Глава 9. Росомаха
Аксар беспокойно вертелся у зеркала. Облаченный в синий кафтан с узором посеребренных ветвей, оправил кушак, грудь колесом выпятил, но все равно счет себя недостаточно представительным.
- Ты что девка прихорашиваешься, – Эрхаан присел на ложе. Серебряные птицы парили по ночи его кафтана, червленые яхонты окропили ворот.
- Будто ты не волнуешься, - буркнул Аксар, глядя на отражение брата и на свое отражение, во всем ему проигрывающее.
- А чего волноваться? – Закинул ногу на ногу Эрхаан, и Аксар надулся в зависти. К крепкой фигуре брата, к его грубоватому лику, несущему отпечаток пудового упрямства, к его очам, мглистым знанием, которое положено взрослым. Даже темная щетина уже пробилась на щеках и подбородке Эрхаана, и всякое утро он сбривал её, потому как она пока росла неровно.
Непроизвольно провел Аксар по своему подбородку. Гладко. Вот бы у Ингерды нашелся какой заговор, чтобы вырасти и сравняться с братом, буркнувшим «пора». Хотя бы ненадолго снова разделить мир на двоих.
Еле поспевал Аксар за размашистой поступью Эрхаана. У дверей престольной горницы потянулся взять его за руку, но осекся.
Горница изнывала в свете светильников что в летнем пекле. Роспись и резьба сплошь покрывали стены, потолок, дверные и оконные проемы, отчего гости словно отдыхали в саду яркими птицами. Печь лоснилась изразцами. Пол застилали заморские ковры, столы - скатерти с кружевами, а длинные лавки – бархатное сукно.
Стоило братья погрузиться в кривящееся марево, волны прокатились по гостям как от пущенной в пруд блинчиком гальки.
- Княжичи пожаловали, - раз круг.
- Экие мо́лодцы, - два круг.
- Который Зимов? Светленький? – Три круг.
- Чернявый на Вараша чем-то похож, – четыре.
- Родной самый младший. Вон воевода его сопровождает, - пять круг. Потонула галька.
- Сыновья мои, - поприветствовал Вараш поклонившихся ему вперед Яруша и Кангыжа братьев.
Облаченный в безукоризненную белизну алтабаса восседал князь на возвышении о двух ступенях за отдельным столом. Престол его был береза и бирюза, слоновья кость и серебро. Спинка распахнула ястребиные крылья, подлокотники навострили когти.
Опустились братья от отца по левую руку, по правую сел Кангыж. В белизне был семилетний княжич под стать Варашу и в его честь устроили пир.
Широкий стол протянулся справа от княжьего возвышения дорогой почета. Собрались за ним входящие в княжий совет бояре, стольный посадник, посадники уездные, а также уездные наместники.
Последних было двое – Земови́т рода Пястов и И́ляш рода Смаргдовичей, единственные передающие свой титул по наследству в отличие от рядовых посадников, назначаемых князем.
Земовита выделяла его тучность. Рдяной объярь плотно обтянул объемное брюхо. За перстнями было не углядеть коротких пальцев, за морковно-рыжей лопатой бороды - мясистых губ и двойного подбородка. Брови поникли плешивыми щетками над блеклыми глазками.
Сменил Земовит пять жен и всех извел. Кого в монастырь сослал, кого отравил, кого в темнице заморил. Шестая, нынешняя жена дочку ему на свет произвела, и пока был милостив к ней Земовит. Не выбрал девку помоложе.
Раньше была у него и пленница-миловка из халлазаров, даже сына родила – Саяна, молодого лиса. Прибыл он в Тойград вступить в княжескую дружину и упрочить положение своего отца.
На своем веку Земовит достаточно повидал. Его уезд некогда был отдельным Златославским княжеством. Населяли его, как и поныне, восточные мароши и вятичи. Но в юные года Земовита, только вставшего у власти, Златославия страшно пострадала от Великого Набега.
Вздыбилась тогда Степь под Ханом всех ханов и хлынула на север, сметая все на своем пути. Поскольку Златославия была южнее Чудского и Онарского княжеств, ей сильнее досталось. Добралась Орда аж до столицы – Ста́ргорода. Пожгла посад, через городские стены перевалила, детинец осадила - с той-то поры град после заново отстроили уже не в дереве, а в камне. Возможно пожженный Старгород и сдался бы на милость врагу, если бы не случилось чудо - пришли на выручку Пястам Тоичи в союзе со Смаргдовичами. Присоединились к их войскам воодушевившиеся остатки Земовитова войска, вновь обретя надежду на победу.
