Дети Зимы: Волчонок

Плел Алекша кочедыком лапти из липового лыка, которое прежде несколько дней в воде вымачивал, чистил, на тонкие полосы разбивал да вновь вымачивал. Помогая себе острым ножичком, сказывал:

- Кугу Юмо – трехглазый Бог, приходится нашему миру творителем, а сотворил он его так. Однажды плыл на лодочке по океану, именующемуся Пустотой, да вдруг Глас услыхал. Поведал сей Глас, что способен Кугу Юмо создать мир, жизнь создать, какой доселе не бывало. Тогда вырвал трехглазый Бог из своей бороды волос, в уточку обратил и велел ей добыть со дна щепотку земли.

Исполнила наказ храбрая уточка. Трижды ныряла и на третий раз землю-таки добыла. За то Кугу Юмо нарек уточку священной птицей, а щепотке велел множиться да затвердевать. Так возникла суша, а чтобы Пустота её не поглотила, вырвал себе глаза Кугу Юмо.

Белый его глаз стал Кава Юмо, повелителем неба, а уж от него пошли Кече Юмо и Кече Ава, солнцу хранители, да Тылзе Юмо и Тылзе Ава, луны бережители. Родилась у Кава Юмо и Шудыр Ава. Всякому человеку, как он на свет является, она звезду зажигает, а как умирает человек, и отходит его душа Киямату, так звездочку гасит.

Служат Кава Юмо Ош Кишке – белые Змии, в вышине парящие. Загадка есть про них: без ног ходите, без крыльев летаете, язык ваш не говорит, но глас слышен. Звезды – оброненные чешуйки Ош Кишке, млечный путь – их сброшенная кожа. Справляют Ош Кишке свадьбы на изломе лета, и так разыгрываются, что бури зачинают. Громовые птицы Кюдырчо Юмо на их свадьбы слетаются. Стоит взмахнуть им крыльями-колотушками – гром раздается, стоит щелкнуть клювами – молнии высекаются.

Эрхаан толок в ступке травы. Взмок его лоб, подрагивал левый уголок губ. Алекша не предлагал помощи, чтобы не разбередить. Иначе зыркнул бы на него Эрхаан, что плетью огрел.

Потому княжич сам справлялся. Как раскрошил травки, передал ступку Алекше и даже меньше руками дрожал, хоть все равно пришлось держать ступку обеими –до былой ловкости было как до лунной девочки.

Высыпал Алекша содержимое ступки в щи, помешал, попробовал и языком прищелкнул. В закромах рыться принялся, где там соль у него. Эрхаан наблюдал за ним, прищурившись. Щуриться сделалось ему привычным.

Нравилось княжичу у молодого карта. Переселился Яндар в другую избу в соседнюю деревеньку Шекленур – выстроили ему новый дом сельчане в благодарность за труды его многолетние. А Алекша сыпанув соли продолжил:

- Голубой глаз Кугу Юмо стал Кияматом, владыкой подземного мира. Служат ему черные Змии Шем Кишке. Издают они звук что вода капает – неч, неч, и даже в быту встретить черную змейку к беде.

Да не могла зародиться жизнь без тепла, потому Кугу Юмо вырвал себе сердце. Обратилось оно Шочын Ава - матерью сущего. Куда она ни ступит, трава заколосится, куда ни взглянет, цветы распустятся, куда слезинку ни уронит, лес чащей встанет. Подпрыгнет Шочын Ава, пяточками ударит, и ключ забьет началом рекам.

Вылепила Шочын Ава из глины зверей, из ресничек - насекомых, из волос - птиц. А когда повстречала Кава Юмо, полюбили они друг друга и пошли от них люди. Как Шудыр Ава каждому дитя жалует звезду, так Шочын Ава жалует душу. Ловит на рассвете последний свет луны, первый луч солнца да сплетает в нить и обвязывает её вокруг живота женщины.

Третий же глаз Кугу Юмо был что малахит. Кугу Юмо его в пыль истер и по миру развеял. Вдохнули сию пыль некоторые звери - целебные свойства их потроха обрели. Осела пыль сия на растения некоторые - те лечебными стали. Упали частички покрупнее в места некоторые - духи в них завелись. И на некоторых людей попала пыль – овладели они ворожбой.

Заурчал козодой на крыше. Глазел в огонь Эрхаан. Чувствовал его жар, да в груди могильный хлад засел.

- Раз в год Шочын Ава делится с людьми кровью, - молвил тем временем Алекша, снимая с крючка щи. - В Купальскую ночь одну единственную каплю на папоротник проливает, и куда упадет капля, там распустится жар-цвет.

Поднял Эрхаан взор на Алекшу, а тот попробовал ещё раз щи и ложечкой по бортику котелка постучал, извещая:

- Готово!

Княжич не просил об отдыхе. Ковылял, наваливаясь на посох и глуша боль о волчью пасть рукояти заткнутого за пояс кинжала. Но ноги его подвели. Подхватил Алекша, скомандовал:

- Привал! – И водой отпоил.

Надеялся Алекша, что обвыкнется люд с Эрхааном и прекратит предвзято относиться, если будет постоянно видеть его при нем да знать, что помогает юноша в знахарстве.

