, плечи перекошенные, ключицы, выступающие спицами, надломленная худоба.

Смятение бушевало в княгине от того, что она дала сыну Зимней крови, призвала волшбу, которой в полной мере не владела. И без того проклинала себя всякий день - не уследила за мужем и сыном, не отговорила от роковой охоты, хоть хэхэ предупреждали.

Гори огнем белый олень. Гори огнем тот, кто внес разлад в княжеское семейство!

- Можно мы выйдем в сад? – Спросил Аксар, и Амаана отпустила. Хлопнула дверь, ведущая на гульбище, и Пашаче участливо сжала холодные пальцы княгини в своих.

Рябина и калина увядали под наличниками. Березка Эрхаана в родовой роще треснула стволом, но ещё не расщепилась. Ягоды крыжовника проступали полосатой зеленью средь листвы.

- Ты не г-говорил с Ингердой обо мне?

- Почему спрашиваешь? – Аксар бросил камешек в пруд, и Эрхаан уловил в его голосе беспокойство.

- Ты пообещал п-показать волшбу, которой тебя учат, но не осерчала ли Ингерда з-за прошлый раз. Не боишься, что накажут?

- Если и накажет, стерплю. Желание порадовать тебя сильнее страха перед гневом сестрицы, - Аксар подобрал ещё камешек. Четырежды скаканул тот по водной глади, прежде чем утонуть. - Она сама учит человека. Чего ей серчать?

- Какого ч-человека?

- Его Эйгой звать. Он слуга сестрицы и твой ровесник. Наверное. Пока я расту, Эйга почти не меняется, потому тяжело судить. Может быть он и младше тебя.

- Он Младший?

- Нет. Человек простой... горный. Не знаю, как назвать, - заминка на заминке. - Но Зима Эйгу не выбрала. Он вырос в Куолас-хайа и перенимает волшбу сестрицы. Вы бы с ним подружились. Он тоже молчаливый и хмурый.

Камень пустил круги.

- Минувшей зимой я хвастался ему, как быстро ты учишься. А сестрица услыхала и рассвирепела. Бранилась на чем свет стоит, но я её заверил, что не о чем переживать. Ты же не Зимов.

Ветер завозился в яблонях. Покосился Аксар на Эрхаана и напоролся на кривой оскал.

- И правда, – голубые глаза на фоне голых ветвей. Боль, усмиряемая кровью. Значит, так твоя дражайшая сестрица поступила. Значит, по твоей вине это произошло. – Я не Зимов.

- Я не то имел в виду.

Не Зимов. Ха! Даже равным не считал.

- Что сказано, то с-сказано.

Пока жернова стыда перемалывали Аксара, Эрхаан вдохнул полной грудью. Рдяно-золотая луна, сытая девочка на ней, Изнанка под ступнями, под ступнями собственная тень.

- Раз гнева не боишься, п-покажи, чему ещё научился. А я полюбуюсь...

Забрались княжичи в одну постель. Белели клыки застенчивой улыбки. Сколь просто удалось разговорить Аксара, сколь просто он сам сказывал, доверяя.

- Сестрица однажды обмолвилась, будто Матерь Зима вложила своим Детям в каждый глаз по льдинке, а в сердце - косточку своего Отца, Ясноокого Зверя Лиехая.

- У Зимы б-был Отец?

- Когда-то. Могущественный чародей-перевертыш из Ровы. И Мать была. Красная Ведьма Каталинка. Но я думаю, сестрица сочинила про льдинки и косточку. Иначе... - Аксар перевернулся на живот, – ...отчего я зрячий? И почему от косточки не больно?

Эрхаан не ответил. Может, и у Чотто в глазах по льдинке, и оттого они белесые, а в сердце - косточка, и оттого она такая... Эрхаан не мог подобрать слов. Даже будучи далеко от неё ощущал её пальцы, блуждающие по его телу, поцелуи долгие, тепло, неожиданно болезненно обволакивающее.

- Твой брат тоже кровь берет каждую третью луну.

Пожалуй, судьба рассудила, что в чем-то Эрхаану должно повезти. Пребывая между дремой и бодрствованием, пропустил он, когда Аксар его покинул, но всё ж очнулся, точно из засыпанной могилы выкарабкался. Никого не было у него под боком.

Тьма ластилась кошкой. Воззвал княжич к волчьему в своей натуре, чтобы обострились нюх, зрение и слух. Посох намеренно оставил в ложнице, чтобы не выдать себя стуком. Подволакивая ногу, побрел, держась за стены. Вело его нечто багровое, отдающееся пульсацией в виски.

Сделал Эрхаан крюк через семейную горницу, ведь гридни стояли у бывших покоев батюшки, ныне занимаемых Кангыжем. У входа на женскую половину тоже оказался гридень, хоть и дремлющий. Будь Эрхаан прежним, смог бы проскочить незамеченным, да не теперь.