Вместе дали княжества отпор Хану всех ханов. А как изгнали неприятеля за свои границы – благоприятствовало им и то, что Хан всех ханов внезапно скончался, устроили совет Ямет рода Тоичей, Земовит рода Пястов и Рахкой рода Смаргдовичей. Продлился их совет три дня и три ночи, и порешили они на нем, что раз Ямет их объединил, так тому и быть – сохранят единство три рода и признают главенство Тоичей.
Стали Златославское и Чудское княжества уездами Онарского, а их князья – наместниками, сохранив за собой большую власть распоряжаться в своих владениях.
Граничил Старгородский уезд с Мазовским господарством. В бытности Златославией не раз воевал с ним, но также многое перенял. Не кланялись в Земовитовых владениях березовым рощам. Взамен них возводили белокаменные церкви и исповедовали оза́рство.
Иляш из рода Смаргдовичей, сын Рахкоя, ныне покойного, правил в Падницком уезде – он же бывшее княжество Чудское, населенное чуди́нами и мора́мами.
Облаченный на пиру в свои родовые цвета – зеленый и черный, худощавый и дерганный, темноволосый и темноглазый, с тонкими губами и змеиными чертами вытянутого лица, Иляш навевал дрожь на всякого, кто смотрел на него, и кто его слышал.
А чтобы услышать Иляша, не нужно было слышать его голоса – множество по-змеиному шипящих подвесок крепилось к застежкам его кафтана и поясу. Рукава и спина щерились тончайшей гематитовой чешуей.
Па́дница – стольный град Смаргдовичей, плоть от плоти Медной горы, слыла столь же сказочной, сколь и безумной.
Мол, была некогда у этой горы Хозяйка, а когда явились Смаргдовичи и принялись вырезать свой град, да вторгаться вглубь копями, Хозяйка обозлилась и прокляла их. Оттого рождались у Смаргдовичей исключительно сыновья, но чахлые. Немногие из них доживали до взрослого возраста. Коли доживали, или калечились, или со временем сходили с ума.
Жуткие легенды передавались из уст в уста. Про княгинь, прыгающих с Терема в пропасть. Про одержимых Хозяйкой князей. Сбрасывали они своих подданных с башенок, со змеиными барельефами толковали, над богатствами чахли и не покидали гору, словно стоило им выйти из неё, их жизнь оборвалась бы.
Иляш пока пребывал в здравом рассудке, но кто знает, когда он помешается, а его княгиня выкинется из Терема.
Яруш как княжий воевода сидел с посадниками и наместниками. Миноша княжичи усмотрели за третьим столом, изгибающимся углом.
Приложился Эрхаан к чарке с вишневым медом, подавился, откашлялся. И вдруг почувствовал прикосновение - Аксар стиснул ткань портов на его бедре. Пересеклись мглистые очи с очами студёными и обнаружили взаимное понимание.
Утомлял братьев пир и немереное количество собравшихся. Утомляло внимание – рассматривали их гости, косточки перемывали.
- Терпи, - шепнул Эрхаан, накрыв руку брата своей, и Аксар удрученно засопел.
В женской горнице царило не меньшее оживление. Потчевала княгиня жен и дочерей гостей. В слои ниспадающих алабаста и атласа укутанная, каменьями увешанная служила наглядным подтверждением процветания Тоичей.
- За Кангыжа! Вашего будущего князя! – Поднял чарку Вараш, серебрилась печатка на его мизинце. Устремились в потолок чарки гостей.
- Да будут года его долгими!
- Да будет правление его столь же мудрым как правление его отца!
- Да славятся Тоичи, ястребы вольные!
- Да множится их род!
Аксар выдохнул с облегчением, стоило им с Эрхааном улизнуть в крытые дощатые сени, пока посадники, наместники да бояре приносили Кангыжу клятву верности.
Оперся Эрхаан о перила, окинул взором озолотившийся сад, рощу родовую. Брат повис на перилах рядышком. Втянув носом прелый воздух, расплылся в улыбке и выдал:
- Зеленый тебе был бы больше к лицу.
