Глава 10. Пепел крыльев
Когда на дворе появилась первая волокуша, Амаана почувствовала, как что-то оборвалось у неё в животе. Плащ накрывал лежащего, но она выхватила взором свесившуюся руку, печатку на мизинце. Она услышала запах. Удушливый металлический запах, которому не было конца и края.
Когда на дворе появилась вторая волокуша, Амаана подавилась вдохом. Серое небо. Угольная хвоя. Впервые в жизни ей не хватило смелости приглядеться. Впервые в жизни она отвела глаза. Задвоился, затроился взор в хмари, словно беспощадно били по зеркальцу, дробя.
Прекратите. Умоляю!
Плащ Яруша, закрывший Вараша, пропитался кровью. Сам Яруш стоял у волокуши, и его тусклое лицо, его поникшие плечи объясняли яснее любых покаяний.
- Хозяйка?
Погас взмах женской руки. Повисла она плетью вдоль тела. Низ живота скрутило, липкий жар залил бедра.
- Помилуй, Шочын Ава. Повитуху! – Завизжала Пашаче, оседая под тяжестью завалившейся княгини. - Скорее! Помогите! Помогите!
Это был дурной сон. Дурной сон в ненастную ночь. Стоило перевернуться на другой бок, Вараш был бы рядом. Стоило перевернуться на бок, можно было бы закинуть ногу ему на бедро.
Остыли простыни.
Она кричала, намереваясь выдрать когтями свои легкие, и визг её раскалывался под потолком. Мог бы, раскрошил бы балки. Мог бы, раздробил бы стены. Рвала Амаана простыни, тужась и жмурясь до кровавых пятен. Пятен, что замарали плащ воеводы.
Это был дурной сон! Дурной сон, который растает дымкой, и ничего не будет о нем напоминать. Увидит Амаана своё отражение в очах сумрачной хвои, услышит перекатывающийся хрипотцой голос, глубокий, что Серебряное озеро, ощутит пальцы на своей щеке. Вараш продолжит ей принадлежать, как и было предначертано судьбой.
Десять лет назад в их ночь любви и прощания перед боем с халлазарами он изумлялся её испепеляющему страху, изумлялся мысли, что может погибнуть. Смерти было преступно рано его забирать в его двадцать девять лет. Столь же преступно ей было забрать его в тридцать девять.
- Хозяйка, хозяйка, - ей пытались помочь, но она обнажила клыки, она отмахнулась, она захлёбывалась животным воем. Она упала на истерзанные, насквозь пропитанные потом и кровью простыни, и ей показалось, что её сердце перестало биться, и лишь когда раздался крик новорожденного, когда перерезали пуповину на веретене, Амаана открыла глаза.
Младенца завернули в её рубаху и положили подле неё молча, потому как нечего было сказать. Дитя не увидит отца. Никогда его не узнает.
Взяла Амаана крохотную ручку дочери в свою. После допечет недоношенную малышку в печи, а сейчас ей было пусто и холодно словно в Тайге в морозную ночь. Да. В полярную ночь без единого огня в небе. Для Амааны эти огни больше никогда не зажгутся...
- Хозяюшка, покровительница наша! Просим, молим! Куда вы? – Челядь падала ей в ноги, но она всё равно явилась в божницу подобная ведьме в неподпоясанной грязной рубахе, нечёсаная, с пролегшими тенями под очами, в которых тлело пепелище.
- Выйдите, - стегнула приказом.
У изголовья умершего поставили три свечи. Одна предназначалась Киямату, властителю мертвых. Вторая его помощникам - обсидиановым змейкам. А последняя покойнику. Пройдет его душа испытание, и, воспарив ястребом, отыщет на заоблачных просторах родовое древо, чтобы когда-нибудь заново явиться в мир. Мир, который потерял Вараша.
Окаменели его гордые черты. Обводили их женские пальцы, запоминая каждую морщинку, родинку, волосок, сцеловывали губы. Тщетной была попытка отогреть. Приподняла Амаана накрывающее мужа одеяло, и рыдания вырвались скулежом:
- Ва-а-а-раш.
Скрывало одеяло омытое, подлатанное, но такое не зашить. Такое не исправить.
Сняла Амаана с шеи Вараша его амулет-гау и некогда сделанный ею самой оберег. Себе на шею надела. Выпустила скорбь, воя до сипоты, уткнувшись мужу в шею. Его сердце не билось. Вопли же били как ножом. Отчего не кончалась боль? Отчего ширилась?
Он не мог ей ответить. Он не мог утешить. Запрокинула Амаана голову. Она искусала свои губы в мясо, она мяла руку мужа в своих. Руку, к которой пришили оторванные пальцы. Разъедала соль горючая, повисая ниточкой слюны.
За что, Боги? За какое прегрешение?
Потеряла Амаана счет времени. Обратилась изваянием. Ещё одной мертвой. Колокол храма гудел печально. Колокол храма гудел поминальным набатом.
На дворе Яруш донимал старого карта. На дворе Яруш собирал гридней, чтобы найти убийцу. Плевать, нечисть иль медведь. Он найдет его и собственными руками удавит. Текли слезы по заросшим бородой щекам, и гридни разделяли его скорбь, позволяя течь собственным слезам.
В опочивальне Эрхаана Пашаче отдавала распоряжения слугам, когда княжич оборвался свистящим дыханием. Застыла Пашаче, застыл Алекша, промывавший раны Эрхаана отваром из коры калины.
Взглянули они на разгладившийся юношеский лик. Проверил карт биение сердца. Пашаче зажала себе рот, но дребезжащий вопль всё равно прорезался. Тишина воцарилась в ложнице, скатываясь ватой по углам. Её нарушил ветер. Яростно постучался в окно.
