Дети Зимы: Волчонок

- Три особые Жертвы ты принесешь. Того, кто вред тебе причинил, того, кто восхищение твое заслужил, того, кого любил.

Отворачивается Эрхаан, а она целует его в дрожащий уголок губ. Шарит по телу, лаская, к животу спускается. Вытягивает отвращение из Эрхаана, вытягивает жгучую вину и ужас, толкающий на порог безумия. Мнет точно глину, лепя нечто новое.

- Другие жертвы будут подпитывать тебя меж обрядами.

Затравленный всхлипывающий стон тонет в её устах, когда впивается Чотто голодно, страстно. Вскрывает амулет княжича. Нет там фигурки Яхор'Даан, есть прядка волос. Водят девичьи когти по скошенным плечам, по грудине, за которой сердце ошалело стучит. И дыра расползается в душе юноши, истекая смрадом.

Корчится в люльке латаное-перелатаное, пока выбираются из мешков-склепов тени, привлеченные запахом близкой кончины.

- По первости я буду охотиться для тебя, - клыки на его жилке. Примериваются. – Потом уж сам, - прежде чем укусить.

Выгибается княжич с воплем, да Чотто удерживает, не прекращая настойчивые ласки. Обмякает Эрхаан. Обмякает волк, посаженный на цепь, душу предавший.

- Первая кровь твоя, - влажно шепчет девица, зализывая рану. Много, слишком много всего происходит с юношей. Гонит, травит, уничтожает. – Вторая кровь будет моя. Отведаешь её. Третья – наша общая.

Задыхается княжич в горячке. Слеза одинокая. Сцеловывает её Чотто, обхватив посеревшее лицо Эрхаана:

- Твой брат тоже кровь берет каждую третью луну, - смыкаются тонкие пальцы на бедре юноши.

Стремительно заканчивается воздух, когда Чотто принимается методично ломать ему кости. Вершит древний обряд на крови и плоти, загустевших тенях и размякшей земле, на этой стороне и на изнаночной. Вытягивает трепыхающийся свет души пастуха и заточает его в чертог княжеского Истока.

В пыльном мареве предрассветных сумерек возвращается Эрхаан к избушке. Помятый, опустошенный, нерв оголенный. Выправилось правое колено, в левом же бедре скребется крошево слюды.

Покачиваясь в изнеможении, задерживается княжич у бочки. Глядит в воду, прежде чем вздрогнуть, скривиться, рубаху и портки сбросить и приняться судорожно обливаться. Скрести раскрасневшуюся кожу, оставляя полосы от ногтей. Не смыть грязь. Не смыть кровь.

Полощет рот княжич, сплевывает, опять полощет. Языком по зубам проходится. Царапает шею и грудь, где уже и так следы от девичьих когтей, как и на его спине, бедрах и ягодицах. Воспоминание падает камнем. Как принимала, как требовала неистовой скачкой, как покрывала метками, обозначая, что ЕЁ.

Вцепляется Эрхаан в края бочки, сползая на траву. Разжигает пламя в ладони. Выходит до прекрасного просто, будто огнивом щелкнул. Кинжал на сброшенной рубахе. Кинжал, отведавший чужую жизнь.

Нет.

Поднимает голову княжич. К перекличке птиц прислушивается. Огонь зло лижет кожу. Пляшет илистыми оттенками, обращаясь сгустком шипучих теней.

Не чужая жизнь. Его.

Дрогнет земля или только так покажется Эрхаану, когда он припадет к ней. Прижмутся губы, каясь поцелуем:

- Я убил, - шепот тоннелей, мглы и голода. – Убил.

***

- Братец! – Сбегает по ступеням Аксар. - Мы тебя ждали! - Подает руку Эрхаану, и тот с неохотой опирается на неё, слезая с телеги.

Княгиня на крыльце хором. Ожесточилась за месяцы разлуки чертами, но щемящая нежность плещется в топазовых очах.

- Мой боотур.

Позволяет обнять себя Эрхаан, меж тем избегая встречаться с матерью взглядом, потому что в её тоне сквозит жалость. Будто надломится сын от нечаянного прикосновения и упадет замертво.

- Рад тебе, брат, - изрекает холодно Кангыж, топчась возле Амааны. – Давно ты у нас не был.

Видно князем себя возомнил. Подбоченился, большие пальцы за кушак заправил. Сумрак отцовских очей и кафтан в родовых цветах Тоичей. Удерживается Эрхаан от того, чтобы не осклабиться уничижительно.