Когда Эрхаан не ответил, продолжил, болтая ногами:
- Вот и справили именины.
- Теперь Кангыж выше нас обоих.
- Князем будет. Ты при нем воеводой, а я... - туча набежала на высокий лоб. – Я не знаю кто.
- Сын Зимов, - тускло подсказал Эрхаан, и Аксар нахохлился, точно промокший птенец.
- Я недавно понял, что с тех пор, как мне исполнилось четыре, я ни разу не справлял с вами Шорыкйол, - посетовал, выводя Эрхаана из себя. Тот чуть не выплюнул: «Нашел, на что сетовать», но льдистые очи окатили забористой тоской. - Знаю, тебя злит мое нытье. Чертоги... вполне хороши. И я должен... Но мне все равно грустно.
Эрхаану стоило не малых усилий не отвесить Аксару затрещину. Как он смел жаловаться на то, что ему, Эрхаану, было недоступно? На то, что позволяло Аксару превосходить его. Сдурел что ли?
- Мы с тобой отдалились после ухода Пашаче. Я не понимаю, почему. Я... - лепетал Аксар, доверительно подставив затылок под волчью пасть помрачневшего брата. - Через месяц встанет лед. Можно я отведенный до того срок с тобой проведу? Мы ведь ладили. А хочешь, взамен поведаю про науку сестрицы? Ингерда строго-настрого запретила, но в чем прок утаивать. Ты же со мной в лес сходишь, на санях прокатишь. Хочу, чтобы стало, как раньше... и забылось, что я Младший.
Эрхаан упрямо хранил молчание. Белели мальчишечьи пальцы на сумраке его рукава.
- Ты всегда им был и будешь, - пробурчал наконец.
- Но не всегда ты меня за это не любил, - сполз Аксар с перил. - Я не прошу меня любить. Только не не любить, - произнес в солнечное сплетение Эрхаану.
- Не его выбор, что он Сын Зимов, и не ваш выбор, что вы им не являетесь.
Да как он это делал? Как заставлял устыдиться, взглянув на себя со стороны? Потер Эрхаан переносицу, волосы со лба зачесал пятерней, зашипел сквозь зубы.
Пожалуй, не нужно было себя так вести. Пора быть мудрее. Как Аксар отправится на гору, можно поупражняться. Вдруг тоже выйдет перекинуться без ножа.
А Аксар все смотрел и смотрел снизу вверх взором звезд, печали и стужи, что хотела бы снова стать летом.
- Не не люблю я тебя, - произнес Эрхаан, скрыв смятение за кривой усмешкой. – Я был не в духе, а ты невесть что надумал и сырость развел. Если батюшка разрешит, в Лазурный Павильон поселимся. Станем там жить, пока снег не выпадет. А как выпадет, прокачу тебя на санях. Только вряд ли ладно выйдет, всё ж выпасть достаточно до́лжно. Лучше по твоему возвращению. Тогда...
Аксар его прервал. Обняв, спрятал лицо на широкой груди. Пахла метель той же гулкой пустотой, что и тьма тоннелей, горчила тем же страхом быть брошенным. Эрхаан позволил себе насладиться близостью, зарывшись в льняные кудри Аксара носом и вобрав их ледяной аромат, прежде чем молвить:
- Пора возвращаться. Сыть ещё не выносили.
- Но я уже не могу! У меня живот порвет!
- А ты кушак ослабь и ещё влезет.
Когда лед сковал реки, забрались в постель братья. Вместе заснули, а наутро проснулся только Эрхаан.
- Огонь не приемлет надменности, - мял Аксар в ладонях пламя что тесто. Эрхаан пожирал сие чудо вожделеющим взором. – Внутри нас с кровью течет, сердце кует, душой пылает. Нужно позвать его и выпустить...
Принялся заниматься Эрхаан тайком от брата, отринув сон и отдых, пока все тело не заныло от переутомления. Затлела искорка в ладони. Накрыло Эрхаана дежавю, как случилось с ним в детстве с выструганной из липки лошадкой.
Знакомо было то, как огонь перекатывается, как по предплечью расползается, как в воронку скручивается. Металл плавит, плавит песок.
- Братец! – Чирикнул Аксар, когда Эрхаан, выкинув столб пламени, перехватил его как копье.
