Интерлюдия: Волшба
Обучение Вороненка волшбе началось спонтанно. Разъезжая верхом на кабанчике, он терзал свирель, а заодно и Горко с Огневицей: у первого дергался глаз, вторая укалывалась иглой на каждый хлёсткий звук. В конце концов Горко не выдержал.
- Так, птенчик, - снял Воронёнка за шкирку с кабанчика, который уже и сам спотыкался, словно ему тоже опостылела свирель. – Я от твоих свистелок скоро заикой стану. Занятие тебе нужно.
- Колдовать! - Выпалил мальчонка.
- Да-да, - кивнул рассеяно Горко. Всё его внимание безраздельно заняла Огневица, отложившая гобелен и спустившая ноги с лавки, словно готовясь куда-то бежать. Или к кому-то.
Для Вороненка, которого Горко поставил на пол, её тягуче-лукавый взгляд был неясен, как и причина, по которой Горко запылал ушами. Но что было ясно Вороненку - так это, что ему не нравилось, когда его не слушали. Потому он поднес свирель ко рту, и Горко отвлекся от девицы.
- Колдовать? Сначала вызнай про волшбу у других.
- У кого?
- Рыб, Самоцвет, Белого.
- Но спрашивать это не учиться! – Возмутился Воронёнок, неуклонно приближая свирель к губам, и Горко накрыл её ладонью, не давая дунуть.
- Ты поспрашивай, а потом Огневица тебя поучит. Верно?
- Верно, - согласилась та, зависнув на краешке лавки.
- Ступай-ступай, - легонько подтолкнул Воронёнка Горко. Стыдно ему было, но, гора-матерь, не мог он, когда Огневица прожигала его взором.
На счастье влюбленных, Воронёнок не упрямился. Приложившись к свирели, пошел под её чаячьи крики по Детинцу, распугивая всех встречных.
Рыбы нашли его по эху. Возникли из полумрака синюшными образами.
- Голосишь, птенчик? – Спросили хором. – Чего это ты один одинешенек?
Поежившись, убрав свирель за пазуху Воронёнок.
- Мне про волшбу у вас узнать надо.
- Так узнавай, - и не успел оглянуться незадачливый мальчонка, как Рыбы встали от него по бокам и, подхватив под локти, поволокли за собой.
Проход к Водопадам, извилистый и скользкий от скапливающейся на камнях влаги, находился неподалеку от Купален, но, прежде чем прошмыгнуть в него, Рыбы вытянули свои тощие шейки, прислушиваясь, а затем нырнули в тень от сталагмитов.
Воронёнок нырнули с ними, потому что близнецы его не выпустили. Коса их висела пуповиной, а он был что сгусток плоти, соединивший их тела. Только мальчонка открыл рот, чтобы узнать, что происходит, как во мраке загорелись угольки глазниц.
Белух вышел из прохода и поплелся мимо Рыб и мальчонки на плохо гнущихся ногах куда-то во мрак.
- Я думал, они лишь в Стряпнице бывают, - прошептал Воронёнок, и Рыбы глянули на него как на дурака.
- Он видит сон.
- Сон?
На это Рыбы промолчали и потянули за собой, зажегши общий на всех огненный шар. Водопады грохотали так, что Воронёнок оглох, ощущая их в своей голове и что по этой голове кто-то в придачу нещадно колотил как по котелку.
Три бурных потока вырывались из стен, пенясь словно кипя, и все как один провались в огромное жерло в центре пещеры. Е идущие волнами стены пещеры, покрытые игольчатыми наростами, напоминали Воронёнку тушу морского змия с гобелена Огневицы, то черная дыра в центре была его пастью.
Бездонная, рокочущая. Угодишь в неё и даже душа сгинет. Потому Воронёнку Водопады не нравились. Зато Рыбы были от них в восторге.
- Здесь сильные чувства, - прокричала левая из них в ухо Воронёнку.
- И сильные монетки, - добавила правая в другое ухо.
- Будет тебе наша волшба, - выдохнули они вместе в лицо мальчонке.
Их волшба отпечаталась в памяти, как отпечаталась бы ладонь на водной глади. Подернулось все мыльной рябью: Рыбы отыскали наполненную водой выемку рядом с левым из стремительных потоков, Рыбы высыпали в выемку монетки и уселись от неё по разные стороны. Воронёнок тоже сел. Пуповина кос натянулась перед ним, пуповина кос не отражалась в воде, как и близнецы, и мальчик. Их образы поглотил черный камень и черная вода.
Засветились дымчато-серафинитовые жилы породы, стоило Рыбам запеть, потушив свой огонек на благо тьме. Если бы Воронёнок их не видел, то не подумал бы, что столь протяжные высокие звуки издают человеческие тела, тем паче такие нелепые. Но песнь рождалась где-то в животах Рыб, раскрывалась в их грудной клети, сплеталась в нить в их горлах и вырывалась из их ртов, как эхо вырывалось из дыры-пасти Змия.