Карш, правда, Эрхаана упорно отвергал. Отвергал волшбу, что теплилась в нем, не златая, а болотно-илистая, лишившаяся нечто незаменимого, что сгинуло в лесу. Алекша не отчаивался. Хотел заново взрастить огонек. На то Эрхаан грустно усмехался: заблуждался Алекша, наивно в него веря, как наивно верил в людей, коим веры нет. Преследовали Эрхаана косые взгляды, и «Вьюжный» ревело в них бурей.

- Мертвяк!

Эрхаан не заметил, откуда высыпала детвора. У оградки переводил дух, пока Алекша беседовал с кузнецом, когда окружила его воробьиная стайка и заладила:

- Мертвяк! Мертвяк!

- А ну! – Прикрикнул на детей то ли Алекша, то ли кузнец, да те не умолкли. От Эрхаана отскочили, от посоха его увернулись и продолжили дразниться, привлекая всеобщее внимание к рухнувшему в пыль княжичу.

- У Вувер Кувы его забрали, она и разозлилася! Князя съела, а его покоцала! Мертвяк! Мертвяк!

Рычал Эрхаан на их речи. За подаренный Пашаче кинжал схватился, но возник у него перед носом Алекша.

- Как смеете! Себя позорите и род ваш! – Воскликнул. Закудахтал народ. Матери детей за юбки попрятали, кузнец положил Алекше руку на плечо. Не серчай, мол, но окатывал молодой карт люд русалочьим шипением. - Гнева Богов ищите? Накажут они вас!

Накажут. Ой, накажут.

Булькнул Эрхаан горлом, представляя, как было бы славно загнать детвору в угол точно полевок. Раздербанить, потрохами наличники украсить.

Загляденье! На радость родителям, что не научили отпрысков держать язык за зубами, а так примите ножки, ручки, всё по отдельности. Обглоданные черепушечки на заборчике.

Захохотал Эрхаан, да кашлем прервался, воздух через нос втянул и затылком на стену картовой избы оперся. Подготовленный горшочек стоял подле него на лавке, и, сведя вместе распухшие колени, приложил к ним Эрхаан девять ржаных колосьев, настоянных в сем горшочке ночь с родниковой водой. А как приложил, стал поливаться водицей от бедер к коленям, заклиная:

- В-волос, в-волос, выйди в к-колос, да все в-волоса выйдите на девять к-колоса. Я тебя от-трекаю, ключевой в-водой омываю, выговорю тебя из к-кости, из тела, из к-крови, на ч-чертополох изгоню, на шип-повник.

Кончится ли боль, повисшая оковами?

В Вуд пайрем Алекша и Эрхаан покинули избушку ни свет, ни заря, облаченные только в рубахи.

Плетеная корзина висела за спиной карта. Княжич и себе такую хотел, да не получилось её надеть на выгнутый рыболовным крючком хребет. Потому Эрхаан довольствовался коробком, который повесил на посох.

Нежились луга в васильковой дымке. Воздух – гусиный пух, песнь его - жаворонки. Княжич не подавал виду, что его знобило. Голени покрылись цыпками. Пропитавшийся росой подол рубахи отягощал движения.

Обвел Эрхаан взором травы. Мешанина пятен, словно кто на непросохшую краску воды разлил. Приходилось срывать макушки тех трав, что были достаточно высоки, чтобы не нагибаться, и подносить к глазам.

- Гой, земля сыра,

Матерь нам родная.

Всех нас породила,

Угодьями наградила,

Зелий народила.

Нечисть ими отгоняти,

В болезнях помогати.

Повели с себя урвать

Разных надобьев

Ради пользы да жизни.

Набрав донника умылся Эрхаан росой, но как скоблило дыхание ребра, так и скоблило, как мир прятался за дымкой, что невеста за занавеской, так и прятался.

У озерца Кичиер неподалеку от Ошурги – одной из двенадцати деревенек, относящихся к общине при Тойграде, оберегаемой Алекшей как картом, они сделали привал.

Раскидистый ясень заслонял русалий камень от неба, бархатистого бочком груши.

- Н-не боишься, что В-вуд Удыры утянут? – Взгромоздился Эрхаан на корягу.

- На что я им, - как есть в рубахе брел Алекша по грудь в воде. - Кого пригожей сыщут.

Но Эрхаан всё же подслеповато всматривался в озерные воды. Выпь квохтала в тростнике, потрескивали уточки-чирки. Сонливость накатила.

Не привык Эрхаан столь рано просыпаться. Смежив веки, не застал момента, когда Алекша прекратил рвать кубышки и замер, взирая на того, кто следил за ним из зарослей очами столь же блекло-зелеными как у него.

Русые локоны обрамляли женский лик. Улыбнулся Алекша да потащил улов к берегу, а ледяные пальцы Вуд Удыр провели по тыльной стороне его ладони. Плеск раздался.

Очнулся Эрхаан. Пропала Вуд Удыр. Кубышки свернулись у ног Алекши веревками. Отжимал он рубаху на берегу, а как отжал, распластался на песочке.

- Передохнем и в обратный путь.

Эрхаан не спорил. Тайга пробуждалась за его спиной. Вспыхнула тоска в юноше. Впились грани амулета-гау в ладонь – столь сильно сжал его Эрхаан, выпуская сквозь зубы горячный выдох.

Не мерить ему тропы волчьими лапами. Не хозяин он и никогда им не был.