Княжич не стал рисковать. Свернул к двери на короткое гульбище. Засов отпер, ночи хлебнул. Багровое не пропало, шелестя за поворотом садом. Левая нога гудела что колокол.

Эрхаан старался шагать как можно тише, делая остановки и прислушиваясь. Различив полузадушенный вздох с гульбища, которое опоясывало женскую половину, нырнул под сирень.

Показавшаяся из-за облаков луна пришла ему на выручку, открыв то, что он не ждал увидеть. Молоденькая служанка прислонилась к столбику крыльца, словно сморенная внезапной дремой, а к её запястью за снятым обручьем приник Аксар. Серпал, то сжимая хватку, то ослабляя, точно пульсировал тем багровым, что привлекло Эрхаан, что трепетало в его разуме. Солоноватое разлилось на языке – нечаянно прикусил себе щеку юноша.

Кролики в клетках. Виновато-стыдливый вид младшего брата, возвращающегося средь ночи в ложницу.

Вот на чем зиждилась поразительная сила!

Отшатнулся Эрхаан. Поспешил в опочивальню. Галька заскрипела под его ногами. Аксар услышал, но не сумел оторваться от трапезы...

Привалившись к стене, затаился Эрхаан на ложе в ожидании. Младший брат возник на пороге совершенно бесшумно. Не было его, а стоило моргнуть, появился. Пахнуло металлом.

Можно было бы раньше догадаться, да на ум не приходило, что от брата, столь бесхитростного и всего из себя до тошноты святого несет кровью каждую пару месяцев вот уже много лет.

Кого съел ты, братец? Скольких закопал?

- Ну что? – Эрхаан не скрывал враждебности, созерцая блеск серо-голубых очей. Все естество вопило об угрозе, которую источал Аксар.

Кто таков? Мертвяк, как шишиги. А сам я кто? Тоже мертвяк? Ведь мертвяки питаются чужой жизнью.

- Ты видел? – Разнеслось свистящим дыханием.

- Видел. Матушка з-знает?

- Знает.

- А Пашаче?

- Тоже.

Что ж, кажется, я один ходил в дураках.

- Кангыж?

- Нет.

В дураках вместе с мальчишкой.

- И д-давно матушка и Пашаче знают?

Колыхался огонек свечи, делая Аксара старше чем есть. Словно не двенадцатилетний мальчик застыл на пороге, а нечто куда более древнее взирало на Эрхаана из расширенных зрачков.

- Они меня кормят.

- Почему на сей раз не к-кормили?

- Пашаче кормила... но мне мало, - сосущая пустота усилилась в этом году. Не осмелился Аксар просить добавки у матушки. Дотянуть бы до Чертогов, где попросить объяснений у Ингерды.

- И служанкой з-закусил?

- Она не вспомнит, - потому что он уже нападал на неё. Потому что она восприимчива к мороку, и её память не удержит ненужного. Обратит сном, возможно тревожным, но без лиц.

- Как удобно. Д-досуха её испил?

- Я... Я не убиваю.

На это Эрхаан разразился лающим смехом. Голод невозможно утолить. Он бесконечен и не приемлет полутонов.

- Зачем ты пошел куда-то ночью? - Детская растерянность оживила лик, а Эрхаан любовно огладил рукоять кинжала. Получится ли всадить его в Аксара, если тот запрыгнет на ложе? Вряд ли, но попытка не пытка.

- И что ты со мной с-сделаешь? – Спросил Эрхаан едко. - Кровь мою выпьешь? Подушкой з-задушишь? С лестницы спустишь? С-скажешь, оступился брат в темноте. Тебе поверят. С твоими-то н-невинными глазками. А может перекинешься? Клыками п-проще рвать чем голыми руками, уж поверь.

- Нет! Я никогда бы не причинил тебе вред.

Уже причинил.

Стылый гнев сжал желтыми ногтями мертвецов.

Уже причинил и лицемеришь!

- Мне тошно от тебя, - тихо, но достаточно громко, чтобы мальчик дрогнул. – Завтра я покину д-детинец. Твою тайну, так и быть, сохраню.

- Я не хотел, чтобы ты знал, - затухая.

- Что ты питаешься к-кровью?

- Что я чудовище, - непоколебимо убеждение. Наверняка возненавидит старший брат. Ему-то без надобности творить подобное, он и без того умел. Дар и проклятье.

Лед очей был твердым как камень, и ухмылка Эрхаана сделалась шире. Не одно чудовище было в ложнице, ох, не одно.

- Но ты же Зимов, - не понять, то ли издевался Эрхаан, то ли оправдывал. - Богам многое простительно.

Опустились уголки Аксаровых губ.

- От этого страшнее.