- Нужно освободить душу, - произнес Алекша севший голосом.
Поднявшись, отпер створку, впуская в опочивальню снежные вихри. Девичье хихиканье струилось в гласе ветра. Вой взлетел над псарней. Подкосились лапы Зарянки. Тявкнув напоследок, будто приветствуя хозяина, упала сука лайки, приняв смерть.
- Алекша..., - пролепетала Пашаче, и карт обернулся.
Поднялась грудь княжича с натужным нечеловеческим стоном, распадающимся на разные голоса. Опустилась и вновь поднялась в затрудненном дыхании.
- Ожил, - прошептал кто-то из челяди в ужасе, и кинулся Алекша к Эрхаану...
- Я отыщу вас, ястреб мой, - Амаана поцеловала Вараша в лоб, в сомкнутые веки. Последними накрыла его уста. – А пока ваше сберегу. Сыновей. Дочь. Миштаву. Красавицу. Умелицу. Летите, князь мой, душа моя, мой Вараш.
Эрхаан теплился угольком. Заштопанный, туго-натуго перевязанный, можжевельником обложенный, травами окуренный, белладонной одурманенный. Всё что могли, сделали. Бдел Алекша после ложа княжича дни и ночи, читая заговоры и вкладывая в них свет своей души.
- Летнему цвету зимой не распускаться, боли навек прекращаться. Не от папоротникову цвету, не от камени воды, от княжича ни руды. Как веточка к деревцу прирастает, так кости у княжича едины становятся...
***
Ветвь боярышника покоилась на груди, лишившейся дыхания. Повязали пояс на правую сторону, скрепили борта белого с синей вышивкой кафтана нитками. Протянули нити и вдоль тела – красную, златую и черную. Спустится по ним князь в загробный мир. Положили ему с собой и раковины каури, чтобы обсидиановые змейки не жалили. Отороченная соболем шапка накрыла голову. Чернено было серебро гривны и вплетенных в волосы бусин.
- Как душа с телом расставалася,
Расставалася, не простилася,
Не простилася, воротилася:
«Уж прости-прощай, тело белое,
Как тебе, земле, во землю идти,
А как вам, костям, во гробу лежать,
А как мне, душе, мне ответ держать».
Осиротев, брел люд за гробом плачами-жалеями.
- Укатился месяц ястребов
За горы да за высокия,
За лес ушел да за дремучая,
За облачка ушел да за ходячия,
За часты звездушки да подвосточныя.
Княгиня ехала во главе процессии. Кангыж сидел перед ней. Подкопали гридни корни высокой ели, ели старой, и опустили в яму гроб дубовый, обратив головой на север. Засыпали под всеобщие рыдания да сожгли лапник, по которому пришла процессия.
Мирно спи, покойник. Не возвращайся силою нечистой.
В божнице работа спорилась: присоединился лик Вараша к ликам его предшественников. Натопили печи можжевеловыми дровами, обновили веточки над дверьми.
Слушала княгиня сдавленное дыхание Эрхаана. Изошли её слезы, окостенело сердце, насмерть раненое.
- Волчок мой, - смоченной в травяном настое тряпицей утирала пот с висков сына. - Мой боотур.
А как Минош преждевременно вернулся с полюдья, получив страшную весть, призвала княгиня его и Яруша. Встали они перед ней, восседающей на ястребином престоле. Когти подлокотников были под её рысьими когтями. На коленях сидел притихший Кангыж.
- Внимаем воле вашей, хозяйка, - поклонились Яруш и Минош, и отчеканила княгиня.
- Кангыж – законный наследник. Присягу ему принесли, и сия присяга силу имеет. Как исполнится ему шестнадцать, воссядет он на престол, но пока он мал, я буду править, как жена князя и замена его. Подчинитесь вы тому?
Кивнули единодушно воеводы, да рысь в женском обличие даже не моргнула, желая удостовериться, что они действительно приняли ею сказанное. Потому грянули хором воеводы:
- Подчинимся, хозяйка! Правьте мудро, пока сын ваш не вступит в возраст и отцовский титул не унаследует. Клянемся служить вам верой и правдой до конца своих дней.
От их тона несколько смягчились жесткие губы, не показывая клыков. Вытянула свою правую руку Амаана, и приложились мужчины к печатке Вараша на её большом пальце. Подавила Амаана вздох облегчения.
- Яруш, хочу сосватать Кангыжу дочь Земовита Старгородского. Он имеет наиболее обширные владения и пользуется влиянием. Чтобы уберечь его от дурных помыслов, мы приобщим его к роду Тоичей. Пошли сватов к его дочке. Быть ей будущей княгиней Кангыжу.
- Будет исполнено, хозяйка!
- Миштаву же сватаю за Горана, сына Иляша Падницкого. Уравновесит то честь, оказанную Земовиту. Ни один из наместников не должен быть выше другого, ни один из них не должен забываться. Яруш, и это тебе поручаю.
- Будет исполнено, хозяйка!
- Про твою дочь тоже не забываю. Выйдет Мавва за Аксара. Ты верно служил моему мужу, - побагровел на слова княгини Яруш в забористом стыде. – Я не виню тебя. Твой род останется связан с Тоичами.
- Благод... - откашлялся Яруш. – ...благодарю, хозяйка.
- Минош, позаботься о Пашаче. Ежели родит, станет ваше дитя другом моим детям и добьется высот отца.
- Не достоин я того, хозяйка.
- Мне решать, достоин или нет. Продолжайте нести службу и защищайте нашу семью. А теперь созывайте боярский совет. И им нужно подтвердить свою добрую волю.