Дети Зимы: Волчонок

Тени из кошмара вернулись. Выпутался Эрхаан из их рук, наутек пустился, но угодил в мшистую жижу. Побрел, шарахаясь от вспышек, что вспарывали мрак.

Изогнулся растерзанный батюшка, как люди не изгибаются. Березы замкнули прутьями. Закричал Эрхаан, но ни звука не покинуло его горла.

Поднялось на задние лапы чудище. Подхватив князя, затрясло им. Болталась голова Вараша, то и дело доверчиво демонстрируя вспоротое горло. Внутренности выпадали из живота комьями. Булькнув, погружались на дно.

Холодный пот заливал Эрхаану глаза. Не помочь было батюшке. А тварь хохотала, и от её хохота мир ходил ходуном. По бедра была уже стоячая жижа. Загребал руками Эрхаан в поисках опоры. Перекинуться надеялся, но тени подоспели. Провели когтями вдоль хребта юноши, и его позвонки, заострившись, пробили плоть шипами.

Упал Эрхаан. Срезали тени ему мочку правого уха. Левую бровь и скулу пропахали что плуг землю. Трепыхнулся Эрхаан, попытался дать теням отпор, да они обступили плотнее. Принялись снимать с княжича кожу. Присосавшись к плоти пиявками, тянули кровь из обессилевшего юноши. Учащенно вздымалась грудь погружающегося все глубже и глубже в топь Эрхаана, пока та не сомкнулась над его головой.

- Ежели очнется, авось год протянет, - старческий голос просочился сквозь пелену горячки. Не мог Эрхаан шевельнуться, не мог показать, что пришел в себя. По ломтику откусывали от него тени, пока внимал юноша своему приговору. – Калека он. Не поднять ему меча, не пустить стрелы, на коня не сесть, - влага скатилась слезами из уголков закрытых глаз. – И не перекинуться...

Свыкся Эрхаан со своей темницей: кошмаром про батюшку и чудище, мукой, ворочающейся на краю сознания, и тьмой, что не желала его отпускать. Или это он её не отпускал?

Если расстаться с ней, все станет гораздо хуже. Кошмар сокрушит жизнью, тени превратятся в собственное искорёженное тело. Почему смерть поступила с ним столь жестоко? Почему отвергла?

Сипящий вдох. Подушки, одеяла, чье-то присутствие. Менялись повязки. Тряпица поила водой точно дитя малое, и гнев всколыхнулся во мраке. Вынудил полупрозрачные веки дрогнуть, а мглистые очи распахнуться и обнаружить, что сколько ни моргай, очертания вещей не обретут четкости, не ослабнет давление на глазницы.

- Очнулся! Очнулся! – Пятно вскочило с лавки, и лишь по голосу Эрхаан узнал в нем Пашаче. Боль ввинчивалась в виски, разбухая в черепе.

Закрыл глаза Эрхаан. Нижнюю губу закусил, не выпуская крика. Тени разделяли его слепое в своем бешенстве отчаянье. Теперь он был одним из них. Сломанной куклой. Латаным-перелатаным.

Всё валилось из рук. Скособочило плечи, сгорбило спину. Неповоротливого, отяжелевшего в любом своем проявлении Эрхаана словно заковали в доспех, лишенный сочленений.

- Не спешите, - кормила с ложечки Пашаче.

Противно дрожал левый уголок губ юноши. Лилась жидкая каша изо рта, падала комками на тряпку, как падали внутренности батюшки в топи кошмара. Тошнота гудела в желудке осиным гнездом. Кашель обосновался в груди. С трудом отхаркивалась слизь после отвара из почек сосны.

Ярость разгорелась пуще прежнего, когда Пашаче промокнула Эрхаану рот. Улыбнулась жалостливо, и Эрхаану захотелось её задушить. Выколоть каре-голубые глаза, уста плетью раскроить до брызнувших обломков зубов, чтобы не смела так глядеть, не смела так улыбаться!

Валилась каша! Протестующе замычал Эрхаан, пуская слюни. Откинувшись на подушки, взвился воплем в пронзившей его боли. Сальными прядями от Пашаче завесился.

Сгиньте. Сгиньте все! Исчезнуть бы, раствориться бесследно! Умереть!

Слуги скрупулёзно обрабатывали пролежни Эрхаана, ноги ему разминали, березовыми вениками похлопывали. Плавали еловые почки на поверхности воды в бадье, куда окунули княжича.

Жгучий стыд подпалил его уши. Касались его, переходя грань приличий сухо и безучастно, как с вещью. Противно было Эрхаану. Противно от самого себя, которого старательно мыли, в чистое рядили, на свежее ложе укладывали.

Пристала липкость меж лопаток. Очаги нарывов лениво сползали с бедер к коленям. Молил Эрхаан, отринув гордость:

- Да-а-а-й, - заберите то, что проникало в его кости, вскрывая нарывы. - Да-а-а-ай.