- Как славно видеть вас, княжич, - воркует Пашаче, поднося к юноше восьмимесячную княжну, пухленькую и щекастенькую. Глаза у девчушки желтые, как у её матери, но вот взгляд их словно туманом заволокло. Смотрит и на Эрхаана, и сквозь него.

- Быат, - робко лепечет малышка.

От волнения тащит в рот рясны Пашаче, и Аксар расплывается в улыбке умиления. Рясны ото рта сестры убирает, крохотные ладони в свои заключает, щекочет. Весело сучит ножками девчушка, взвизгнув. Режутся зубки.

Эрхаана не трогает эта картина. Дверной проем. Отец бы в сенях стоял да нет его. Упокоился под елью, и черви изрядно его поели. Собаки лают на псарне. Похоронена Зарянка где-то на заднем дворе. Божница с расписным алтарем и палочками благовоний. Семейная горница.

Слуги суетливо накрывают на стол, и воцаряется праздник, соленый как любимые пряники и одновременно горьковатый как подгоревший хлеб.

Яруш является на поклон, узнав, что старший княжич в гости пожаловал. Поседел воевода, в весе потерял. Морщины пропахали лик. Угрюмый взгляд наливается удушливой виной при виде Эрхаана, и юноша решает, что вовсе в ни чьи глаза здесь смотреть не будет.

Миноша ждать не приходится. Отбыл он в уезды с малой дружиной и возвратится лишь к исходу месяца. Младший воевода, полюдье собирает, границы бережет. Почти не бывает его в столице. Верный товарищ Саян вместе с ним.

Пашаче быстро затосковала без мужа, потому княгиня призвала её ко двору кравчею. Теперь руководит она няньками, служанками и стряпчими. Ушита жемчугом сорока. Серьги с каменьями, платье с волочащимися рукавами.

Кангыж, сбросив маску напыщенности, катает перед сестрой бусинки на ниточках погремушки. Смеется княжна. Порывается жевать ниточки, но брат мягко возвращает её внимание к бусинкам. Растолковывает про цвета. Очарователен в обожании к малышке.

Аксар, сияя полярной звездой, трещит без умолку. Княгиня напротив опасается докучать старшему сыну. Ненавязчиво узнает, досыта ли ест, не нуждается ли в одежке и не переберётся ли на зиму в детинец. Эрхаан отвечает кратко.

Будто другой человек. Вглядывается княгиня в мглистые омуты, вспыхивающие в свете горницы жадеитовыми искрами ночной Тайги. Безучастно их выражение. Заострившиеся скулы, щетина колкая, плечи перекошенные, ключицы, выступающие из-под ворота спицами, и надломленная худоба.

Смятение бушует в княгине от того, что она дала сыну Зимнюю кровь. Призвала волшбу, коей не владеет. Проклинает себя Амаана и за то, что не уследила. Не остановила ни мужа, отправившегося на роковую охоту, ни Эрхаана, увязавшегося следом.

Гори огнем белый олень. Гори огнем тот, кто внес разлад в княжеское семейство!

- Можно мы с братом по саду прогуляемся? – Испрашивает Аксар.

- Идите.

Шаркающая походка. Стук посоха. Хлопает дверь, ведущая на гульбище. Пашаче участливо дотрагивается до локтя Амааны, и та медленно выдыхает. Переплетают пальцы женщины в молчаливом понимании.

Рябина и калина под наличниками хором.

- Ты с сестрицей обо мне не говорил? – Кряхтя, опускается Эрхаан на лавку.

Последние ягоды крыжовника виднеются полосатой зеленью средь листвы. У пруда грядка с капустой и луком разбита.

- Почему спрашиваешь? – Бросает камешек Аксар.

Эрхаан улавливает беспокойство.

- Ты мне пообещал показать волшбу, которой тебя учат, но не осерчала ли твоя сестрица за прошлый раз. Не боишься, что накажут?

Аксар пренебрежительно хмыкает. Еще камешек подбирает.

- Если и накажет, то стерплю. Желание порадовать тебя сильнее страха пред гневом сестрицы.

Проглатывает усмешку Эрхаан. Стоит Аксар к нему спиной. Четырежды скачет камушек по водной глади, прежде чем утонуть.

- Она сама учит человека. Чего ей серчать?

- Какого человека?

- Его Эйга звать, он слуга сестрицы и твой ровесник. Наверное. Пока я расту, Эйга толком не меняется, поэтому тяжело судить. Может быть он и младше тебя.

- Он Акк-Кьяле?

