Дети Зимы: Волчонок

Проснулся Воронёнок, словно из омута вынырнул. Почти потухла свеча. Тени, примостившись на плече Иволги, смотрели на Воронёнка провалами глазниц. Тени, усевшись на подушке Огневицы, смотрели на Воронёнка провалами глазниц. Тени, катаясь на груди Горко вверх и вниз, смотрели на Воронёнка провалами глазниц.

Прежде чем провести когтями по шее мальчонки, нащупывая невидимую нить. Неспособный шевельнуться, издал Воронёнок приглушенный вдох, и тени встали. Встал за ними и Воронёнок безвольной куклой. В полудреме перешагнул через Горко.

Дрогнул огонек свечи. Ступил Воронёнок за порог туда, где река теней обернулась океаном, но отчего-то видел мальчонка неровный пол. Смутно осознавал, что не должно так быть, а мгла увлекала его течением, смыкаясь колодками на лодыжках.

Вспыхнули синевато-зеленым прожилки серафинита. Гул окружил Вороненка материнской песней.

Держась за стену, спустился мальчонка по лестнице в Нижние Чертоги. Сырость свербела в его носу, гнилостный вкус - во рту. Последовали за мальчонкой серафинитовые всполохи, чтобы потухнуть у подножия лестницы. Затхлое дыхание горы сдуло пряди со лба Воронёнка. Усилился гул. Он и был непроглядной мглой. Он и был Воронёнком.

Нечто коснулось его губ, раскрывая давлением. Полилось в рот. Невольно сглотнул Воронёнок, и нечто затхлое, промозглое спустилось к его желудку. Напряжение стало нестерпимым. Точно Воронёнка схватили за грудки и трясли, трясли, трясли.

Кормила гора давящегося глотками Вороненка. Насильно кормила его, взмокшего в хватке мглы.

Хлад уступил жару. На ладонях вздулись пузыри. Распалась мгла. Разводы породы на стенах скривились ликами. Завихрилось пламя в руках сидящего на полу Воронёнка, перепуганного, но счастливого. Расхохоталась гора.

Пей, птенчик. Кушай, птенчик. Щедра была мать. Многое сулила. Пепел на языке, прах на зубах, чары в венах. Пусть наполнится твоя чаша, чтобы можно было её испить.

Проснулся Воронёнок, словно из омута вынырнул. Ровно горела свеча.

- Что с тобой? – Спросила Иволга. Явь иль всё ещё сон? Да подушечки девичьих пальцев, проведшие по щеке мальчика, ощущались прекрасно настоящими. - Дурное приснилось?

***

- В Птичник мало кто наведывается, – Белый вел Вороненка по винтовой лестнице. Если бы Иволга не обрядила мальчонку в подбитую мехом накидку, он бы давно окоченел.

Блеклый свет проникал через бойницы и оконца в крыше башни, но стены серого камня, лишенные письмен породы, выглядели уныло. Казалось, в их монохромности можно ненароком раствориться, но пугало Воронёнка не это, а отсутствие гула.

Даже не подозревал мальчонка, как без него тоскливо. Стоило войти в Птичник, и гул остался за его пределами, словно что-то не пускало, а в наступившей тишине Воронёнка как из утробы вытащили и вышвырнули на произвол судьбы.

Не помогали птицы. Их клекот, постукивание когтей по жердям и шорох перьев были жалкими по сравнению с обволакивающим гласом горы. Дотронулся Воронёнок до своих ушей. Может он слух потерял? Захотелось сжаться в комочек, скатиться по лестнице и юркнуть обратно в темноту.

- Это с непривычки, - произнес Белый нарочито громко, убеждая мальчонку, что тот не оглох.

- Для чего они здесь? – Указал Вороненок на птиц.

- Они служат Зиме и её Детям. Вести приносят, за землями присматривают. Я иногда их подкармливаю. Они красивые.

В последнем Воронёнок сомневался. Глянул на орлицу, которая прекратила чистить свой хвост и уставилась на мальчонку желтыми очами. Желтыми как глаза Белого, но равнодушными.

- Ты встречал Хан-Кьяле?

- Нет.

- А Кышт-Кьяле?

- Однажды встретил. Мужчину. Он был как медведь из сказки Самоцвета. Громадный, бородатый. Я не посмел на него глазеть. Затаился.

- Почему? – Ладонь Белого была наощупь не такая шершаво-грубая, как у Горко.

- Испугался, да так, что думал, помру.

- Почему?

- Вдруг я бы оскорбил его взор.

- Почему?

Белый покосился на Воронёнка в неуверенности, но все же сдвинул пряди с левой стороны своего лица. Вместо ушной раковины у юноши было маленькое отверстие и обрубок похожий на сморщенную гусеницу.

– Мы не были избраны даже Акк-Кьяле. Тому мужчине вряд ли бы пришелся по душе мой жалкий вид, - вернул на место пряди Белый. Остаток пути до выступа юноша и мальчик молчали, и только ступени крошились стоптанными краями под их ногами.