Дрожало оно, норовя скукожиться, но Эрхаан не позволял, от натуги обливаясь по́том. Странное выражение накрыло лицо Аксара. Выражение, которое прежде ускользало от внимания Эрхаана. Замкнутое, голодное, не звериное, нет... упырье, черное что бездна, смертельное что приговор.
От удивления Эрхаан даже головой мотнул, словно откидывая с глаз кудри. Показалось небось, ведь выражение пропало столь же быстро, сколь себя выдало.
Погасив пламя, спросил Эрхаан нарочито небрежно:
- Чему ещё тебя учили?
И Аксар повел его в божницу. Волоски встали дыбом от сквозняка, которому было неоткуда взяться. Струйки благовоний свились в петельки.
- Ветер заклинать. Воду. После сестрица поведает, как погоду менять, землю сотрясать, зверей подчинять, из теней шить, людские мысли разбирать.
Ушел Аксар. Ушел и не разбудил. Рассудил, что так проще. Провел Эрхаан по остывшей простыни, где лежал Аксар. Снег за слюдяным окном скрадывал следы.
- Как вернусь, всё-всё тебе расскажу, и ты покатаешь меня на санках!
***
- Княжич!
Разделяющие их с Пашаче расстояние Эрхаан преодолел в пять шагов, но приблизившись вплотную застыл в нерешительности. Прядка волос выбилась из-под платка сороки. Эта трогательная деталь запала в душу. Красива была Пашаче. Родная, да принадлежащая другому.
- Княжич, - раскрыла она объятия в приглашении, и Эрхаан всё же упал в них. – Полгода вас не видела, а вы ещё сильнее вытянулись! Небось уже батюшку в росте обогнали!
- Это ты уменьшилась, - прижал Эрхаан к себе крепко-крепко, но, стоило Пашаче попытаться отстраниться, незамедлительно отпустил.
- Хозяюшка, будет медом жизнь ваша! И вам доброе здравие, княжич!
Пока Пашаче любезничала со спустившимися с крыльца Амааной и Кангыжем, Эрхаан оглянулся на тройку, которую запрягали у ворот. Яруш уже усадил в сани свою дочь и теперь махал княжичам, зазывая кататься.
Отказываться они не стали, тем более Эрхаану было неловко с Пашаче. Былая боль встрепенулась в груди. Потому распрощавшись с матушкой и бывшей нянькой пошел Эрхаан к воеводе. Кангыж пустился за ним вприпрыжку. Проводив братьев, взялись под руки Амаана и Пашаче и отправились чаевничать.
- Скоро ли срок у вас, хозяюшка? – Кивнула Пашаче на проступивший под рубахой живот княгини. Круглый и твердый что репка.
- В следующем месяце. Думаю, девочка. Я никогда столь ладно не пряла и не вышивала, как в эти снеси. Видно, будет рукодельница, - отпила Амаана таежно-клюквенный сбор из блюдца и помедлила.
Слуги меж тем унесли сундучки с подарками. Оставили только дары, предназначавшиеся княжичам: Эрхаану кинжал аларской стали, Аксару тальхарпа, Кангыжу тисовый лук.
- Вас что-то беспокоит, хозяюшка? – Подметила Пашаче. Амаана качнула головой. Слова дались ей с трудом.
- На минувшей седмице лесничие доложили, что видели в окрестностях оленя белого как снег. Муж желает добыть его на шубку новорожденному, да мне неспокойно.
- Отчего, хозяюшка? Медвежьи метки находили?
- Нет, но я гадаю на хэхэ, - сделать вдох. Хэхэ ведь могут ошибаться. - И они предрекли беду...
Неслась тройка удалая. Бренчали на лошадиных шеях ожерелки бубенцов, звенели колокольчики на расписной дуге, хомуте и оглоблях.
Мелькали вымощенные досками улицы. Красные флажки вились над торговыми рядами, не смолкали крики зазывал. Скоморохи расхаживали на ходулях, связки баранок в толпу кидали, на шиялтышах, шуварах и тумырах играли. Гоняли девки в загоне за барашками в сокыр тага – какой масти поймаешь, такой и жених будет. Катался люд с горок. Снег в кучи сгребал и ржаные колосья сверху втыкал.
Праздничное шествие преградило тройке путь. Обходили дворы Васли Кугыза и Васли Кува под треск трещоток, бой чугунных заслонок, стук ложек и шорканье гребешков. Следовала за ними свита - переоделись юноши в девок, девки в юношей. Скрыли лики за личинами, чумазые, рогатые, мочалами лохматые.