Дотрагивались Рыбы друг до друга над лужей с монетами, и движения их тянулись, как и песня, которую они делили меж собой через пуповину косы. Мерцали очи под стать серафинитовым жилам, которые разгорались пуще прежнего, словно тоже пели, тоже дотрагивались друг до друга, завораживая своим танцем.
Небывалая радость преобразила лица близнецов, но эта радость пугала. Душная, надрывная, она вычерпывала до дна, превращая светлое чувство в концентрированный яд, пока Рыбы обводили черты - каждая своего отражения напротив, и смахивали эти черты в лужицу.
Отяжелело смарагдовое колечко на груди Воронёнка. Непомерная песнь перекрыла водопады, и Рыбы оборвали её, как и радость, доведенную до пика. Одновременно хлопнули по луже ладонями, запечатывая в ней чувство.
- Для Лапушки, - просипела сорванным голосом левая Рыба, когда они покинули Водопады. – Она грустит после празднества.
- Хочешь испытать радость этих монеток? - Просипела правая Рыба, подкидывая мешочек с извлеченными из лужицы монетами, и Воронёнок помотал головой. Его мутило, а Рыбы волокли его в свою палату.
Мальчонка ожидал увидеть в ней обглоданные косточки, но к его удивлению палата Рыб была чистенькой, хоть и темной. Три свечи таяли огарочками, однако их скромного света хватило, чтобы разглядеть – палата была выложена смальтой синих и зеленых оттенков от пола до потолка. Воронёнок с Рыбами будто очутились в стеклянном сосуде под водой.
Пока мальчонка пытался прийти в себя, Рыбы сгребли монетки из своих запасов и принялись совать их Воронёнку в руки.
- Эти тоже зачарованы так, чтобы тот, кто услышит их звон, испытывал какое-то чувство – страх, горе, счастье, всё, что мы захотим. Радость ты видел.
- А эти заколдованы на порыв что-то сделать, самому или с собой. Или с кем-то.
Воронёнок не нашел у монет внешних отличий, а Рыбы, заметив его состояние, обнажили ряды зубов в плотоядных ухмылках, которые пугали мальчонку.
- Даже память могут помутить. Думаешь, почто никто не помнит тех, кого мы утопили?
- Думаешь, почто никто их не ищет?
Вороненок улепетывал из палаты близнецов так, что пятки сверкали.
- Они пошутили, - заверила его Самоцвет, когда мальчонка, влетев к ней с Белым, повалился на подушки и поведал о поручении Горко и том, что Рыбы творили нечто необъяснимое у Водопадов. Что именно они творили, у мальчонки не получилось вспомнить.
Слушая сказывающего прерывающимся голоском мальчонку, Самоцвет погладила его по волосам, чтобы он хоть немного успокоился, а после угостила киселем и пряником. Кисель был сладким, пряник соленным, и Воронёнок начал чувствовать себя живым, а не утопленником, который сбежал со своего утопления.
- Зачем они так пошутили?
- Возможно им понравилось, какой ты уставший. Значит, смотрел внимательно. Они, знаешь ли, обычно свою волшбу никому не показывают.
На это Воронёнок довольно замычал. Колыхались отрезы тканей, сновали по ним всполохи от драгоценных камней. Крышечки глиняных фонариков были испещрены узорчатыми прорезями.
- Они правда никого не едят?
- Что ты. Их задразнили в детские года, потому они слухи о себе и пустили, чтобы к ним не лезли.
- А твоя волшба какая? – Спросил Воронёнок с набитым ртом. Самоцвет нахмурилась от того количества крошек, что он ронял на её подушки, но не упрекнула.
- Я заговариваю камни, как Рыбы заговаривают монеты. Единственное различие между нами – Рыбы колдуют со звоном монет, а камни уже сами по себе наделены волшбой. Наденешь одни украшением и будешь казаться красивее, другие наведут морок на встречных, третьи вызовут у тебя вещие сны. Каждый камешек к своему тяготеет. Мое дело услышать их желание и огранить его.
- Я с перьями вожусь, - произнес Белый, стоило жующему мальчонке перевести на него взгляд. Устроился юноша за отрезом шифона. Прилаживал перья к нитям, чтобы добавить их к уже висящим под потолком.
Для Воронёнка было большой удачей застать юношу и девицу в их палате, ведь куда чаще Самоцвет бывала у Кузней, трудясь над очередным камнем, а Белый в Птичнике, дорогу к которому мальчонка вовсе не знал.
- Как-то взял себе имя Аист, да оно не прижилось, - тем временем сетовал Белый. - Никто аистов кроме меня не видел, потому я остался Белым. Про волшбу же... могу наворожить, чтобы перья запоминали звуки и беседы и после повторяли их по моему велению.
Иволгу Воронёнок застал за рукоделием.
- Горко и Огневица тебя спровадили? – Догадалась она, когда мальчонка растянулся подле неё на ковре. За ухом у него торчало перо. - А я говорила за ними не увязываться.