Белый подсадил Воронёнка и забрался следом. Зябко запахнул полы накидки мальчонка, в бойницу высунулся. Небо жалось к безликим горным склонам. Не было снаружи гула. Только ещё бо́льшая пустота.

- Иногда в облаках можно отыскать очертания знакомых вещей, - воодушевленно поделился Белый. - Словно небеса разговаривают. Я люблю здесь бывать.

- Колдовать?

- Нет. Здесь не колдуется. Я размышляю. Жаль, Самоцвет в Птичнике не нравится.

- Белый, почему вы хотите уйти?

Вопрос Воронёнка Белого удивил. А мальчонка продолжил, утерев нос рукавом:

- Здесь же хорошо. А там...откуда вы знаете, как там? Вдруг ужасно-преужасно?

- Ты прав. Мы толком ничего не знаем о внешнем мире. У нас есть только картинки как те, что показывает Иволга, убранства горы, подношения Зиме, и сказки с песнями, доставшиеся от Старши́х, а им от их Старши́х.

Спешно кивнул Воронёнок на слова Белого да вновь насупился, потому как лик юноши озарила надежда.

- Но у нас есть чувство. Мягкое, яркое, как признание в любви. И ты вдруг понимаешь, столь ясно, будто вспыхнул огонь после многолетней мглы. Гора не наш дом. Наш дом где-то за её пределами. Ждет, когда мы придем.

- У меня нет такого чувства, - сказал Воронёнок.

- Ничего. Ты ведь любимец горы. Вон как быстро огнем овладел. Возможно она твой дом.

- Но если вы уйдете, я останусь один! – Взорвался Воронёнок. – Не хочу быть один! Не хочу! Почему бы вам не остаться? Останьтесь!

За своим криком не заметил Воронёнок, как не заметил и Белый, что повернулись к ним обитатели Птичника. Гул был в их пристальных взорах, гул был на кончиках клювов, гул жадно ловил каждое слово. Осклабилась за порогом чужая воля. Увидел Белый в обсидиане детских очей извилистые коридоры. Увидел гору и её извращенную суть.

- Прости. Нам лучше уйти. Гора благосклонна, но что-то в ней не так.

***

Отчего-то не стучало долото Горко, отчего-то не разносилось песен Огневицы. Может не было юноши и девицы в Мастерской, да куда же они запропастились, не явившиеся на трапезу, в саду что поселившиеся.

Поникло незаконченное полотно на лавке. Не оказалось Горко у мраморной глыбы. Но то только на первый взгляд, ведь стоило Воронёнку приблизиться, погладив по голове сначала кабанчика, потом пантеру, как заслышал мальчонка странные вздохи. Источник сих звуков обнаружил за глыбой.

Вжал юноша Огневицу в мозаичную стену, подхватив под бедра. Пылко выцеловывал винное пятно её шеи, пока выгибалась девица в его хватке, трепетала пойманной в силки добычей и словно норовила вырваться, и в то же время ещё сильнее цеплялась за плечи Горко. Зарылась пальцами в каштановые кудри на его затылке, потянула, призывая подняться выше, накрыть её распахнутые призывом губы.

Они сминали друг друга, боролись, задыхаясь. Кто первым уступит, кто первым не выдержит. Целовались до головокружения, впиваясь, что умирая от жажды. Блуждали шестипалые ладони по изгибам девичьего тела. Ближе к себе прижимали, ближе, хотя ближе - срастись костями.

Горко сдался первым. Тяжело дыша, оторвался от опухших девичьих губ и обхватил ладонью шею Огневицы, бьющуюся жилку считал поцелуем.

Сползшие поневы обнажали мягкие бедра девицы. Слетел с её уст протяжный стон, когда ладони Горко забрались к ней под рубаху. Содрогнулась Огневица, поджала пальцы на ногах, тазом вильнула. Приоткрыв глаза, хватанула ртом воздух. И увидела оторопевшего Воронёнка.

На девичий вскрик Горко отступил. Обернулся. Метался взгляд обсидиановых очей Воронёнка между юношей и девицей. Плаксиво скривился рот.

- Всё хорошо, - вкрадчиво уверил Горко.

Огневица за его спиной в панике оправляла поневы. Сама готова была расплакаться от переизбытка чувств, и юноша приобнял её за плечи.

- Понимаешь, птенец, когда люди любят друг друга, им хочется одарить лаской.

- Поэтому ты пытался съесть Огневицу?

Минута потребовалась Горко на осознание. Ещё минута на то, чтобы просмеяться.

- Что ты! Не пытался я её съесть. Лишь целовал.

Однако Воронёнок повел головой.

- Неправда! Меня Иволга так не целует!

- Это другая любовь и другие поцелуи. Взрослые, сладкие...

- Цыц! – Шикнула на Горко Огневица. Заворковала нервно. – Ты что-то хотел, птенчик? Сверток вон принес.

- Это с трапезы вам.

- Так давай поедим.

Но Воронёнок снова мотнул головой, сделавшись серьезным-пресерьезным.

- Ты любишь Огневицу как взрослый? – Уточнил, и выпалил Горко столь громко, что сама гора его услышала.

- Очень!