Размахивал Васли Кугыза лаптем, Васли Кувы -веретеном и куделью. Кто плохо вел хозяйство - того их свита колотила и сажей марала, а кто хорошо - того дергали за ноги с присказкой:
- Принесут овцы весной по два ягненка: овечку и барашка, - и швыряли в окна конопляного зерна.
Увязавшаяся за шествием детвора клянчила у ряженных козули. Посередь сей толкотни и гвалта одна девка пригвоздила к себе взор вышедшего из саней Эрхаана. Клубилась всклокоченная копна мраком вокруг личины с зубристой пастью, белесый блеск притаился в прорезях для глаз.
Проскакал мимо девки паренек на палке с лошадиным черепом. Его она пропустила. Побрел «медведь» - черен мех вывернутого наизнанку тулупа, - и девка к нему подступила. Когти легли на его мех. Засмеялась личина пастью.
Потемнело у Эрхаана в глазах. Земля ушла из-под ног. Громыхнули заслонки, шепот пополз по обратной стороне черепа - точно кто могилу засыпал. С испуганным ржанием вскинули головы лошади.
- Княжич? – Окрик Яруша выдернул из разверзшейся ямы. Проморгался княжич. Не было в толпе девки в зубастой личине...
В Шорыкйол не полагалось спать. Напарившись в банях, жег народ личины на кострах, хороводы водил, плясал ночь напролет. Провел в княжьих хоромах Алекша обряд «смывания лихорадки»: золой из семи печей, разведенной в воде, обмыл дверные притолоки.
- На синем море дуб стоит. На том дубе – тридцать три каракуля и тридцать три ворона. Сидят без крыл, без перьев, без ног и без кишок, без головы, без клюва и без очей. Как этим воронам по земле не хаживать, на небо не глядывать, так и роду Тоичей недугами не баливать. Заговариваю вас, хвори, уходите на горы, лесы, холмы, скалы, на боярышник!
Собралась княжеская семья за столом со своими близкими – Пашаче и воеводовой четой с дочкой. Коман мелна таяли сливочным маслом, похлебка из баранины исходила наваристым духом. Вдохнешь – насытишься.
Наготовила челядь перемечи и сокту, шурашан студня и утку с кашей, кисель и чай с молоком, уяча и корзинки с ягодами. Ритуальную кашу из семян конопли снесли предкам в баню.
Кангыж, как наелся, схватил тисовый лук и покрался по горнице. Мавва последовала за ним.
Шел ей четырнадцатый год и можно было с уверенностью заявить – отбоя от свах не будет, все пороги истопчут, все уши аршашами прозвенят.
Пригожа была Ярушева дочка. Тоненькая, высокая, кожей золотисто-смуглая в матушку. Губы - вишня, очи – Вуд Пайремская ночь. В вороной косе гремел серебряный накосник, украшенный янтарем и бусинами зи.
Поставив яблочко на сундучок, попросила Мавва Кангыжа его подстрелить. Напыжился княжич, но точно в цель попал. Тогда вытащила стрелу Мавва и положила яблоко уже на печку. Снова предложила Кангыжу попасть, а меж тем стрельнула глазами на Эрхаана.
Невдомек было Эрхаану, что Мавва видела, как он пришел с букетом под хоромы её отца, как на второе жилье залез. Не спалось ей в ту ночь, потому она сидела у окошка. Догадалась, что к ней Эрхаан собрался попасть. Отодвинувшись от окна, подождала, подождала в сердечном трепете – но княжич все не появлялся. Зато раздался удар.
Когда Мавва высунулась из окна, Эрхаан с Аксаром валялись на земле. Букетик она обнаружила поутру у крыльца. Подобрала, нежно улыбнувшись юношеской глупости, и понадеялась, что на следующую ночь Эрхаан вновь попробует ей преподнести подарок, но минула ночь, две, три, неделя, месяц, а княжич как позабыл о своем намерении. Неужто кого краше приглядел?
Да сколько Эрхаан не попадался Мавве на глаза, она ни разу не заставала, чтобы он на девок засматривался. Вечно с младшим братом, вечно в ссадинах, вечно дикий.
Эрхаан заметил заинтересованный взгляд Маввы. Оторопел, соображая, не чудится ли ему, что воеводова дочь всё на него через плечо поглядывает и загадочно улыбается.