Как сумерки растащили пурпурное зарево на звезды, рассеялся народ по полям и лугам, речным и озёрным берегам, забыв дома пояса, забыв все правила.

Пение отовсюду доносилось, вскрики, волнующие возбуждением. Сошлись девки и юноши в пары. Завел во́да:

- Гори, гори ясно,

Чтобы не погасло.

Гляди на небо,

Звезды горят,

Птички летят,

Журавли кричат.

Раз, два, три.

Не воронь,

Беги, как огонь!

И бросились врассыпную юноши и девки. В сутолоке друг к другу устремились, чтобы соединиться, но во́да влетел в их, подхватил одну девку, на плечо закинул. Стал ей новой парой, а его роль досталась юнцу, упустившему избранницу.

Огненные языки щекотали пятки. Прыгали через костры кто в одиночку, кто по двое, крепко взявшись за руки – коли не отпустишь, скоро свадебку справлять.

Всё разнузданней становились забавы, всё откровенней, жаждя поцелуев, объятий пылких. Гром перекатывался колоколом, вспыхивая зарницами.

Эрхаан угрюмо ковылял через луг никем незамеченный. У одного из костров миловались Аксар с Маввой, обменявшись обручьями.

Свернув очами, кинулась девчушка в темень сизокрылой голубкой. Растекся Аксар в клыкастой улыбке. С легкостью догнав, уронил в траву и запоздало сообразил, что нужно быть нежнее с невестой, да та не обиделась, за собой потянула. Смутился Аксар, когда девичьи губы невинно мазнули по его скуле. Даже гадать Мавве без надобности. Бери и вручай венок суженому.

Кангыжа на празднестве не отпустила Амаана, побоявшись потерять единственного наследника. Вдруг он свалится в Вытлу, или Вуд Удыр его приметит, Чодра Кува утащит. Мало ли какая напасть приключится.

Эрхаан не сразу вспомнил о Миштаве, а вспомнив, тут же позабыл. Её имя ничего для него не значило.

Тем временем предгрозовая прохлада накрыла луга. Молнии ломались с зубодробительным треском. Гуляющие не беспокоились о назревающем ненастье. Вскрывались новые бочки меда. Уже никто не присматривался из луговых ли цветов венок девки, иль из камыша да осоки, а может из крапивы и медуницы со слезинками земляники.

Затесались меж живых девиц девицы мёртвые. Их мужья тоже пожаловали на праздник. Один - тонкокостный молодец, гладкий ликом, а голосом ласковый, точно плещущиеся о бережок волны. Второй - здоровенный детина, прячущий в бороде медвежий оскал.

Сделав глубокий вдох, погрузился Эрхаан в лесную пучину. Воззвал к волчьему в своей натуре, да волчье лишь беспокойно заворочалось. Нашарив за пазухой шарик из косточки козы, обдал его дыханием княжич и кинул себе под ноги.

Сосны кренились под напором ветра. Проступили в воздухе златые нити. Шарик вспыхнул звездочкой. Эрхаану ужасно захотелось пить, лечь, отдышаться – так колотилось сердце.

- К жар-цветку в-веди да в-выведи, - потрескивание прокатилось по стволам. – Т-тропкой короткой, т-тропкой верной. От в-врагов укрыв, от друзей с-сокрыв.

Бодро покатился шарик меж корней. Столь же бодро гуляющие направились к реке. Столпились парни ниже по течению, а девки, зайдя в воду по бедра, бросали венки и молились, чтобы те не потонули, предвещая одиночество. Тогда лишь дуб возьмет под венец, если вовсе не Киямат.

Сова бесшумно пронеслась над головой Эрхаана. Хрустели прутья под ступнями. Посох угодил в щель меж камней и застрял. Заругался Эрхаан. Задергал посох. Кое-как удалось высвободить, а шарик уже стал еле различим.

Уповая на удачу, торопливо спускался Эрхаан с крутого склона. Стоило запнуться, и покатился бы княжич кубарем, не собрался бы. Не сыскали бы его. Посетовали бы, что лес-таки прибрал. Не с первого раза, так со второго.

Пускай. Эрхаан не боялся убиться, не боялся наткнуться на хищного зверя, заплутать не боялся. Что ему шишиги, квакающие в топях. Просились они к людям, но болотник не разрешал, оттого шишиги усердней плакались, зазывая кровушку, что могла их согреть.

Не боялся Эрхаан и Чодра Водыжа.

За что ты так обошелся со мной, хозяин леса? Что я сделал, что ты сгубил моего батюшку и меня с ним?

Тайга не давала ответа. Пот разъедал глаза, сипения рвались из глотки. Почти вслепую преследовал Эрхаан шарик. Заскрежетал гром так, что земля встрепенулась. За бузиной вдруг распустилось пламя, будто солнце лучик обронило.

Оперся Эрхаан о лиственницу, споря со своим разумом, а костяной шарик дымился у цветка, крученные лепестки которого тянулись к тучам.

Последние сажени княжич преодолел как сквозь толщу воды. Посохом начертил вокруг цветка круг и рухнул на колени. Пряный жар опалил руки, стоило перерезать стебель. Пряный жар опалил губы, стоило им коснуться живого пламени. Стоило же проглотить пламя, ливень обрушился стеной, застучал табунами коней.