- Нет. Человек простой... горный. Не знаю, как назвать, - заминка на заминке. - Но Зима Эйгу не выбрала. Он вырос в Куолас-хайа и перенимает волшбу сестрицы. Вы бы с ним подружились. Он тоже молчаливый и хмурый.

Камень круги пускает.

- Минувшей зимой я хвастался ему тем, как быстро ты всему учишься, - чешет переносицу Аксар. Лазоревый яхонт сережки. – А сестрица услыхала и рассвирепела. Бранилась на чем свет стоит, но я её заверил, что не о чем переживать. Ты же не Зимов Сын.

Осекается мальчишка. На Эрхаана оборачивается. Ветер в яблонях. Кривой волчий оскал разрастается на устах старшего княжича, и Аксар порывается извиниться, но брат медленно поводит головой:

- И правда, – голубые глаза на фоне голых ветвей. Боль, усмиряемая кровью. Значит, так твоя дражайшая сестрица поступила. Значит, это по твоей вине произошло. – Я не Зимов Сын.

- Я не то имел в виду.

Жалкий. Кому нужны оправдания. Не Зимов Сын. Ха! Даже равным не считал, соперника не видел.

Прищур топкий:

- Что сказано, то сказано, - жернова стыда перемалывают Аксара. Мнется он, потупившись, заусеницы ковыряет. Эрхаан же вдыхает полной грудью. Рдяно-золотая луна, сытая девочка на ней. – Раз гнева не боишься, то покажи, чему научился. А я полюбуюсь...

Сколь просто его разворошить. Вместе лежат княжичи как в детстве. От морозного запаха щекочет в носу у Эрхаана. Светятся глаза младшего брата в полумраке, белеют клыки застенчивой улыбки:

- Сестрица сказывала, будто Матерь Зима вложила своим Детям в каждый глаз по льдинке, а в сердце - косточку своего Отца, Ясноокого Зверя Лиехая.

- У Матери Зимы был Отец?

- Да, когда-то. Невероятно могущественный чародей-перевертыш из Ровы. И Мать была. Красная Ведьма Каталинка. Но я думаю, сестрица всё выдумала, ну про льдинки и косточку. Иначе... - Аксар переворачивается на живот, – ...отчего я зрячий? И почему от косточки не больно?

Не перечит Эрхаан. Выведать бы больше у Чотто. Может, и у неё в глазах по льдинке, и оттого они светлые, а в сердце - косточка, и оттого она такая...

Эрхаан не может подобрать слов. Чувствует девичьи пальцы, блуждающие по его телу. Поцелуи долгие и мокрые, ненасытные и стонущие. Тепло тесное, неожиданно болезненно обволакивающее.

- Твой брат тоже кровь берет каждую третью луну.

Везением будет, если это полнолуние подходящее. Между дремой и бодрствованием пребывает старший княжич и пропускает миг, когда Аксар его покидает. Шевельнувшись, чувствует сквозь забытье Эрхаан, что нет никого под боком.

Дверь приоткрытая. Тьма ластится кошкой, а сердце пускается галопом. Выходит в сени княжич. Тащит клешнями волчье из своего нутра, чтобы замерцали зрачки, обострился нюх, и слух четче различал шорохи. Много людей в хоромах да не все нужны.

Крадется Эрхаан, оставив посох в ложнице. Подволакивая ногу, хватается за стены и косяки. Ведет его нечто багровое, отдающееся в виски. Не сунется юноша к отцовским покоям, занимаемым Кангыжем. Женская половина пропускает под свою крышу. Светлица по одну сторону, по другую выход в сад, а впереди двери в ложницы.

Гудит нога что колокол. Устал Эрхаан, а полузадушенный вздох вдруг с гульбища доносится. Приоткрыть дверь – петли могут заскрипеть, но если не открыть, то зачем пришел. Бисеринки пота. Сглатывает княжич, набираясь храбрости. Осторожно надавливает на дверь и в образовавшуюся щелку заглядывает.

Молоденькая служанка обессилено прислонилась к перилам. Прикрыты ленно веки, будто сморила внезапная дрема, а полуулыбка отталкивает блаженным выражением. И выглядит это ещё жутче, потому что Аксар приник к девичьему запястью.

Служанку за плечо придерживает, не позволяя ей завалиться, и сёрпает жадно, то сжимая пальцы, то чуть ослабляя, точно дрожит подобно тому багровому, что трепещет в разуме обмершего Эрхаана. Солоноватое на языке - нечаянно прикусил юноша щеку изнутри.