- Идите к нам, - позвала его Мавва. На подобное не кивнуть было бы кощунством. Да прежде Эрхаан подвинулся к Варашу, воспользовавшись тем, что матушка заболталась с Пашаче и женой воеводы.
- Батюшка, - прошептал. - Я слыхал от дворовых, что вы намерены добыть оленя. Прошу, возьмите меня с собой. Зайца поймаю на варежки...
***
Солнце грузно выкатилось из-за горизонта по палевым тонам. Отбыл князь с воеводой и дюжиной гридней. Эрхаан ехал подле отца. Как завиднелась Тайга за белым полотном поля, Вараш приглушенно молвил:
- Осенью отправишься со мной на полюдье.
- Правда? – Загорелись мглистые очи. Вараш улыбнулся их счастью.
- Правда. Коли тебя привлекает воеводов удел, я поспособствую, как и твоей женитьбе. Мавва тебе люба?
Неужто батюшка заметил, как они с ней переглядывались? Или кто ему доложил, что после трапезы они в сенях целовались?
Вышло слюняво, а со стороны Эрхаана ещё и кусаче. Мавве не понравилось. Эрхаану, впрочем, тоже, но он сделал себе мысленную зарубку расспросить у Миноша про поцелуи, ведь они оказались сложным делом. С Маввой же они рассудили, что для поцелуев им чего-то пока не достает.
Молчание Эрхаана Вараш понял по-своему.
- Давно мы с твоей матушкой размышляем над партиями для тебя и твоих братьев. У Земовита дочка есть, Божана, у Синеуса и Трувора из Ладорского княжества Сигрид и Хельга. Божану я бы сосватал Аксару для укрепления государства, а Сигрид тебе. Про Кангыжа пока не решил. Авось Пржемысл Мазовский обзаведется дочкой. Так мы со всеми соседями сочлись бы браками. Ну, сын, - подначивал. – Хочешь Ладорскую невесту? Ежели у Синеуса и Трувора не появится сыновей, то на княжение тебя призовут.
- Но разве не Ингерда покровительствует Ладорскому? Она бы предпочла Аксара.
На это Вараш хмыкнул.
- Тогда Земовитова будет твоей. Или всё же Мавва, коли надумаешь. Яруш не откажет. Я не собираюсь тебя принуждать. Дух у тебя вольный, сердце мятежное. Этим ты в мать. Какую долю ни изберешь, я всему рад, но ежели дам совет, прислушайся.
- Хорошо, батюшка, - даже целоваться с Маввой было менее неловко, чем толковать про женитьбу.
Благо Тайга нависла обглоданным скелетом. Перекинулся Эрхаан. Стелились дыхания. Вороньи стаи взмыли граем. Покатился лай – лесничие подняли зверя.
Яруш с князем встали на границе поляны, круглой что пятак. Гридни выстроились от них по обе стороны.
Эрхаан рыскал неподалеку, и поиски его увенчались успехом. Заяц – белая шкурка, обдирал кору с кустарника. Ветер струился стеклянными потоками, безмятежно смахивая с шапок крон снежинки, но стоило Эрхаану выскочить из засады, ветер подцепил его что крючок рыбу.
- Бра-а-тец, - дохнул, проведя по загривку. Вздыбилась шерсть. Рыкнул Эрхаан, развернулся.
Не было здесь брата и быть не могло! А лес сделался чужим. Прозрачный, в нем нельзя было спрятаться, да что-то незримое скакало в вершине.
- Бра-а-а-те-е-ец, - подражало голосу Аксара. Противоестественный страх подтачивал лапы Эрхаана. Качались деревья. Черное и белое, белое и черное.
- Бра-а-а-те-е-ец, - стучали ветви. Ветер вдруг швырнул снег в морду.
Клацнул Эрхаан челюстями. Скрип раздался совсем близко. Схоронилась Чодра Кува в корнях ели, и прежде не видел волк подобного первобытного ужаса в очах жены Чодра Водыжа. Приложила она палец к своим губам. Крик разбился вдребезги над лесом.
Пурга ослепила князя, налетев что ястребом. Промахнулось копье. Утек белый олень из-под удара. Пустился за ним в погоню Вараш. Пустился за Варашем в погоню Яруш.