Сделав надрез на ладони, залепил его пеплом Эрхаан. Прозрели очи, замерцав зеленцов зрачков. Открылись слуху сотни шорохов, а волчьему обонянию насыщенные мшисто-грибные запахи. Отступила свинцовая неподъемность, словно вскрыли броню.

Воткнув кинжал в землю, прыгнул Эрхаан, но боль заботливо припечатала что ударом молота о наковальню.

Ушли во тьму черноволосый юноша и девица разномастных очей. Вернулся лишь юноша. В уголке его губ была кровь, во рту - обрубок языка, на душе – вина. Не отмыть рук. Не вернуть Та́чу.

Сокрушил молот статую. Брызнули яростные слезы из яшмовых очей. Взревела вместо юноши его пантера.

Промок Эрхаан до нитки. Зудела шкура под кожей. С нёкающим звуком шуршала Изнанка мира под ухом.

Недостаточно было цветка. Недостаточно.

***

То, что они нарочно его караулили, Эрхаан поздно понял. Полетела в пыль травинка, от телеги отлепилось трое.

Как назло, поблизости не было ни души. Поля колосились под сиренью небесного купола. Далеко было до картовой избы. Авось там не стали бы ему вредить. И назад в Паганур не повернуть – мужики зажали. Что зверя обложили.

Ох, зря вздумал пройтись в одиночестве. Лучше бы продолжал вникать в сетования старух.

- Мертвяк!

Эрхаана прибавил шаг. Задрожал левый уголок губ.

- Мертвяк!

Со второго раза Эрхаан признал голос - пастух Гришка, который недавно плюнул вслед княжичу: «Вувер Кувов выблядок».

- Экий важный! Поглядите на него, - вторил пастуху его спутник.

Эрхаан упорно шел вперед. Зубы сжал, взглядом по полям шарил. Может все же выйдет улизнуть и до леса добраться. Только бы ноги не подводили. Надо же было забыть кинжал в картовой избе!

Чужая ладонь легла на плечо.

Эрхаан ударил, а в следующий миг ему отвесили оплеуху столь забористую, что он упал. Вскрикнул, когда Гришка наступил ему на костяшки пальцев, потирая ушибленное предплечье. Посох скрылся в придорожной канавке.

- Князя сгубил, людоедово отродье, - второй мужик, рыжий как хохолок дятла, ухватил Эрхаана за грудки и на ноги поднял. Ощерился княжич окровавленными зубами.

- Я княжич! Как смеете?! – Рявкнул, но новая оплеуха с затяжкой сбила спесь, как кулак выбил дыхание, впечатавшись под дых. Согнулся было Эрхаан, но Гришка ухватил его за чуб и нос расквасил.

- Мертвяк ты. По глазам твоим видно. Злющие они у тебя. Люд толкует, помер ты в тот же день, как тебя из леса привезли.

- А то что бродишь, - третий мужик, рябой от рытвин на щеках, выудил из телеги веревку. – Эт оттого что Вувер Кува тебя подняла беды чинить.

Еще одна крепкая оплеуха окончательно лишила Эрхаана ориентации в пространстве. Зазвенело в голове. Кляп порвал уголки губ – чуть не в самую глотку его запихали, перекрывая возможность дышать ртом. Кровь текла по лицу, кровь была на языке, кровь запечатала нос. Давился Эрхаан кляпом. Стянули ему запястья веревкой.

- Карт наш привык знаваться с нечистыми, - пренебрежительно произнес Гришка, когда они погрузили княжича в телегу и прикрыли сукном.

- Зря серчаешь. Молодой он, токмо и всего, - возразил рыжий. – По доброте своей грех взял.

Тронулась лошадка. Замычал Эрхаан, стоило Гришке усесться ему на грудь. Куда везут? Зачем везут? Выкуп просить?

Из последних сил держался Эрхаан за ускользающее от недостатка воздуха сознание, раздувая в себе искру, а тошнота толкала кляп с обратной стороны горла. Болталась голова, затекли руки, онемела шея. В какой-то миг сознание все же угасло да вернулось - стащили княжича с телеги. Боль объяла его вместе с отчаянной яростью.

Взметнулось пламя. Шарахнулся рыжий. Взвыл Гришка, схватившись за обожжённую щеку. Попытался Эрхаан перевернуться на бок, сесть, но удар, пришедшийся в затылок, подкосил.

Наступил рябой повалившемуся Эрхаану на поясницу, вдавил в траву что жука. Княжичу показалось, что отнялись у него ноги. Слабость в желудке потянула за нервы пустотой.

- Ещё и ворожит мертвяк! – Процедил рябой и пнул Эрхаана в правый бок. Зарыдал от боли юноша.

Беззаботно щебетали птицы. Лесная тень ползла к полям. Выкопанная яма в корнях ели. Как увидал её Эрхаан, забрыкался, но лодыжки ему тоже связали. Кляп заглушил ругань. Еловые лапы выстилали дно. У края лежали ветви можжевельника и колышки боярышника.

Взвыл Эрхаан. Швырнули его в яму и следом спрыгнули. Склонились тенями из кошмара.

- Может, боярышник всё ж лишний? – Поскреб рыжий свою щеку.

- Струсил, Курак? - Взъелся Гришка. - Пред Вувер Кувой по зиме будешь трусить. И ты, Микша, струсил?