Крепилась Пашаче. Нельзя было усердствовать с отваром белладонны, но княжич перешел на брань и бессвязные проклятья, терзая ворот своей рубахи скрюченными судорогой пальцами, и выл-выл.

- Да-а-а-ай! - Пожар пылал в его зрачках.

Залилась Пашаче слезами, всё же подставляя юноше чарку. Невмоготу было выносить его страдание. Всхлипнул Эрхаан, жадно глотая. Калёные лезвия застряли в его плоти, прекратив кромсать. Вместо них сны принялись кромсать его разум.

Являлась в них к Эрхаану Тайга. Под лапами пружинила мхом, орешником по загривку любовно гладила. Ивы качались на берегу Вытлы. Вересковая поляна, мох на камнях, грибы на пнях.

Просыпался Эрхаан в глухих рыданиях, а тени у его ложа представили, каково это было, мчаться волком, ловким, сильным...

Княгиня несла бдение у изголовья Эрхаана, когда Аксар проник в опочивальню.

Он вернулся только вчера вечером, но уже осунулся и посерел. Остановился взором на стенающем во сне лежащем на боку брате, на том, что от него осталось.

Уже не сильное, не крепкосбитое, не полное надежд. Живой труп. Скорчился в позе ребенка в материнской утробе, весь угловатый. Между вывернутыми ногами зажата подушка, что облегчить боль трущихся друг о друга костей. Хребет напоминал тугую луку. Одна рука беззащитно прижата к груди, будто Эрхаан мерз или защищался.

Могила отца под елью, хладная земля.

- Ему необходимы силы, - прошептала Амаана, проколов кожу на ладони Аксара, и предостерегла, заметив ледяной блеск в очах сына. – То запретная ворожба, и кровь твоя особая. Никому её не давай. Сгубит, коли ошибиться.

На это Аксар неохотно кивнул и зализал царапину. Пожертвовала Амаана и свою кровь. Позволила стечь по запястью пару капель в чарку, прежде чем протянуть его Аксару и даже не дрогнуть, когда тот приник к ране.

Отразила поверхность отвара Зимова Сына, утоляющего голод, который пробудили в нем в Чертогах, голод, что навсегда стал ему спутником, голод, который Аксар презирал.

Не страшилась Амаана, что дремлющая на лавке Пашаче вдруг проснется и застанет их. Тайна Аксара была ей известна, на её руках тоже белели звездами следы мальчишечьих клыков. Добровольное подношение, хоть как-то облегчающее совесть Аксара.

- Спасибо, - выдохнул мальчик, и Амаана, приподняв голову Эрхаана, приставила чарку к его устам.

- Не могу и тебя потерять, мой боотур.

***

Эрхаан отбросил посох, но его решительность быстро иссякла. Не вышло степенно ступить спиной в ржаное поле, не вышло не шататься, словно под напором ураганного ветра, покрываясь испариной, точно он пробежал сотню верст, а не сделал двадцать шагов.

Задевали друг друга вывернутые внутрь колени, «загребал» шаг, отдаваясь тупой вибрацией в поясницу. Правое плечо завалилось вперед, к груди, стало короче и ниже левого, при попытках выпрямиться задирающегося к уху. Опустилась голова, ссутулился хребет, тоже вперед свернулся за скошенными плечами.

Стрижи сетовали на превратности судьбы, а Эрхаан благодарил сумерки за то, что они скрыли, как слюна сочилась из уголка его рта, по подбородку стекала. Утереть её. Сгрести колосья левой рукой. Дернуть, прикладывая несравненно больше усилий, чем потребовалось бы раньше. Зажгло пламенем мышцы.

Перебиваясь сипами, выволок Эрхаан свое пудовое тело за пределы поля, и подоспевший к нему Алекша узрел злобу в мглистых очах. Остервенелую, что загнанный в западню зверь, готовую убивать. Да тут же устыдился Алекша своих мыслей. Измученно глядел княжич, затравленно.

Перехватил его под локти карт, но как бы невзначай, будто хотел лишь разглядеть улов.

– Ну вот, княжич! – Воскликнул. - Аж двойной колос! А вы боялись, что ворожить более не способны. При вас силушка. Будете и дальше моё ремесло постигать, а коли пожелаете, то в избушку вас возьму, чтобы не приходилось на повозке через весь город добираться.

- Да-а, - выдавил на то Эрхаан. Нашарив пальцы Алекши на своем локте, впился в них отросшими ногтями, сильнее наваливаясь. Опять потекла слюна. Задергался левый уголок губ. Слова о зубы запинались. – За-а-а-ер-и-и-и м-м-ме-е-я-я-я.

Не глазейте и не отводите взор. Не шушукайтесь и не притворяйтесь, будто его не существует. Не бегите, когда ещё не позвал, и не покидайте.