Гридни не поспевали за ними. Спотыкались их лошади, а лес принялся раскручиваться мотком сукна. Будто не скакали гридни, на месте топтались. Уже было не разглядеть ни Яруша, ни Вараша. Стук и треск нарастали визгливым хохотом.
Злорадствовал ветер. Кружил. Плясал. Кликали дружинники, но ответил им не князь или воевода. Ответил им монотонный стон боли...
- Пшел! – Яростно щелкал кнутом Яруш, подгоняя своего мерина, пытаясь не упустить князя из виду, как, охнув, врезался в нагую девку, возникшую из ниоткуда. Да точно не на человека налетел, а на дерево.
Брызнула кора, от хруста внутренности в узел связались. Взревел мерин, вращая выпученными налившимися кровью очами. Кости пробили его раскуроченную грудь, в облака нацелились.
Все плыло перед очами вывалившегося из седла Яруша. Держась за голову, кое-как он сел. Не было девки – осина стояла, и на её стволе висели лохмотья лошадиной шкуры.
Стрела ранила оленя в бедро, но зверь даже не запнулся. Наложив на тетиву новую стрелу, прищурился Вараш, и ураганный ветер вновь обрушился на него. Закрылся Вараш рукавом, поводья натянул.
Послушно встал под ним жеребец, тряхнув гривой, а ветер сбил шапку с головы князя, кругом вспорхнул и за деревьями спрятался, играясь. Сдуло оленя что былинку, как и княжьих спутников.
- Что за дела? – Пробормотал в недоумении Вараш. Олений след же звал алыми лужицами. Помедлив, пустил коня легкой рысью Вараш.
Петляла кровь, круги выписывала, плясала. Березы средь деревьев затесались, запирая прутьями клети. Очи их бездонные не моргали. Недоумение сменилось дурным предчувствием. Не звериный след князя вел. Волшба!
Стоило Варашу так подумать, стоило вновь остановиться и было направить коня назад, гробовая тишина пала на лес могильной плитой. Оцепенел Вараш. Оцепенел конь. Стук сердца стал громом, дыхание – бурей. А тишину смял монотонный стон, заевший на страдальческой ноте.
Словно в кошмарном сне выхватил Вараш движение боковым зрением. Чуть повернул голову. Громадная туша чернее ночи медленно раскачивалась взад-вперед, сидя спиной к Варашу, и стенала-стенала-стенала.
Нечто мокро поблескивало в ветвях. Сглотнул князь. То кишки висели, а у мохнатых лап твари покоилась груда тел – бездыханные гридни. Не разобраться, какой кусок кому из них принадлежал, какая рука, нога, торс, голова. Вытянул шатун очередную ленту кишок, на ветви повесил, не прерывая своего надсадного стона.
Нет. Это был не шатун.
Сбилась плешивая шкура складками, копошились в ней опарыши. Куда больше было лап у твари чем четыре. Запах гнили залепил нос князю.
Дух. Нечисть.
А тишина вдруг сломалась снегом, хрустнувшим под копытом Варашского коня, переступившего с ноги на ногу в страхе. Оборвался стон твари.
В следующий миг встал на дыбы жеребец. В мгновенье ока очутилась тварь подле него, ухватила за шею длинными пальцами, на Вараша кокетливо взглянула и осклабилась с садистским утешением рядами зубов и углями глазниц. Задубевшая человеческая личина была натянута на человеческий череп, приделанный к медвежьему телу.
Серпы когтей вспороли коню живот. Пущенная стрела оцарапала щеку твари. Меч вырвался из ножен, да не рубанул.
Закричал Вараш, когда чудище опрокинуло на него коня и сверху запрыгнуло. Чиркнуло лапой по мужской груди, прошивая когтями ткань шубы, кафтана, рубахи, плоть. В сугроб Вараша отшвырнуло и вновь на него налетело, по-паучьи перебирая конечностями.
Рвался Вараш из хватки, пинался, рычал, кулаком тварь по морде ударил – хрустнула височная кость, хрустнули костяшки пальцев. Съехала личина с черепа чудища, а под ней черви оказались. Посыпались на Вараша извивающимися клубками.
Хихикнула по-девичьи тварь, выпутывая из складок шкуры дополнительные пары тенистых рук. Запустив когти в мужские бедра, подмяла Вараша под себя, тошнотворным смрадом дыша в его перекошенное лицо. Нашарив содрогающийся живот, тазовые кости вывернула, ребра выкрутила.