- Не спровадили, - подкинул Воронёнок перо, и то запорхало в воздухе, каркая. Вытащил мальчонка из-за пазухи свирель, в сторонку отложил.
Пересказывать Иволге случившееся, было лень, поэтому Воронёнок, перевернувшись на живот, принялся разглядывать бусины в её шкатулочке: халцедон, кварц, нефрит, агат и яшма. Крупные, точно ягоды, и мелкие, точно крупа.
- Что ты колдуешь?
- Ничего. Просто бусы. Я, кроме как показывать картинки на опаловом блюде, ничегошеньки не умею.
Поджав губы, запустил Воронёнок в бусины пятерню.
- А из горы только в ритуал выходят?
- Да. Когда гора позовет.
- Как она зовет?
- Сложно описать. Словно к груди цепь прикуют и потащат.
- А Белухи наружу ходят, когда им заблагорассудится?
- Они охотятся по велению горы, чтобы всегда было съестное в Чертогах.
- Почему за ними не проследить?
- Кто-то пробовал. Закончилось плохо. Часть детей потерялась, а кто чудом вернулся, рассказал, что их поступок прогневал гору, потому она пути им спутала. Гора отпускает на ритуал. Без него нечего и пытаться. Понял?
- Угу. А гора всех выпустит?
- Кого-то отпускает в их первый раз, кого-то через пару лет.
- Как гора выбирает, кого сразу отпустить?
- Наверняка, судит, кто лучше смыслит в чарах и проступков не совершает.
- Но я не смыслю в чарах, - удрученно протянул Воронёнок, сев. – Хотя мне уже пять!
- Пять. Но ты за этим к Огневице. Я даже с огнем худо-бедно, а она мастерски им владеет.
- Ещё как владею! - Когда подкралась? Взлохмаченная, разнеженная. Прежде Воронёнок её такой не видел, а она обхватила его поперек груди и приникла щекой к его щеке.
- Самое незамысловатое – сманить пламя свечи на ладонь. Когда сможешь проворачивать это без осечек, то покажу, как раздувать собственное пламя.
- И создавать огненные шарики? – Ой, как шарики Воронёнка занимали, особенно когда Огневица пускала их в салки друг с другом играть.
- Даже больше! Но займемся свечой. Ты только не хнычь. С наскока ни у кого не получается.
- Не буду! – Поклялся Вороненок, напустив на себя важный вид, и ладонь Огневицы накрыла его сердце.
- Может показаться простым, да не так-то это просто. Перво-наперво отчисти голову от мыслей. Пусть станет пусто, как у Горко, - и помедлив, спросила. – Пусто стало?
- Ага.
- Не смейся. Точно пусто?
- Точно-преточно.
- Расслабь руки, ноги, тело. Ты горячий воск, вот-вот на пол стечешь. Как гобелен гнешься. Даже в рулон скатать тебя можно. Ну-ка, мягкий ты? – Пощупала плечи, бока, колени мальчонки. Тот хихикнул от того, что ему стало щекотно.
- Ага. Я воск!
- Т-ш. Прикрой веки, но щелочку оставь, чтобы видеть огонек. Внимай потрескиванию фитиля. Внимай шороху, с которым растопленный воск скатывается по свече. Различай цвета, на которые распадается пламя. Живое оно, говорит с тобой, тихо-тихо, ведь это свеча, но не обманывайся. Даже крохотный огонек способен обернуться бедой, потому будь учтив, не дави. Ты свеча, ты пламя. Ты колышешься вместе с ним.
Не сводил Воронёнок взора от огонька, незаметно для себя начиная покачиваться. Покачивалась и Огневица. Истома капелька за капелькой разливалась по телу. Огонек, тьма ресниц и шепот.
- Почувствуй, как огонек держится за фитилек что синичка за веточку. Помани ласково-ласково, посули тепло, что у тебя внутри, направь его в свою ладонь и пригласи без слов. Пусть перескочит огонек с фитиля, не боясь потухнуть. Ты подпитаешь его чарами.
От напряжения у Воронёнка заложило уши. В груди как жаровню добела раскалили, а на ладони вдруг заискрилась звездочка. Заискрилась и под испуганной «ой» погасла. Вскинул брови Воронёнок, сморщил нос.
- Ты обещал не плакать, - напомнила ему Огневица, и мальчонка кивнул. Да спустя миг уткнулся в колени Иволги.
- Ну что ты. Хорошо получилось, а в следующий раз получится лучше, – утешила она его.
Скручивалось в канаты дикое пламя. Танцевала Огневица в саду, и косы её развевались лентами, а песнь рокотала пожаром. Смальта множила блики.
Тонул Горко в бушующем океане Мастерской с улыбкой благоговейного обожания, пока Огневица выпускала на волю свою волшбу, пока разворачивала её в полную силу. Звенели поневы, и не было среди их монет Рыб.
Цвели, слезясь, топи очей. Не воплотить было Горко красы, что обдавала его лик жаром, проникая в легкие и оседая пеплом на подпаленных ресницах.