- Нет, - отозвался рябой. - Даже если без боярышника, сухожилия всё равно придется подрезать, иначе восстанет.

Плакал Эрхаан, уставившись на мужиков широко раскрытыми глазами, и слезы его были ненавистью, а пятна их лиц - черепами.

Разорвать их, растерзать, живьем выпотрошить!

Голод стенал тоннелями, голод вопил ненасытным нутром горы. Если б не было кляпа, услышали бы мужики единственное слово, срывающееся с уст княжича - убью. Убью. Убью!

Достав нож, закинул Мишка ноги Эрхаана себе на колени.

Вернусь, на руках доползу до изб ваших, через щели заберусь. Всю семью пожру, детей освежую, баб загрызу, а потом за вас примусь!

Попробовало лезвие кожу щиколоток. Сжал Эрхаан челюсти до скрипа, ногтями собственные ладони пропахал.

УБЬЮ! УБЬЮ!

А мужики вдруг вскинулись. С рычанием выступил из папоротника белый волк, чьи очи были вьюгой.

- Зимов...

Хлад удавил жару, точно наступил теле тылзе. Зашевелились тени, падко ступая за волком, а как он в длинный прыжок очутился у ямы, тронули мужиков. Повыскакивали те из ямы.

- Зимов, Зимов, Зимов, - замямлили вразнобой, что провинившиеся дети. Обернулся волк Аксаром, и в лике его не было света, лишь кромешная тьма.

- На княжескую кровь позарились? – Стена леса стала ещё выше, норовя опрокинуть небо.

- П-пощади, Зимов Сын, мы во благо рода вашего, - затараторил Курак да прикусил язык под жаждущим крови взглядом. Трясло Аксара в бешенстве. Попятились мужики, снова принялись отвешивать поклоны, бормоча извинения.

- Люди ничтожны, - сказала Ингерда, и Аксар кивнул, потому что от него ждали этого кивка.

Но сейчас он был готов поверить названной сестре. А мужики уж челом забили. Сдержался Аксар, сжав кулаки.

- Убирайтесь! Ещё раз покуситесь на княжескую кровь, вашу кровь Зима пустит!

Эрхаан усмехнулся уголком саднящих губ на слова брата, прежде чем забытье приняло его в свои объятия как старого друга.

Могила глубокая, а в могиле отец, изуродованный тленом.

- Эрха-а-а-а-н! Эрха-а-а-н! - Лиловые десны, вздутый язык. То не отец, то чудище натянуло его личину на свой череп. – По-о-омоги-и-и.

- По-о-омоги-и-и, – зов той, которую сгубил.

Эрхаан пробудился с задушенным всхлипом и наверняка свалился бы, если бы тащивший его на спине Аксар не наклонился вперед.

- Братец?

Эрхаан промолчал, осматриваясь в панике, и Аксар побрел дальше.

Воспротивиться бы ему – где видано, чтобы двенадцатилетний шестнадцатилетнего нес, но усталость взяла свое, потому опустил Эрхаан подбородок на плечо брата. Мягкость льняных кос пахла морозом. Серьга лазоревого яхонта в левом ухе уколола льдинкой.

Избушка на пригорке темнела оконцами - не вернулся ещё Алекша. Белела островком березовая роща, кобальтовая синева разлилась по небу. Стольный град искрился на берегу озера.

- Н-никому не г-говори о случившемся, - произнес Эрхаан, и Аксар возмутился:

- Да как же? Они...

- Н-никому. Н-не говори. Ни Алекше, ни м-матушке, - ныли запястья, ныла каждая косточка в измученном теле.

- Хорошо, - сдался Аксар, насупившись.

Ивы косы в Вытле купали.

- С-спусти меня.

- Я донесу.

- С-спусти, - с тоской размышлял Эрхаан, настолько ли силен его младший брат для своего возраста, или же это он сам настолько исхудал. – С-спусти.

Аксар нехотя послушался. Ссадил под иву. Вода трепетала жидким серебром. Нырнуть бы в неё, утонуть.

Мерзко было Эрхаану. Мерзко от того, что не смог за себя постоять. Хуже дитя. Дитя хоть беспомощно, потому как мало́.

Аксар тем временем скинул с себя кафтан и рубаху. Оставшись в сорочке, порвал рубаху на лоскуты, в воде смочил. Когда он начал стирать кровь вокруг разбитого носа Эрхаана, тот вздрогнул. Оттолкнул.

- Н-нечего со мной нянчиться!

- Я не нянчусь. Ты весь в крови! - Пристальный взгляд Аксара Эрхаан ощутил кожей. Мороз пробежал по загривку. Если бы прежнее зрение было при нем, он бы обнаружил, что уже встречал подобный взгляд у Ингерды. Стылый, не мигающий.

- Что? К-красавец? – Пробурчал Эрхаан в попытке избавиться от возникшего чувства, что на него смотрели как на добычу, но тон Аксара прохватил тем же хладом, которым он дышал на мужиков у ямы.

- Я должен был их убить?

Убить. Да. Того Эрхаан страстно желал, но слышать подобное от брата было странно. Напрасно сощурился Эрхаан – Аксаров лик остался смазанным. Ничего не выражающая матовая маска. Маска равнодушной зимы.

- Т-ты бы смог?