Сорвал в вопле связки Вараш. В глазницы твари попытался ткнуть, но щелкнули зубы, и вопль перерос в хрип. Пали откушенные пальцы в снег. Ветер потрошил небосвод. Тварь потрошила Вараша. Темнота подбиралась, или то темнело в закатывающихся очах?
Нагнувшись к вскрытой груди, втянула тварь воздух обрубком носа и заурчала, смакуя. Где там трепыхалось сердце упрямое? Поднял Вараш ватную руку. Оттолкнуть тварь. Не позволить ей...
Меч был погребен под вонючей шкурой, там же и ноги князя. Лизнула тварь содрогающееся сердце Вараша, и рык вдруг набросился на неё черным волком.
Захотел закричать Вараш, но выдох угас ещё на полпути к горлу. Захотел закричать Вараша, чтобы убегал Эрхаан, повисший на завизжавшей твари мертвой хваткой. Полосовал волк морду чудовищу когтями, вгрызаясь в сочащуюся гноем плоть.
Ниже раскаленной груди Вараша было неправильно пусто. Свет подёрнулся молочной пленкой.
Амаана, оборотница милая. Топазовыми очами мерцала в любопытстве, пока лежал он в чуме. Улыбалась ямочкой на подбородке, прежде чем уста её накрыли поцелуем. Амаана, изможденно на подушках раскинувшаяся. Кормила грудью новорожденного сына, и ничего прекрасней доселе не видел Вараш. Амаана, под боком посапывающая. Руки на её животе.
Не поприветствовать князю свое дитя. Ничего не подарить.
Сорвала с себя волка тварь, да Эрхаан вновь на неё кинулся, оттесняя от отца. Кровавая пена пузырилась на клыках, мгла очей жгла ненавистью.
Ощупало чудовище свою изорванную личину и зашлось воплем. Так вопит девица, внезапно утратившая красу. Так вопит невеста, изуродованная завистливыми подругами.
Сшибла тварь Эрхаана что тараном. Красное было вокруг недвижного отца. Вокруг него самого. Хруст. Это снег хрустел под паучьими лапами или собственные кости? Красное небо, деревья красные. Заслезились глаза, заложило нос. Безвольно запрокинула голова, когда тварь вновь врезалась в волка, принялась его перемалывать. Пустился мир в сумасшедшую пляску. Даже боль кончилась. Осталось свинцовое онемение.
Полетел Эрхаан тряпкой. Мазнув спиной по сугробу у плеча бездыханного князя, сорвался с края оврага и вниз покатился. Слезла с него волчья шкура, выпуская юношу и нож. Опять красное. Уже не дергалось и не вертелось, расплываясь перед глазами озером хлада.
Уткнулся Эрхаан в снег. Иней ресниц был багровым, как и всё в его изломанном нутре. Как и всё, что вдруг схватило его за плечо, окуная в беспросветную боль.
Захрипел Эрхаан, а в густеющем мраке над ним склонились светлые пряди – Ингерда, прежде чем порвать когтем красную ниточку картова оберега на его шее и вогнать ему в грудь его же собственный нож...
Полустерлась на боку люльки уточка, держащая в клюве горсту земли. Латаное-перелатаное наивно пряталось в сей люльке. Зарыдало, когда схватили его за пакли волос, когда всадили нож и, по-мясницки кромсая, вырезали из груди драгоценную искорку, да больно она была жгучая, чтобы поглотить. Потому заточили её в осквернённом лезвии и в рукояти боярышника. Не стала добычей - станет трофеем.
Череп с потухшими глазницами лежал на девичьих коленях. Стряхивали с него остатки испорченной личины. Не печалься, сестрица, пригожей личико тебе сошью, - похрюкивала «росомаха», наблюдая с противоположного берега оврага, как Яруш повалился на колени у распластанного Вараша, как волосы на себе рвать начал.
В немом ужасе обходили лесничие обезглавленного медведя: раздулось его брюхо от червей, торчали ребра и позвоночник. В немом ужасе обходили лесничие трупы гридней. А Зарянка вдруг залаяла у края оврага. Искалеченный Эрхаан застыл на его дне, и не было подле него заветного ножа.
Вуд пайрем – водный праздник. Аналог Купалы.