Из крайности в крайность швыряло Эрхаана. Только он порадовался, что челядь помогала ему собираться, как впал в неистовство и огрел первую подвернувшуюся ему девку посохом да из ложницы всех погнал. Стёк по захлопнувшейся двери обрывками оголенных нервов.

Полгода слились для него в бесконечный день. Пришлось заново учиться сидеть, ходить. Чудом получилось. Эрхаан не выдержал бы остаться лежачим. Придумал бы как удавиться. Пояском ли, подушкой ли. Упал бы так, чтобы наверняка свернуть шею.

Мать, к груди прижимавшая. Кангыж, таскавший ему калитки с карамельными яблоками. Аксар тоже наведывался. Болтал попусту о том, о сем, заполняя тишину, точно тяготился ею. Тяготился обществом калечного брата. О Чертогах не заикался.

Жалел меня? Из снисхождения душу не травил? Экий милосердный. Не соперник я тебе больше. Так, пыль под ногами.

Некстати всплыла в памяти Ингерда, и Эрхаан процедил с плохо скрываемой ненавистью:

- П-п-оди-и про-о-очь, - перебивая брата, сказывающего, как он нянчился с младшей сестрой. Замолк Аксар, но для Эрхаан его смятение было слабым утешением. - Не прихо-о-о-ди бош-ш-ше. Не хочу т-т-тебя ви-и-деть.

Всё равно мало боли отразилось на лице брата.

- Ник-к-огда! – Брызнула слюна оскаленного рта. Мало! Впиться бы клыками в брата, содрать его светлый лик маской подобной той, что красовалась на черепе твари.

Отвернулся Эрхаан от Аксара, а тот прошептал в раскаянье:

- Прости.

За что? Если ударить тебя посохом, расколется твой череп под льняными кудрями?

Покосился Эрхаана на брата, примериваясь, да тот встал. В дверях оглянулся. Красивый, статный! Хрусталь, мрамор и серебро. А ничтожная рухлядь на ложе загнивала. Ложку с трудом держала, говорила, что мямлила, а самостоятельно помыться вовсе была не в состоянии.

Как вышел Аксар, заглушил Эрхаан свой рык о подушку, в волосы впился, на предплечьях рытвины пропахал ногтями. Забился в ловушке, из которой не было выхода, и бился, обрушивая на свое и так больное тело ещё больше боли, пока слуги его не скрутили, не разжали ему силой челюсти и не влили успокаивающий отвар.

Участливо внимали тени снам о Тайге, которая предала, а взамен приносили иные сны, бессмысленные что разрозненные осколки.

- Сам сделал? - Серьги в златых когтях цвели розами родохрозита.

- Сам, госпожа Ваерга. Если они вам по душе, берите. Это будет для меня честью.

Честью. Ха.

- Ну что за хороший мальчик, - проворковала Ваерга.

Завороженно наблюдал Гранко, как она сняла свои прежние серьги и надела созданные им. Потаенный замысел зрел на её сердце, а перед ней стоял доверчивый юноша, который мог пригодиться.

Эрхаан обошелся бы узелком, но мать настояла на дорожном сундуке. Созерцал юноша атлас ночи за слюдяным оконцем. Последняя его ночь в детинце гремела пиром. Завтра Алекша заберет в избу у березовой рощи, где, кто знает, может удастся княжичу обрести покой. Покой перед своей кончиной.

А тени слизывали отголоски пира из-под закрытой двери. Прибыла невеста Кангыжа - Божана. Прибыл и Иляш Падницкий, но без сына, который хворал. Его отсутствие не помешало княгине и Иляшу скрепить договорённость о браке. Даже Аксар обзавелся невестой ...

Что ж. Правильно поступила Мавва. Кто польстится калекой? Все равно скоро подыхать.

Распирал Эрхаана смех. Слез юноша с сундука и пошаркал под стук посоха по сеням в семейную горницу, после в божницу. В передние сени не сунулся, чтобы ни на кого не наткнуться. Прошел через думную палату.

Тени столпились за его спиной, когда Эрхаан приоткрыл дверь в престольную горницу. Пир плескался морем пятен. Любезно вынес прищурившемуся Эрхаану обрывки разговоров, а разум юноши уже дорисовал, как восседала матушка на престоле, как Кангыж расположился по правую от неё руку с Божаной, а Аксар с Маввой по левую.

Подняла тост княгиня. Дрогнул Эрхаан ресницами. Не было ему места среди них. Не было места под их солнцем. Не пригласили на пир, чтобы не смущать гостей его видом, да и его самого не тревожить, да отчего-то все равно было больно Эрхаану. Закончился его мир, его будущее, а их остались и продолжились.

Впитывал смех и улыбки Эрхаан отравой и сам улыбался криво-косо, поднимая дрожащей рукой тост невидимой чарки и горюя над прахом своих чаяний.