Аксар сглотнул достаточно шумно, чтобы Эрхаан представил, как брат скривился, и на его маске возникли привычные выражения.

- Ради тебя да.

- Н-не надо, - хмыкнул Эрхаан. Аксар, придвинувшись, продолжил смывать кровь с его лица, и юноша вдруг осознал то, что должен был осознать давно. – Отк-куда у тебя одежда?

Взгляд Аксара стал затравленным. Не позволяя отстраниться, ухватил Эрхаан брата за ворот. Ни на миг не поверил тому непониманию, которое изобразил Аксар.

Он перекинулся одетым! Ещё сильнее отдалился в своем мастерстве, а ему всего двенадцать, Киямат подери!

- Отк-куда? – Прошипел Эрхаан, но Аксар будто воды в рот набрал. И Эрхаан потерял самообладание. Навалился на брата ребрами и тазовыми косточками, подмял под себя.

- Прекрати, - вскрикнул Аксар, не сопротивляясь, и тогда кулак врезался ему в скулу, выбивая белесый огонек, вспыхнувший на дне зрачков. – Прекрати!

Каркающе захохотал Эрхаан. Принялся лупить брата, который впился ему в ворот стальной хваткой и сбросил с себя, прижал к земле и получил новый удар в скулу. Перекатывались княжичи, надсадно дыша, рыча и кусаясь, как рычали бы и кусались в волчьем обличии.

- Прекрати! – Слезы брызнули из глаз распластавшегося под Эрхааном Аксара. Почернело белое пятно его маски. – Умоляю.

- Не смей меня ж-жалеть! - Собственное тело готово было развалится, но сделало бы это по воле самого Эрхаана.

- Прости, - заскулил Аксар, закусив нижнюю губу. Встряхнул его Эрхаан, и Аксар заскулил громче.

- За ч-что?

- Прости, - заслоняясь ладонями, топя в них слезы. - Мне страшно.

Сполз с брата Эрхаан. Неистовый гнев клокотал в груди. Унижало понимание, что Аксар мог бы побороть его, но поддался. Поддался!

- Отк-куда на тебе одежка? – Гаркнул Эрхаан на утирающего слезы мальчика и поперхнулся кашлем. Сгорбился, исторгая из себя нутро. Аксар гладил по спине, пока Эрхаан не восстановил дыхание, не выхаркал. - Не смей нос задирать, иначе придушу, - кровавая ниточка слюны повисла на губе.

- Я не задираю.

- Тогда ч-чего х-хвост поджал и не п-признаешься, как обернулся одетым?

- Потому что ты злишься! А я не хочу тебя злить! Не хочу причинять тебе боль!

- Ты уже её п-причинил!

Шмыгнул Аксар. Отвернулся. Как умылся, взялся за лоскуты. Полоскал их дольше нужного. Маленький, скукожившийся. Притупился гнев Эрхаана.

- Не тебе з-за меня решать. Раз я с-спросил, значит, мне н-нужно.

- Сестра меня научила, - губа разбитая, синяк на скуле, а в остальном безукоризненный лунный свет. Эрхаан поморщился, и Аксар отразил его гримасу, обтирая засохшую кровь с его лица. - Нос тебе вроде не сломали.

- Ты з-зубы-то не з-заговаривай. Как научила?

- Бывают разные перевертыши. Среди северных народов есть те, кто, попробовав крови другого человека, могут принять его облик. Ненадолго. И то если до истечения срока ничью кровь, даже собственную, не попробуют. Тогда морок сразу спадет. Их кличут лепящими лица. Есть перевертыши, носящие шкуры как ты, матушка и Кангыж. Я тоже шкуру ношу, но я.. – запнулся мальчик. – Я Сын Хан-Кьяле. Все её Дети могут мешать оборотничество с чарами, потому нам нет нужды раздеваться, звериный облик мы и ворожбой нарастим.

Тишина что на краю пропасти зависла.

- О как.

- У меня плохо выходит, но иначе никак. Сестра в этом году за мной не прилетит. Мне придется преодолеть путь к горе в одиночку, и так будет и в последующие года. Меня это пугает до одури... Я опять ною.

- Именно. Н-ноешь, - опустился Эрхаан в траву. К его кошмарам прибавится новый – быть заживо погребенным с подрезанными сухожилиями, связанными руками и заткнутым ртом.

Ещё бы придумать, как объясниться с Алекшей. В канаву свалился? В реку? На татей наткнулся?

- Матушка по тебе скучает. И Кангыж. Я тоже скучаю, - Аксар растянулся по правую руку. Невозможно близко и так далеко. Не осмеливаясь коснуться, но вспоминая детство, когда столь чудесно спалось в объятьях брата, большого, сильного. - Миша тебя даже не видела. Она прелестная. У неё волосы и черты батюшки, только нежнее, а глаза матушкины. Златые.

Искал в себе Эрхаан тоску по дому. Ничего не нашел. Ошметки полуистлевшие.

Пустая люлька с уточкой на боку. Скрести её. Скрести, потому что это всё, что осталось.

- Матушка будет несказанно рада, если ты вернешься хотя бы ненадолго, - мглистые очи и очи студеные, пропасть и небо. – И я буду рад.

- З-зачем я вам?

Складочка обозначилась меж льняных бровей. Беспомощен был Аксар перед тем, кто лежал в теле калеки.