Кролики в клетках. Виновато-стыдливый вид младшего брата, возвращающегося средь ночи в ложницу.

Так вот на чем поразительная сила зиждется.

Отступает Эрхаан. Быстро, насколько получается, обратно в покои хромает.

Почует ли его Аксар, когда выйдет с гульбища? Вознамерится ли разобраться с возникшей угрозой своей тайне?

Привалившись к стене, затаился Эрхаан на ложе. Держит наготове кинжал, чутко считывая шорохи, но младший брат появляется на пороге абсолютно бесшумно. Отчетлив металлический запах. Ехидная улыбка просится на уста юноши, шкрябая горло хохотом.

Можно было бы и раньше догадаться, да на ум не приходило, что от брата, такого бесхитростного и всего из себя доброго, принимающего и понимающего, аж до тошноты святого, несет кровью каждые пару месяцев вот уже много лет.

Кого съел, братец? Скольких закопал?

- Ну что? – Не скрывает враждебности Эрхаан.

Ожидает нападения, созерцая шальной блеск серо-голубых очей, и всем естеством ощущает то незримое, что исходит от стройной фигуры угрозой.

Кто таков? Мертвяк, выходит. Как шишиги. А сам я кто? Тоже?

- Ты видел? – Свистящим дыханием.

- Видел. Матушка знает?

- Знает.

Вот оно как.

- А Пашаче?

- Тоже.

Что ж, кажется, я один в дураках ходил.

- Кангыж?

Тихое:

- Нет.

В дураках вместе с мальчишкой.

- И давно матушка и Пашаче знают?

Аксар не двигается. Колышется огонек свечи, делая старше чем есть. Словно не двенадцатилетний мальчик, а нечто куда более древнее взирает на Эрхаана из расширенных зрачков, к месту пригвождает, сгубить мечтает.

- Они меня кормят.

- Почему на сей раз не кормили?

Румянец выступает, но ровен тон:

- Пашаче кормила... но мне мало, - сосущая пустота усиливается в этом году и наталкивается на стыд. Не осмелился Аксар просить ещё и у матушки. Не осмелился признаться, что как и в прошлую луну не насытился. Дотянуть бы до Чертогов. Тогда можно попросить объяснений у Ингерды, отчего труднее заглушить голод.

- И служанкой закусил?

Морщится Аксар.

- Она не вспомнит, - потому что он уже нападал на неё. Потому что она поразительно восприимчива к мороку. И её память не удержит ненужного. Сном останется, странным и возможно несколько тревожным, но просто сном без лиц и понимания.

- Как удобно. Досуха её испил?

- Я... - уже не столь ровно. – Я не убиваю.

Хохот все же вырывается из Эрхаана коротким лаем.

Голод невозможно утолить. Он бесконечен. Он не имеет краев. И не приемлет полутонов.

А светлые брови ломаются.

- Зачем ты пошел куда-то ночью? - Детская растерянность оживляет лик. Пальцы юноши любовно оглаживают рукоять кинжала.

Получится ли всадить его в Аксара до того, как тот запрыгнет на ложе? Вряд ли, но постараться стоит.

– И что ты со мной сделаешь? Кровь высосешь? Или задушишь подушкой? С лестницы спустишь? Скажешь, ох, оступился старший брат в темноте. Тебе поверят. С твоими-то невинными глазками. А может волком перекинешься? Клыками проще рвать чем голыми руками, уж поверь.

- Нет! – Мотает головой Аксар. – Я никогда бы не причинил тебе вред.

Уже причинил.

Стылый гнев сжимает когтями мертвецов.

Уже причинил и лицемеришь.

- Мне тошно от тебя, - тихо, но достаточно, чтобы вздрогнул мальчик. – Завтра я покину детинец. Твою тайну сохраню.

- Я не хотел, чтобы ты знал, - затухая.

- Что ты питаешься кровью?

- Что я чудовище, - непоколебимо убеждение. Наверняка возненавидит старший брат. Ему-то без надобности творить подобное, он и без того умел. Справедливо. Заслужено. Дар и проклятье.

Поднимает Аксар взор на Эрхаана. Лед твердый как камень. Шире делается ухмылка юноши. Молчание скрежещет.

Не одно чудовище в ложнице, ох, не одно.

- Но ты же Сын Зимов, - не понять, то ли издевается Эрхаан, то ли оправдывает. Березовые рощи и идол Матери Зимы. Всё равно преклонятся. - Богам многое простительно.

Опускаются уголки губ Аксара:

- Отэтого лишь страшнее.