- Ты мой брат, - опустил мальчик голову на грудь Эрхаана. - Всё, что угодно, сделаю. Всё, что угодно, поведаю. Не из жалости, а чтобы тебя порадовать.

Латаное-перелатаное свернулось в люльке. Гной копился по краям дыры в груди желтизной. Отрезан язык, седа прядь. Вырвали яшмовые глаза, угольки за место них вставили.

- Н-ничего не н-нужно. Я сам к вам п-приду. Осенью. А пока... П-пока не навещайте меня.

- Хорошо... Как скажешь.

- И с-спасибо.

Улыбка озарила уста. Гукнув, смежил Аксар веки.

***

Раскалывалась голова у Эрхаана от завываний. В чем прок так голосить? Будто это что-то изменит. А баба всё убивалась:

- Мы уж всё испробовал-и-и-и, а он как гас, так и га-а-а-снет.

Изба провоняла болезнью, потом, сажей и чесноком. Держал Эрхаан на своих коленях карш, вперившись взором в мужика на лавке. Свалялись рыжие пряди, кожа туго обтянула скулы, запали глаза в глазницы.

Хворь сразила Курака, и внимал его дыханию Эрхаан с надеждой, что оно вот-вот заглохнет.

С Алекшей тогда кое-как удалось объясниться, но вроде поверил карт, что Эрхаан напавших на него знать не знал и впервые видел – авось неместные, проездом с главной дороги, ведущий к Тойграду съехали и на него наткнулись, и что были это какие-то юнцы, вряд ли они понимали, что он княжич. Приняли его за обычного бродягу, побирающегося в деревнях да против приличий – юродивых и бродяг полагалось добро принимать, люди дороги, они были окутаны мистическим ореолом – поколотили его забавы ради. Не убили и на том спасибо.

- Дух его мучает, - изрек Алекша. – Сходим мы на Изнанку, прогоним нечистую силу, поправится муж ваш.

Вновь запричитала баба, распинаясь про деток. Эрхаану захотелось прикрикнуть на неё. Алекшу её вопли тоже отвлекали, и он попросил учтиво:

- Вам бы в другом месте подождать, хозяюшка. Вам и ребятишкам вашим. Всё хорошо будет.

Эрхаан успокоился, только когда баба, поснимав детей с печи, удалилась с ними к соседке. Квохтала, квохтала и заткнулась. Огонек затлел в измельченном можжевельнике плошки.

- Совсем он плох. Поздно позвали, - сокрушался Алекша, проведя над Кураком березовыми ветвями.

- Умрет? – Спросил Эрхаан с мрачным предвкушением, и Алекша покосился на него.

- Если быстро управимся, выживет.

Повязал Эрхаан синюю ленту на запястье Алекши и вокруг своего другой конец обмотал. Стать сей ленте их связью в чужом Истоке.

– Будь начеку, - напомнил Алекша. Струны высекли ноты. Закрыл Эрхаан глаза. Бурое пламя потекло по его венам, преображаясь из нити в тропку, а после в реку.

Ветер швырнул в лицо брызги. Открыл глаза княжич, качаясь в лодке с Алекшей. Греб молодой карт. Сталкивались меж собой над ними струны, разгоняя темп.

Нахохлился Эрхаан, держась за борта, а ветер заплясал ураганом. Замотало лодочку так, словно они угодили в разгар шторма на море, и средь этого шторма вдруг громыхнуло, словно металл ударился о металл.

Огромная волна вынырнула под лодкой, что кит, нос ей задрала. Повалился на спину Алекша, повалился Эрхаан, а волна рухнула вниз, вздыбилась сбоку и захлестнула лодку, поволока за собой.

Оказаться бы Эрхаану в воде и с лихвой нахлебаться, но вместо того он упал на твердую поверхность. Стукнувшись затылком, ойкнул, за голову схватился. Яркой была боль, а вокруг сделалось тихо-тихо.

- Алекша? – Позвал Эрхаан. Порванная лента болталась на запястье. Её как перерезали чем-то острым.

Взявшись за кинжал, поднялся юноша, меж делом радуясь тому, как легко давались ему на этой стороне движения. Упругие, пружинистые. И как тяжко было с ними расставаться, возвращаясь в настоящее.

- Алекша? – Позвал громче. За блеклым кружочком света темень клубилась, хоть глаз выколи.

- Алекша?! – Опрометчиво гаркнул Эрхаан во весь голос, и эхо обрушилось кувалдой.

Закрыл Эрхаан уши, рот открыл. И, оглохнув на долгие минуты, не сразу заметил, как поредел мрак. Звуки в нем появились: шелест травы, журчание реки, но ни птиц, ни насекомых было не слыхать.

Очутился Эрхаан у подножия горы – вершина уходила в запредельные выси. Потоптался на месте, задумчиво жуя губы. Поискал какую тропку наверх или пещеру, где мог быть Алекша, да ничего не нашел. Тогда повернул к реке. Авось там Алекша. Но на берегу встретился ему не карт.

Нагая девица сидела на корточках у кромки волн, закутавшись в гриву смоляных кудрей. Белой кожей светилась, руками ломкими, плечами острыми. Растерянно замер Эрхаан. На вид она была его сверстницей.

Вуд Удыр? Хотя откуда ей взяться.

А девка обернулась, и очи её прозрачней вод Серебряного озера заворожили похлеще любого морока. Улыбка прорезалась узкими клыками.

Схватился Эрхаан за рукоять кинжала, а девица вдруг засмеялась. Смех её был грубым и резким. Оперевшись коленями о землю, откинула волосы за плечи.

- Грозный какой, - протянула ласково.

Эрхаан не знал, куда девать свои глаза. Соскользнул взором на грудки с темными сосками, на обозначившиеся под фарфоровой кожей ребра, на плоский живот и завитки волос ниже трогательной выемки пупка. Плотное волнение скопилось в паху.

- Приглянулась? – Игриво полюбопытствовала девица, и Эрхаан подавился возмущением.

- Ты кто? – Рыкнул, побагровев.

- Та, которая тебе приглянулась, - она красовалась без какого-либо стеснения.

- Прекрати! – Лезвие кинжала выдвинулось из ножен на треть.

- Подумаешь, - фыркнула девица, завернувшись обратно в пряди и прижав колени к груди, да прошлась глазами снизу вверх по юноше. Обволакивающим был её взор, оценивающим и значащим куда больше, чем княжич испытывал.

- Ты мужика изводишь? – Давил в себе жар Эрхаан.

- Не извожу. Вы, люди, трапезничаете, коли голодны, вот и я ем. Или мне нельзя? – Неприкрытый вызов её тона ввел в ступор.

- Ты Вувер Кува?

- Какая ж я Вувер Кува! Вувер Кува зимой хозяйствует, а сейчас разве зима?

- Тогда кто?

- Кто-кто, - вздохнула она будто сотню раз ему бестолковому объясняла. В траве закопошилась. – Сказала же: та, которая тебе приглянулась.

- Не приглянулась, - возразил Эрхаан, но стоило девице хихикнуть и вновь окинуть его взором, как он в смущении закопался пятерней в свои волосы, зачесывая их со лба.

– Что ты делаешь?

Вместо ответа девица подняла правую руку. Змейка оплела её запястье, змейка, чья чешуя была обсидианом. Шарахнулся Эрхаан.

- Чур меня! Дурной знак напустить вздумала?

- Нет, - невинно округлив очи, поднесла девица и змейку ко рту, а в следующий миг впилась клыками в голову.

От хруста Эрхаана замутило. Задергались петли змеиного тела. Сплюнула откушенную девица голову. Запотрошила тушку длинными когтями со столь обыденным выражением, будто венок плела.

- Что ты... Это служители Киямата! – Ужаснулся Эрхаан, и девичий лик расцвел кровожадной радостью.

Ох, страсть как шло ей это первобытное в дикой красе выражение! Так бы выглядел последний вздох жертвы, угодившей в пасть хищнику. Так бы выглядел всполох костра, отразившийся в глазах явившегося из мрака зверя. Так бы Смерть выглядела.

- И что с того? Смерть можно съесть, как и жизнь. Вы, люди, если бы знали об этом, куда лучше бы жили, - комок сердца содрогался на ладони. - Отведаешь? Сразу боль пройдет.

Перекосило Эрхаана в отвращении. Блеснуло лезвие. Девица не шевельнулась, когда княжич приставил к её шее кинжал. Закинув в рот сердечко, заявила:

- Зря отказался. Вы, люди, бестолковые. Вместо того чтобы взять причитающуюся вам силу, отмахиваетесь от неё и страдать предпочитаете.

- Кня-я-жи-и-ч! – Раздалось вдалеке.

Эрхаан не откликнулся на зов, но и кинжал от девичьего горла не убрал.

- Что? Выдашь меня? – Спросила она, проглотив сердце. Увяз Эрхаан в её зрачках, затопивших прозрачную радужку. Выпрямилась незнакомка. – Коли отпустишь, я многое поведаю. Тогда и посох не понадобится.

- Откуда...

- Ты ведь с наставником в избе сейчас. Так и я в избе.

В её зрачках Эрхаан увидел себя. Алекшу увидел.

- А если не отпущу?

- Тогда твой наставник меня обезглавит, и будешь дальше в подушку плакаться.

- Лжешь, – надулась вена на лбу, заходили желваки. Лезвие вдавилось в синеватую жилку девичьей шеи. Ещё немного, и кровь бы полилась.

- Даже если и лгу, ты с наставником меня изловишь, когда снова решу кем-нибудь поживиться. Иль уберусь восвояси из ваших краев, - пренебрежительная усмешка. – Неужто жалеешь этого мужика?

Задрожал уголок уст уже юношеских. Отнял Эрхаан лезвие от шеи, не поранив.

- Кня-я-я-жич!

- Вот и славно, - шепнула девица и вдруг подскочила, что ветром её подхватило. В реку нырнула. Заклокотала река, вспенилась, на берег выкатилась. Смела Эрхаана.

Ругнувшись, упал он с лавки, но заслышав хлопок, поднял голову. Лопнула струна карша, погасла лучина, прохлада расползлась по полу.

Мертвый Курак потух дыханием, черная струйка засохла в его бородке. Мстительное удовлетворение свилось под сердцем Эрхаана, а за распахнутыми ставнями свистел ветер, и в его свисте плясала девка.

В данном сеттинге используются марийские боги, но их история чуть изменена в угоду мифологии авторского мира.

См. примечания

Загоняют мертвецам под ногти